Уйти в историю

Доживаем этот май в режиме «доброй ссоры». Официально не поругались, но существуем в разных вселенных. Гришин продолжает свой труд подвижника, проявляя свежие фотографии и отвозя их «кому надо», то ли Элиным друзьям, то ли подпольным корреспондентам «Вашингтон Пост», — хотя кто сказал, что не могут быть одни и те же люди? Разбираться в этих тонкостях у меня времени и желания нет, когда на носу очередная сессия. Часы уединения теперь трачу на приведение конспектов в порядок, а стипуху — на подсолнечные россыпи, основной источник калорий, заменяющий сигареты. Чую, в июне моей голове придётся соображать за двоих. У всех своя роль в этой жизни. У Володьки — Элиного хроникёра, у меня — вытаскивателя бегемота из болота. Правда, больший груз ляжет на плечи Наташи, она ж его однокурсница. Кстати, давно мы с ней не виделись, даже забыл как-то, что она вообще претендовала на какую-то особую роль в Володькиной жизни. Понятно, что с прошлого раза я утратил остатки её доверия, и впредь она будет все вопросы решать с самим Гришиным. Посмотрим, как ей это удастся, когда он такой… Только повздыхает и поохает. А он останется в своём царстве чёрно-белого абсурда и вонючего проявителя. Однажды вечером в самый разгар учебного процесса с досадой обнаруживаю, что не хватает одной мартовской лекции Короткова. Тогда профилонил пару дней, сказавшись больным, чтоб не попадаться на глаза Владилену. Авось так забудет о нашем столкновении у подвала Алика. А Володька наоборот ходил, как ни в чём ни бывало, ведь не он же, а кто-то другой дал пинка по комсорговской заднице… Теперь дыру было необходимо залатать. Для этого были свои методы. В самом начале нашей «совместной жизни» предложил ввести неписаное правило: брать по одному экземпляру учебника для наших общих дисциплин, а также при необходимости пользоваться конспектом соседа, в том числе и в его отсутствие. Володька согласился на это с подозрительной ухмылкой, смысл которой стал понятен во время первой же сессии, когда увидел его почерк. Как кур лапом, это ещё мягко сказано! — Слышь, Гришин, чё ты во врачи не пошёл? Какое тебе, нахрен, программирование? — чуть не плача, спросил его тогда. Поэтому, не рискуя залезать в тетрадные дебри, отыскиваю нужный учебник, несмотря на усугубившийся бардак в его вещах. Из середины книжки пригласительно торчит краешек бумажного листа. — Хорошо ж ты учишься, брат, впору последние параграфы читать, а у тебя и конь не валялся… Книжка открывается в аккурат на закладке. Это не конспект, не заранее заготовленная шпаргалка, а то, что не ожидаешь увидеть в позабытом учёном талмуде. Это рисунок карандашом, портрет. Не кого-нибудь, а... По коридору с гиком проносится стадо слонопотамов. Резко захлопываю книгу, почти кидаю её на стол. Меня за секунду относит к кровати. Не дай бог, случайно помял листок. Когда шум затихает, подкрадываюсь к двери. Кровь стучит в висках. По периметру никого не наблюдается. Закрываюсь изнутри, никого нет дома. Падаю на кровать, сцепив руки в замок, всем своим видом говоря отсутствующим свидетелям: «Я ничего не трогал!». Учебник грозит уголком обложки, навострённым в мою сторону. Не лезь, мол, не подходи, не твоё дело. Конечно, не моё. Но воспользоваться им я имею полное моральное право, мы договаривались! Да и вообще я не буду смотреть, нужный параграф в конце, сдался мне этот рисунок! Но строчки со своей прямотой и правильностью не могут выжечь плавные линии чьего-то карандаша из моих мозгов. Искушение слишком велико, будь я хоть сотни тысяч раз подлец после этого. В конце концов, не моя вина, что Гришин забыл о нашем уговоре! Не у меня башка дырявая, а у него! Первым делом осматриваю листок на предмет повреждения. Лежит себе спокойненько, будто был вклеен сюда изначально. Вынуть не решаюсь, чтобы не оставить вмятин по краям или, чего доброго, отпечатков. Можно смотреть, но не трогать. Как в жизни, блин! Да, всё верно: Володькин портрет. Первичный шок уступает место неподдельному восхищению. Похоже получилось, чёрт возьми! Всё знакомое, родное, с позволения сказать. Глаза смотрят в сторону. Подбородок слегка приподнят. Вдруг думается: налепить бы бакенбарды, плечи расправить, и был бы вылитый Пушкин из маминых учебников! Да зачем? Портрет и так хороший. Что уж говорить, натура правильно выбрана. Гришин в этом плане находка. Словно своими глазами вижу, как карандаш скользил по линии профиля. Как художник старался, вырисовывая пряди волос. Или заштриховывая щеку, которая получилась, как живая, так и тянет прикоснуться. Видно, что он прям тащился, и от — как это правильно называется? — натурщика, и от своего мастерства. Талантливо! Работа профессионала. Но кто он? Или она? Справа в углу какой-то витиеватый росчерк и дата. Неосторожно оставленная улика. Начало этого года. Значит, не Эля, слава богу! Тогда кто? Мелахберг, что ли? Хотя это совсем не в его стиле. Его больше привлекает полевая работа, а не ручная. Наверно, всё было вот как. На очередном сабантуе (читай: шабаше на Патриарших) был кто-то из общих богемных знакомых, не вылетевший из художки после первого осмотра, умеющий держать карандаш в руке. Вот и Володька не утерпел и упросил себя изобразить. Кто б такой возможностью не воспользовался? Должно быть, передовики нонкорформизма жутко оскорбились обращением к живому человеку, современнику, а не к отвлечённым понятиям. Хотя нет, наверно, так слёту незнакомого человека не попросил бы, постеснялся. Да и, зная тамошние посиделки, там все должны быть пьяные в хламину или обгашенные, не до рисования. Да и вообще в январе Володька возвращался после этих визитов куда адекватнее, чем в прошлом году. Трезвый, как стёклышко, даже просветленный. Наверно, родители поучили морали в Ленинграде. Вот что поездка домой животворящая делает! Нет, тот, кто это нарисовал, много Володьку наблюдал. Знает его, как облупленного, не шапочный знакомец, не случайный человек в его жизни… Совсем не случайный, если эта такая тайна, их общая тайна. Ведь портрету уж скоро полгода, а Володька его так никому не показал. Другой бы хвастался, распираемый от гордости, все уши бы прожужжал. Это же не Элина акция, где все причастные рискуют попасть под милицейский колпак. А наоборот, почти что естественная вещь… Неужели всё-таки Мелахберг? С чего бы ему поступаться принципами ради хотелок Гришина? Неужто они такие уж прям друзья-передрузья? К нему я тоже ревную теперь? А ведь и Эля, и Наташа были ни при чём, когда в том году Володька припёрся домой довольный, как Васька, нализавшийся сметаны. А что, если и он тоже, как все мы, пал жертвой Володькиной иудейской красоты, и всё и закрутилось? Ведь чего там сложного? У обоих руки есть да и всё остальное… Блять, подумается же такое! Совсем у меня мозги набекрень стали с этой художнической историей! Какая глупость! Озабоченный стал, будто Аликовых кассет пересмотрел. — Уйди отсюда! — приказываю Гришину, будто у рисунка внезапно отрасли ноги. Кладу книгу назад, будто это поможет прогнать морок посторонних мыслей, плашмя падаю на свою кровать. Хотя почему же глупость? Сейчас способен поверить в самую невероятную теорию. Нравы у них там почище наших общажных, на уголовный кодекс смотрят сквозь пальцы. Эля уж точно. Почему бы и Мелахбергу не «согрешить» или хотя бы попытаться? А лучше средства для подката, чем портрет, и не сыщешь! Как же ещё художнику ухаживать? А потом дома, за закрытыми дверями, никто и не узнает… Утыкаюсь носом в подушку, издав короткий вопль. Стыда в нём меньше, чем простой человеческой зависти. Дурак я, дурак! Должен был сразу догадаться! Ведь не из-за веточек и французских философов они друг к другу прикипели! Чего ж тебе здесь не хватало, Володька?! Что ж ты думаешь, я не смог бы?! Ну конечно, Мелахберг Юпитер, а я бычок, сбежавший из своей деревни, хоть и с очками на носу! Куда уж мне?! Самому себе хоть не ври, Лядвин! Чего ты там «смог бы», даже по пьяни, сдуру? Ты б и шагу бы не сделал, ждал бы, когда за тебя всё решат. Разве не так? Разве не так было со Светой? Так с чего бы тут всё было иначе? Даром что Володька тоже парень. Никакой разницы, на самом деле. Но что бы там ни было, — если вообще было? — то явно только раз. Или нечасто, но не так уж серьёзно. Мелахберг не смог Гришина удержать, раз тот опять увязался за Элей. Хотя с ним, видимо, ему было бы гораздо проще. Статья не столь тяжелая, чем всё то, что может породить Элина больная фантазия! Видать, Володька не так легко смирился с его недостатком, единственным, но существенным. Ну, извините уж какой уродился! Даже немного обидно за нашего брата. Всегда-то мы в проигрыше, со своей мужской дружбой, как её не назови. А им все стихи и песни, ради них битвы и подвиги, из-за них скука и тоска. Какие б они ни были буйные. Потому что так правильно, так задумано природой. — Дурак ты, Гришин! — говорю в потолок, — А я и того хуже.

***

Даже зачётная неделя никак не втискивает Володькину жизнь в приемлемые рамки. Однажды утром уходит раньше меня, не сказав ни слова. На консультации по матанализу его в тот день не было, точные сведения от Наташи. В общаге его не видели. В комнату ни он, ни кто-либо другой не заходил, никаких следов, в том числе сборов или, чего доброго, обыска. Вопросы вертятся в голове, но предэкзаменационная усталость сильнее, и я совсем не по-товарищески засыпаю, не дождавшись ответов на них. Просыпаюсь в полном одиночестве, но сразу понимаю, что Володька здесь всё же был, заметно по смятой кровати, которую не удосужился застелить. Видимо, пришёл, когда я уже заснул. Прокрался тихо, что редко ему удаётся, а наутро опять куда-то слинял. Ну не призрак же это был, в самом деле? И не дух Леоне? Нет, рановато нам ещё вызывать батюшку! Лучше б Элино обиталище посетил, больше б проку было! Через день, в самый канун экзамена та же картина. Наташа ходит мрачная, будто Гришина уже попёрли из Бауманки. Вызывается проводить меня до метро, но нарочно шагает медленно, пропуская знакомых вперёд. — Положение очень серьёзное, — говорит тихонько, но торжественно, словно мы в фильме про разведчиков, — Астахов опять вызывал меня, спрашивал, как Володя планирует сдавать сессию, будто мне это может быть известно. Пришлось поклясться всеми святыми, что завтра он будет на экзамене, как штык. Но, по-моему, он мне не поверил. Я сама себе не поверила. — Наташ, он же не совсем дурак, ему есть, что терять. Должен прийти. — Не уверена. Произошло что-то очень серьёзное, даже страшно представить, что именно. С минуту молчим. — Астахов сказал ещё кое-что, — добавляет, понизив голос, — Володю видели с ней, — слова даются ей нелегко, — той художницей, не знаю, как её назвать. Помнишь, он нам рассказывал о каких-то своих новых знакомых? Краснею, она делает вид, что не замечает. — Негодяй Владилен — более крепкого словца Наташа и в жизни не произносила! — уцепился за этот случай, как пиявка. Раздувает его, хотя сам толком не знает, в чём там была роль Володи. Говорят о каких-то фотографиях. Я сказала им, что он ни с какими художниками он не связан, наверняка просто шёл мимо в праздничный день и сфотографировал её… Пристыжённо смотрю на носки своих ботинок. Она вдруг крепко хватает меня за руку. — Мы должны его спасти, Серёжа! Теперь или никогда! От киношного пафоса момента аж поперхнулся. — Что мы тут с тобой можем сделать?! Он же, ты знаешь, какой. Упрётся и никого не слушает! — От тебя требуется немного. Поймай его сегодня у вас, в общаге, припри к стенке и убеди, что завтра кровь из носу он должен быть в институте! Сделай что угодно, хоть свяжи его, но чтобы он завтра пришёл! Это последний шанс, другого точно не будет! Смотрю в её донельзя серьёзные глаза, но решимости не чувствую. Робко спрашиваю: — Ну придёт он завтра, хорошо. Но потом-то что? Он в этой теме по уши увяз. — Об этом не беспокойся, это уж не твоя забота, — отвечает резко, будто вбивает гвоздь. Моргая от неожиданности, смотрю на неё, как баран на новые ворота. Она отворачивается и шагает дальше, не удостаивая пояснениями, да так резво, что вынужден рысцой её догонять. Смягчается только, когда прощаемся: — Очень прошу тебя, Серёжа, пожалуйста! Ради Володи! — и опять смотрит в глаза, благословляя на великое дело. — Ради Володи… — повторяю вслух, когда она пропадает в толпе.

***

Свобода действий, милостиво предоставленная Наташей, как ни странно, ставит в тупик. Идею физического принуждения отверг сразу. Конечно, кое-какие навыки остались с той поры, когда в библиотеке пацаны набрели на пособие для пограничников, как стреножить нарушителя обычным ремнём, и незамедлительно провели соответствующий эксперимент над несчастным Пашкой… Но то была всего лишь шутка, а здесь другая ситуация. Не приедет же Астахов к нам в общагу, брать Володьку тёпленьким? Нравоучения давно дискредитировали себя, доказав свою полную бесполезность. Брошюры типа «Как пробудить в ребёнке интерес к учёбе» под рукой не было, все остались на маминой полке дома в рубрике «Прогрессивная педагогика». Ну ладно, будем импровизировать. Главное день простоять да ночь продержаться. Для этого выпил три стакана наикрепчайшего чаю, о чём вскоре пожалел. К счастью, пока отлучался в уборную и в душ на скорую руку, Гришин не вернулся. Поскольку темнота за окном сгустилась, перемещаюсь в кровать. Будильник уже завёл. Для убийства времени хочется чего-нибудь не из нашей технарской оперы, а художественного, развлекательного. Преждевременно пожелтевшее «Знамя» на Володькиной тумбочке как раз подходит. Пролистываю стихи, останавливаясь на прозе. Окончание романа, это жаль, терпеть не могу читать и смотреть с середины. Но предыдущего номера нет… Рассказ от имени героя, поэтому больше похож на непрекращающуюся истерику. Хотя он будто бы светлый ум, инженер или что-то вроде этого, но занят философствованиями и признаниями в собственных мазохистских наклонностях. На него накинулись разом три каких-то бабы, все обозначенные гласными буквами, до сих пор носящие чулки, даже в прекрасном мире будущего. Всё, как всегда: одной он заделал ребёнка, по второй сходит с ума, а третья его хочет, и читателю это понятно, а герою нет. Так, ясно, кто из нас вторая и третья, непонятно пока, кому отведена первая роль… Маленький Володька ещё для этого! Герой разрывается между любовью к революционерке, сеющей «новое, невероятное, невиданное», и детской любовью к Благодетелю. Это если б Володька серьёзно выбирал между Элей и Горбачёвым. Нет, не актуальная притча. Мы уже давно ни во что не верим и никого не любим. Ищу конец, посмотреть, до чего они доигрались: «Когда из-под Колокола стали выкачивать воздух — она откинула голову, полузакрыла глаза, губы стиснуты — это напомнило мне что-то. Она смотрела на меня, крепко вцепившись в ручки кресла, — смотрела, пока глаза совсем не закрылись. Тогда её вытащили, с помощью электродов быстро привели в себя и снова посадили под Колокол. Так повторялось три раза — и она всё-таки не сказала ни слова». К горлу подкатывает комок, воздуха не хватает. Гадость-то какая, чего только не печатают… Вдруг перед глазами знакомая картинка: женщина бьётся в стекло, как птица, а человек в шляпе, не шевелясь, смотрит сквозь неё… Нет, Володьке этого читать нельзя! Вскочив с кровати, пихаю журнал в ящик своего стола. Не церемонясь, наверняка немного помяв. Ложусь, как-то злобно гася свет у изголовья. Кто дал ему это?! Придурки, блин! Ничего, захочет назад получить, припрётся. Тогда я ему или ей всыплю по первое число. Надеюсь, Гришин не успел дочитать до конца. Смотрю в потолок. Там всё прекрасно, не то, что в жизни да в журналах! Тишь да гладь, только отблески фонарного света и худосочная тень от сдохшей герани. На что она похожа? Не знаю, у меня всегда было плохо с описаниями природы, как бы мама ни билась. Даром что в деревне вырос. Вдруг вспоминаю батин фонарик, который он бережёт, как зеницу ока. Эх, сюда бы мне его! Входит щас Гришин, абсолютно невменяемый, а я как вскакиваю, свечу ему в рожу и строго так: «Когда и где Вы родились?!». Пришли, мол, за ним чекисты-хранители, прощайте, мама с папой! У него сразу б дурь повышла. А может, и душа, сначала в пятки, а потом вон, в окошко. Нет, граждане, не читайте перед сном советские толстые журналы! Больше ничего подумать не успеваю. В коридоре раздаются шаги. Он, больше некому. И точно, дверь открывается, входит, устало шаркая ногами — лифт в ремонте. Закрываю глаза, хотя чувствую дрожь под веками, но всё равно в темноте он не заметит. Кажется, что воздух звенит. Неприятно саднит в левой подмышке. Идёт уверенно, безошибочно. Кровать дважды скрипит под лёгким и более внушительным весом. Приоткрываю один глаз. Лежит поперёк кровати, как шпала. Не раздеваясь, как есть, не сбросив груз прожитого неведомо где дня. Далее начинается пытка. Он молчит, вперя глаза во тьму. У меня предательски затекает сразу всё, руки и ноги, но пошевелиться страшно. Не то он поймёт, что я не сплю. Хотя это и так должно быть понятно, раз не храплю, на спине-то. Но ему всё до лампочки. Тут хриплый знакомый голос: — Гнилая картошка хотя бы растёт из земли. Не улавливаю сути слов, думая лишь о том, что это разрешение пошевелиться, мне тоже можно пошуметь. Нарочито соплю носом, переворачиваясь на живот и закрывая глаз. Он опять молчит, как рыба. Но я благодарен ему и за эту крупицу бреда. Опять у него картофельная фаза, как после Элиного дня рождения в «Метрополе». — Молчи. Это он не мне, я ещё не сошёл с ума и не думаю вслух. Снова мычит что-то неразборчивое. Так, вроде бы не страшно, я с таким уже сталкивался. Продумаем план действий. Сейчас будто бы просыпаюсь, бубню, чтоб спать не мешал, даже не вставая, а там… Вдруг над самым ухом страшный грохот. Вместо слов на вдохе из меня вырывается неприличный удивлённый всхрюк. — Молчи, сука! — кричит пронзительно, как ребёнок, готовый разразиться рыданиями. — Володька! Гришин! — это кричу уже я. Поднимаю голову, одной рукой надевая очки. Он потерянно пялится на опрокинутый стул, будто разбил любимую мамину вазу. Надо б собрать черепки и повиниться, либо бежать, куда глаза глядят. А он стоит, как окаменелый. Под одеялом тепло, а я дрожу. Горе ты моё луковое, что ж ты с собой сделал?! Володькино тело возвращается в горизонтальное положение. Угомонился, кажись. — Володька… Гришин… — зову шёпотом, вылезая из кровати. Молчит. Присаживаюсь рядом с ним. Прям египетская мумия, лицо — неподвижная маска, только белки глаз блестят. Последний крик, видимо, исчерпал все его силы. Что ж, это и хорошо, будет проще его уложить. Но небольшая помощь не помешала бы. — Володька, слышь, чего говорю? Кончай ты с этим, сколько можно уже? Сидишь тут, сам с собой базаришь, не спишь и другим не даёшь. Что у тебя завтра? — Что? — не глядя на меня. Ответил на поставленный вопрос, уже хорошо! Значит, разговор можно наладить. — У тебя матанализ завтра, а ты ни дня не зубрил. С Наташки сдуешь? — Ага. — Хорошо ты устроился! Даже я твоё расписание знаю, лучше чем ты. Голова, как на шарнирах, поворачивается в мою сторону и презрительно бросает: — Нихера ты не знаешь. Раньше меня бы это оскорбило. Но не сейчас, когда мы оба, как выжатые лимоны, задолбанные своими ролями в затянувшемся спектакле. — И слава богу, — говорю еле слышно. Он молчит, смотрит на меня, будто хочет доглядеться до самой сути. — Ты прав, слава богу, — выдавливает он из себя, а у меня сжимается сердце. Он бы, наверно, всё отдал, чтобы стать своим отцом, мной, Мелахбергом, Лавриком, Владиленом, Астаховым, кем угодно, только не самим собой. Да только шкуру с себя не сдерёшь. — Ладно, тебе надо лечь, завтра поговорим. Расстёгиваю пуговицы его рубашки, он даже отлепляется от стены, позволяя её снять. Безвольно ложится обратно, пока вожусь со шнурками, а потом пуговицами на брюках. Пальцы даже не дрожат, обстоятельства не те. Хочется быстрей, не чтобы дотянуться до него, а чтоб скорее это всё прекратить. Развешиваю его шмотки на поднятом стуле, аккуратно, стрелочка к стрелочке. То-то он удивится с утра! Теперь такелажные работы, перевернуть его, как надо. Он морщится, не открывая глаз. Между бровей залегла складка. На нём только майка и трусы, прям мой брат-близнец, за вычетом головы. — Давай, завтра вместе встанем, поедем. Ещё посмотрим, допустят ли тебя. Но они должны тебя увидеть, — тяну одеяло из-под него, повторяя реплики Наташи. Ведь я же исполняю её наказ. Он неохотно меняет положение, голова уходит в тень, на свету бледная шея и впадинки ключиц. Поскорей накрываю его одеялом. На этом моя миссия вроде как закончена, но Володька ещё не всё сказал. — Серёг. — Ну чего? — стараюсь звучать мягко. — Он отказался. — Кто? — Он отказался её вытаскивать, понимаешь? Речь о ком-то неизвестном, большом и страшном, который, надо полагать, должен был спасти Элю оттуда, куда она вляпалась. А нет никаких сомнений, что вляпалась она по-крупному. — А нам надо вытаскивать тебя, будет неплохо, если ты дашь нам это сделать. — Только на него была надежда, понимаешь? Без него всё пропало. — Чёрт с ним, забудь. — Она теперь одна, понимаешь, одна, никого рядом с ней. — А я здесь с тобой, слышишь? Сам удивляюсь этому смелому «я», о Наташе даже не вспоминаю. Доносится тяжёлый вздох. Я его не убедил. — Ну-ну, не вздыхай глубоко, не отдадим далеко, — говорю бабкину присказку, — Ну, так же лучше, чем башкой стену подпирать? — Нет. Всё тот же траурный тон. Так он не заснёт, надо его успокоить. Пытаюсь подоткнуть одеяло по краям, словно я ему мать родная. Наугад погружаю руку в темноту, где теоретически должна быть его голова. Кончиками пальцев нахожу его волосы, слегка провожу по ним. Он вздыхает ещё раз. — Лучше, лучше, — шепчу, не отнимая руки. Она вновь пробегает по его волосам, скользит ниже, оглаживает щёку. Не нарисованную Мелахбергом, а живую, настоящую, ещё чуть прохладную от ночного воздуха. И мне вдруг не хочется никуда уходить. — Ну-ну, тихо, — говорю больше себе, чем ему. Потому что он нем и неподвижен, а мне наоборот хочется что-то сделать. — Ты устал, тебе надо отдохнуть, — завожу свою проклятую шарманку, нависая над ним. Слышно, как он сглатывает, разлепляя губы на вдохе. Наверно, у него пересохло в горле, и он не может возразить, снова сказать «нет». — Сейчас, сейчас, подожди, пожалуйста, — уже с головой ныряю в эту тёмную область. Ничего не вижу, но чувствую тепло его дыхания. Он здесь, совсем рядом. А как это, поцеловать темноту? «Серёжа, что ты делаешь? Ты хочешь стать преступником?» — словно бы мамин голос. «Последний шанс!», — говорит Наташа в моей голове. Завтра я передам Гришина ей. Но это будет завтра. А сейчас здесь только мы, и больше никого. Я целую его, немного промахнувшись, попав больше в щёку, поэтому коротко, слегка. Со второй попытки нахожу его губы, замираю на них подольше. Они приоткрыты, но, увы, безответны. Целую их снова, ещё и ещё, затем другую щёку, подбородок, покуда хватает воздуха. Лбом утыкаюсь ему в грудь, мотаю повинной головой. — Прости меня, Володька... И тут — его рука в моих волосах, лёгкая, успокаивающая. — Серёга, — он не сердится, ему меня жалко. — Не отвечай, не надо, я сам, — соскальзываю с кровати, грохаюсь на пол, — Сейчас, сейчас... И левая рука — ох, будет неудобно! — откидывает в сторону одеяло, которое так бережно подоткнула буквально минуту назад...

***

Спустя полчаса... Хорошо, это я нам польстил, в лучшем случае четверть часа спустя я вновь в своей кровати, вновь смотрю в потолок и считываю сигналы, подаваемые организмом. Разберём по пунктам. Во-первых, левая рука промёрзла до костей от холодной воды, но постепенно отходит. По-прежнему баюкаю её у своей груди. Прижав её к себе, как ребёнка, я нёсся, сломя голову, в душевую... Во-вторых, её правая сестра тоже приходит в норму, но от неё здорово разит хозяйственным мылом. Потому что другого нет! Ну и в-третьих, из-за этой же проклятой воды у меня, наверно, не будет детей. Потому что там всё сжалось до милипиздрических размеров, хотя только что прямо рвалося в бой, еле справился! А сполоснуться надо было, хоть чуть-чуть! Нет, так больше продолжаться не может! Пусть комсомольская организация озаботится комфортом в общежитиях. Тогда и моральный облик проживающих будет соответствующий! Но это всё в туманном будущем. Я счастлив уже сейчас. Потому что теперь знаю Володьку всего, целиком, не только облик на фотографии или на портрете, но и запахи, и звуки. Его последний вздох до сих пор в моих ушах. Но ещё дороже спокойное сопение, доносящееся с его койки. Он заснул ещё до моего возвращения, избавив нас от незамедлительного объяснения. А теперь и вовсе повернулся на бок и свернулся калачиком. Значит, всё хорошо. Ему ничто и никто не приснится, по крайней мере сегодня. А, значит, и я могу спать спокойно.