Уйти в историю

В конце недели наступает настоящее лето. Хочется на волю, к деревьям, к воде. Ведь с понедельника снова браться за науку. Судьба Володьки в этом плане решилась, когда Наташа — кто же ещё? — зазвала его на дачу. Но вы ничего такого не подумайте, к родственникам, дяде и тётке, всё чинно-благородно, целомудренно. В её духе. Прицеп в виде меня, ясное дело, им не нужен. Хотя у нас с Наташей опять вроде как дружба, но табачок врозь. Свою часть сделки я выполнил, привёз Володьку в Бауманку, чуть ли не под ручку. Когда он исчез в недрах астаховского кабинета, даже подплыла ко мне выразить благодарность. — Спасибо, Серёжа, я знала, что могу на тебя положиться. — Да чего уж там, — даже как-то приосанился, — Это было совсем не трудно. Это я тебе должен говорить «спасибо». Если бы не ты, блуждал бы в потёмках несознательности. А так человеку помог, наставил на путь истинный. Изнутри распирал наш большой секрет, который ей, с её блестящей успеваемостью и образцово-показательными конспектами, никогда не разгадать. А девчонкам и ни к чему знать всё о пацанах! Моя весёлость могла показаться подозрительной. Она недоверчиво прищурилась, но вдруг ахнула: — Ой, что это у тебя?! — Где? — На лбу. Это она про след от края Володькиной постели, в который я стыдливо упёрся лбом, чтобы не смотреть. Так и замер, пока левая рука, что называется, пахала за всех… — Ах, это! Это он меня об стол немножко приложил, когда мы не смогли с первого раза отыскать консенсус. Эту отговорку мы придумали утром совместными усилиями. Собирались в каком-то торжественном молчании, будто случившееся обрубило разом все дискуссии, готов ли Гришин к матану, что ему предъявит Астахов, кто должен был спасти Элю. Только в дверях придержал его за локоть, не глядя в лицо. — Не сердись на меня. — Я не сержусь, Серёг. — Но хочу, чтоб ты знал. Я об этом не жалею. — Я знаю. Ей-богу, я б его расцеловал — снова! — за эти слова! Поднял глаза, а он улыбается, довольный, чуть ли не смеётся. — Чего ты ржёшь-то? — сразу занял оборонительную позицию. — Да у тебя вон вмятина, — ткнул пальцем мне выше глаз. — Ох, твою мать! — растёр лоб, глядя в зеркало, — Заметно ж, блин, все спрашивать начнут. — А ты скажи, что споткнулся и влетел башкой в косяк. Хотя нет, он вертикальный, не подойдёт. Лучше скажи, что тащил меня на экзамен, а я сопротивлялся… — Ага, и ты меня лбом об столешницу шандарахнул. — Ну, совсем из меня зверя делать не надо. — Да ладно, наоборот, не сдался без боя, герой! Он засмеялся, искренне, открыто, мой прежний, мой дорогой Володька. Всё будет по-старому, мы ж соседи, нам ещё три года вместе куковать. Более того, мы друзья. А друзья приходят друг другу на помощь в самых разных случаях, ведь так? Но Наташе совсем не весело, её глаза округлились в ужасе от этой истории. — Я ж не это имела в виду, когда говорила: «сделай, что угодно». Вы, мальчишки, совсем не можете без драки? — Вот такие мы, драчуны. Да не волнуйся, он вообще целёхонький. А в моей башке сотрясаться нечему. Его слова! — Наверно, поэтому ты такой весёлый. Но это и хорошо, таким ты мне нравишься куда больше. — Слушай, да я сам себе таким нравлюсь! Обращайся, если надо будет Володьку ещё в чём-то убедить, я всегда готов принять посильное участие! Между прочим, это чистая правда, пусть и витиевато сформулированная: я бы повторил и даже лампу бы не гасил! Она сдержанно улыбнулась: — Ладно, посмотрим. — Как думаешь, сильно ему достанется? — Да нет, так только, пожурит по-отечески. Но художников ему на вид поставит, это точно. — Ну и хорошо. Его можно и нужно от них отвлечь. — Да, отвлечь, — протянула она. Вот, теперь отвлекает его, в своём Орехово-Зуево. Честно говоря, я знал, что так будет. Рассчитывать на что-то ещё было бы наивно. Немножко обидно, что она загребла жар моими руками. В прямом смысле слова. Но я совершенно не в претензии. К тому же деканат она в самом деле порядочно обработала, перетянув их на сторону Гришина. Так что по справедливости и ей причитается награда. А Володька опять поддался течению, снова попал в плен чужой инициативы. Но не из любопытства или от скуки, а из чувства благодарности. Это уже что-то иное, такое может продлиться долго. По крайней мере, уже несколько дней не слышал от него ни слова, ни намёка об Эле и даже о Мелахберге. Хотя, боюсь, эти призраки растаят не так скоро, как рассчитывает Наташа. А вот мне бы, кстати, не мешало развязать узелок, связывающий меня с прошлым. Снова суровый голос в трубке: — Алло! — Здравствуйте, позовите, пожалуйста, Свету. — Молодой человек, крайне неостроумно звонить раз в полгода и… — Мама, дай, пожалуйста, трубку. — Светлана, мы с тобой уже это обсуждали. — Мама! — Пеняй потом на себя. — Здравствуй, Серёжа. — Привет, Свет. Слушай, ты свободна сегодня? — А зачем? — Хотел тебя увидеть. В тот раз как-то всё неправильно получилось. — Да, совсем неправильно, — непривычный ледяной холод в голосе. — В общем, надо поговорить. Молчит. — Свет, пожалуйста! — Хорошо. Где? — Можно в парке Горького, от тебя недалеко. — Нет, там все слишком счастливые. Лучше я к вам приеду. А ведь в самом деле, в наш Лефортовский парк я её так и не сводил. Спустя час идём по дорожке, ничего вокруг не замечая. Мимо скачут дети, чуть не врезаясь в нас. Откуда-то несётся музыка, на стадионе оголтело свистят. Она в лёгком плащике поверх синего платья. Те же волосы до плеч, взгляд строгий, исподлобья. При встрече молча протянула ладонь и едва заметно кивнула. Наконец устраиваемся на первой свободной скамейке. Сижу, наклонясь вперёд, сцепив руки в замок. Она сидит прямо, стройная, как тростинка, смотрит куда угодно, но не на меня. — Как сама поживаешь? — Ничего, экзамены вот сдаём. — Ага. — Пока всё хорошо. Все хвалят мою курсовую по Блоку. — Здорово, рад за тебя. — Прошлый научный руководитель сначала расстроился, что я поменяла тему. Но в итоге смирился, сказал, что серебряный век мне больше подходит, чем Тургенев. — Ааа… — Перспектив больше, так вся кафедра считает. — Свет, послушай, — поворачиваюсь к ней, она смотрит равнодушно, — я виноват перед тобой. Ты мне нравилась, правда, очень. И на картошке, и когда мы снова встретились в городе, я не притворялся. Но потом понял, что мне важен ещё один человек. — Ну да. Что ж я, слепая, по-твоему? — для неё мои откровения не ценней открытия Америки, — С ноября тебе слова лишнего было не сказать, сразу сам не свой становился. Всегда ты думал о ком-то другом. — Думал. Просто не понимал, почему. А когда начал понимать, то злился на себя. А наговорил неприятностей тебе. Прости меня за это. Она потупилась, прикусив нижнюю губу. — А ещё говорил, что у вас там девчонки «так себе», — горько усмехается, — Нехорошо, Серёжа, других принижать ради такой грубой лести. Отчаянно краснею и отворачиваюсь. Не могу же сказать ей, что девчонки тут вообще ни при чём. И вдруг тихое, почти сочувственное: — Взаимно хоть? — Не знаю, — будто это сможет залечить причинённую ей боль. Милое личико вздрагивает. Видно, первым её порывом было разбранить меня, дурака, который не сберёг синицу ради журавля. Но быстро берёт себя в руки. — Что ж, тем хуже. Можешь не верить, но мне жаль. И ведь правду же говорит. Внезапно чувствую прикосновение её пальцев к моему плечу, давно забытое ощущение. — А знаешь, я даже рада. Смотрю на неё глазами по пять копеек. — Я очень боялась, что ты станешь проситься обратно. Говорить, какой был дурак… — Я этого не отрицаю. — Нет, ты был не дураком, а неуравношенным грубияном. Разные вещи. А мне бы не хотелось, чтобы ты унижался. А ты не стал юлить. Хоть и поздно, но сказал всё, как есть. Хотя сам останешься один в итоге. Это честно. — Наверно… — Поэтому я тебе пожелаю, чтобы всё у вас наладилось. — Спасибо. Но я сам в это не верю. — А ты верь. И делай что-нибудь для этого. — Не знаю, иногда бывают непреодолимые обстоятельства. — Посмотрим, — они с Наташей как сговорились! — Так что не грусти, всё ещё будет хорошо, поверь мне. — Ты, как в кино, говоришь. — Конечно, ты же меня приучил. Странно, но мы улыбаемся друг другу. — А я напросилась на практику в Ленинград, здесь в архивах Блока не так много, а там есть, с чем работать. — Это хорошо, поздравляю! — Спасибо! Так что пожелай и ты мне, чтобы всё хорошо сложилось. — Желаю! Она улыбается и встаёт со скамейки. Я — вслед за ней. Как когда-то давно, жмём друг другу руки. — Ну, пока. — Да уж наверное «прощай». — Прощай, Света. — Прощаю, Серёжа. Смотрю ей вслед, пока она не исчезает за деревьями. Теперь, пожалуй, камере на тележке пора отъезжать вниз по аллее. Прочь от меня и от Светы. Надолго, навсегда. А мой голос за кадром должен выдать финальную мораль. Это можно. Преимущественно публика будет довольна данной драмой. Ведь кто победил в нашей необъявленной войне? Тот, кто был терпелив, умел ждать и вышел на сцену в нужный момент, как Наташа. Тот, кто, как Мелахберг, спустился со своих облаков, чтобы разглядеть в Володьке самую его суть. Пойти на уступку, пожертвовать собой в искусстве ради него. Тонкая он натура, хотя я его совсем не знаю. А вовсе не мы с Элей, мнившие себя центрами вселенной, пупами земли, открывшими Володьке какой-то новый мир. Всё хотели его ослепить, ошарашить, а ведь нужно было просто быть. Быть рядом. Не позволить растерять то, что есть в нём своего, собственного. И Володька таких людей встретил. За что ж ему такое счастье привалило, которое, может, он сам и за счастье пока что не считает? Да ни за что. Потому что. Звёзды сложились, боженька с небес дал установку или ещё что-то в этом роде. Мудрёная эта штука — рспределитель счастья. Но разве и я не был счастлив всё это время? Когда лечил Володьку, когда был со Светой на чужой квартире, когда вдыхал миазмы Аликова подвала, когда…? Был, ещё как! И спасибо и на этом. А что впереди, да хер его знает. Знаю только одно, что в августе, как бы Гришин не отпирался, отвезу его к нам в деревню. У нас куда лучше, чем в этом вашем Орехово-Зуево! Ранние яблоки поспеют, будем компот варить. В лес таскаться будем. Если уж он так захочет, пусть Наташу с собой тащит или даже Мелахберга своего. Мама точно не будет против, чем больше в хозяйстве рук, тем лучше. А ночью как же? Полезет спозаранку на чердак кто-нибудь, а там… Бабка хлопнется с лестницы, а Васька вообразит себя мышью, и пиши пропало! В нашем родовом гнезде такой бордельеро?! Нет, пожалуй, прямо всех не надо! Поэтому возьму его одного, хотя бы на недельку. Но лучше, конечно, на две. Посмотрим.