Голос далёкой звезды

На ночной охоте голоса смешались в одну кучу. Оры тварей и крик более юных заклинателей раздражали слух Лань Сиченя. Гомон был повсюду, звенели мечи, звенели струны родного гуциня, звенели флейты. И больше всех в этой безумной толпе шума слышался юный глава Цзян. Никаких Цзянов не осталось, Цзян Чен был единственным выжившим, поэтому чаще всего его назвали Саньду Шеншоу. В этот раз охоту организовывал именно он, и всё, что оставалось делать — смиренно поддерживать честь клана, пытаясь не марать одеяния в крови. Всё должно начинаться и заканчиваться вовремя, как гласит одно из правил Гусу. В этот раз охота заканчивается слишком поздно и нерадивые адепты сцепились с другими адептами, а потом это превратилось в огромную свару человеческих тел. Мертвецы благоразумно держались поодаль и трусливо попрятались по самым темным ложбинам и самым глубоким болотам Юньмэна. Лань Сичень пытается вмешаться, говорит звучно, но его никто не желает его слушать. Мимо проносится пара адептов в фиолетовом и одна высокая фигура, чьи одеяния не клановые, не богатые, не искрящие изяществом. Высокий человек идет впереди и похож на Вэнь Сюя, его одеяния вымокли в крови и его лицо свирепо. Пожалуй, Вэнь Сюй мог бы ударить Цзыданем по толпе людей и выглядеть при этом довольным. Но это не был Вэнь Сюй. Саньду Шеншоу не говорит. Он кричит, что есть сил, его голос грубый, хриплый, он сам про себе почти прозрачный, похожий на лютого мертвеца в бешенстве. Но его не могут заглушить крики дерущихся заклинателей, они лишь сливаются в одну тонкую трель и замолкают совсем. Кто-то от мощи Цзыданя падает без сил. Кто-то еле способен держать глаза открытыми. Кто-то, кажется, умер. Цзян Чен высматривает Глав, чьи адепты устроили драку. Что хуже всего, от Лань Сичэня отмахиваются: — Если Глава Лань хочет помочь, то Главе Лань надо было говорить громче. Такие ситуации не для ланьских правил, — вдруг тихо заявляет ему Цзян Чен и начинает отповедь. Его не волнует ситуация, его не волнуют гневные и полумертвые адепты за спиной. Он держит одного из них за шкирку, как провинившегося пса и бросает в руки какому-то старшему адепту мелкого клана. — Если вас всех не заботит порядок, то этот позаботится о нём сам. Если вы не воспитаете своих адептов правильно, этот вздернет вас всех на Цзыдане. Если вы приходите на ночную охоту, чтобы резать людей, этот зарежет вас первым, — и всем почему-то кажется, что Глава Цзян действительно может. — Если вы так хотите посеять раздор, чтобы повторить Аннигиляцию Солнца, то этот выбьет солнце с неба над вашими орденами. Если вы не слушаете Главу Лань, то говорить буду я. Все оборачиваются на Лань Сиченя, и тот почему-то ощущает страх, застрявший в горле. В его ушах всё ещё звучит голос Саньду Шеншоу. И голос Саньду Шеншоу, который умеет заклинать одним лишь криком, придает уверенности выразить позицию, силы взглянуть на всех свысока, посмотреть на окружающих безразлично и холодно, как на действительно виноватых. — Такое поведение недостойно заклинателя. Устраивание междоусобицы, когда война окончилась совсем недавно, при этом такой жестокой и бессмысленной, — Лань Сичень запинается. Его краденная смелость кончается, но сердце всё ещё желает поквитаться с теми, кто его не слушал. — Убожество. Глава Цзян был жесток, но справедлив. Этот Глава Лань уважает. Вдруг, его сердце замирает. Лань Сичень смотрит вбок, и видит на лице недавно подоспевшего А-Яо совсем странное выражение лица. Его драгоценный А-Яо может быть улыбчивым, и очень улыбчивым, и сильно улыбчивым, но сейчас, на ничтожную долю мяо на дорогом сердцу лице отражается чистая зависть. Прекрасный А-Яо смотрит на него и Саньду Шеншоу и спешно отворачивается. Саньду Шеншоу завидует смелости Вей Усяня. Лань Сичень завидует смелости Саньду Шеншоу. Цзинь Гуаньяо завидует смелости Лань Сиченя. Никто не знает, почему Вей Усянь был таким решительным, таким голосистым и яростным, но теперь голос далекой мертвой звезды зовет не только Цзян Чена. *** Цзинь Гуаньяо — усмешка отца. Такой гадости от него не ожидал ни один заклинатель мира, никто никогда не думал, что им всем бросят Цзинь Гуаньяо в зубы и будут смеяться в Диюэ, наблюдая как этот различных талантов человек объял всю поднебесную своими руками, возлюбил, как самого себя, задушил в тумане благовоний бесчисленных курильниц бесчисленных кладбищ, которые рождались за его спиной. Они все ошибались. Они смотрели на Цзинь Гуаньяо, но Цзинь Гуаньяо был отблеском славы, драгоценностью Ланьлина, господином, распивающим вино посреди золотых палат. Цзинь Гуаньяо жил в сердцах людей, ходил по дворовым байкам, спал на ложе из слухов, наслаждаясь немыслимой роскошью и совершенно неприличной известностью человека, который убил Вэнь Жоханя и стал самим молодым верховным заклинателем. Только вот человеком, который когда-то убил Вэнь Жоханя, был Мэн Яо. Мэн Яо жил в действительности, но никогда не показывался на глаза. Мэн Яо был сокровищем матери, самым первым и самым старшим из них. Мэн Яо шагал твердо и четко, срезая путь по темным тропинкам, видя сквозь туман и смотря сквозь людей, устремляя взгляд к Небесам и думая, как бы проложить дорогу и к ним тоже, причем так, чтобы не разорить орден. Мэн Яо убивал, отдавал приказы убивать, когда-то лично брал лопату в руки и закапывал мертвых заклинателей Цинхэ Не. Мэн Яо убили в глазах всей заклинательской общественности тонкими нежными ладонями Цзинь Гуаньяо, созданными для гуциня, а не для войны. Между Цзинь Гуаньяо и Мэн Яо лежала бесконечная пропасть из бесчисленных теней, отблесков и копий. Где-то между лежал маленький А-Яо, который хотел на ручки к кому-то достойному, а к нему жался Цзинь Яо, желавший славы, признания, искренней улыбки от отца и в какой-то момент убивший его собственными руками. Ближе к самому дну покоился Мэн Гуаньяо — пашущий, как трижды проклятый и готовый натянуть струну у горла каждого, кто осмелится перечить проекту строительства смотровых башен. Когда-то он мечтал стать инженером, возводить величественные дворцы, дороги с юга на север, ирригационные системы, несущие процветание всем окружным деревням и мосты, способные пересечь желтую реку, грань между мирами. А были тени без имен. Был тот, кто ненавидел всё, что делает, и тот, кто ненавидит всех, кроме себя. Был тот, кто жаждал Лань Сиченя, а был тот, кто хотел убежать прочь, кто хотел скрыться так далеко, как только может. Был тот, кто восхищался чужой смелостью, а сам действовал мягкой рукой, а был тот, кто воспылал желанием взять в руки меч и кричать так сильно, как только можно. Был тот, кто чувствовал ворох цветных, змеящихся по венам, ярких и пьянящих эмоций и ощущений. Был тот, кто уже не чувствовал. Иногда какой-то отблеск бесчисленных мыслей и побуждений всплывал на поверхность, подобно старой лжи, и повергал в ужас даже Мэн Яо, заставляя отказываться от практичности и здравого смысла, пеплом оседая на языке, воскрешая воспоминания и про Цишань Вэнь и про привычку сжигать старое, но никогда не забывать. Мэн Яо видел чудовищный провал всей конспирации. Мэн Яо видел самое прекрасное, что только могли видеть его глаза. Его кожу опалил простой огонь, кочующий из помещения в помещение, из ободранных коморок в роскошные комнаты для гостей, его уши чуть подергивались, раздраженные треском потолка. Его бедное расколотое сознание на миг объединилось, собралось в одной точке, и Мэн Яо смог познать счастье наблюдать мир всеми глазами, каждой своей частью. Мэн Яо издалека любовался на горящий бордель в Юньпине. Его трясло. Горло совсем пересохло от дыма. Дышалось трудно, воздух был тяжелым, но внутри такая легкость, что становилось совсем не важно всё другое. Он сидел, прикрыв лицо ладонями, но даже когда веки были опущены, как наяву возникал образ горящего здания, в котором родился Мэн Яо и которое он же убил. — Надо будет сжечь Башню Кои, — и всё что могло пойти не так, пошло не так. — Мы с Феей гуляли мимо, вышло как-то плохо с вашей стороны, Глава Цзинь. Мэн Яо поднимает глаза. Свирепость и недовольство стекает с Главы Цзян, и в воздухе начинает читаться запах грозы. Той грозы, что с веселым и яростным кличем выжгла армию Цишань Вэнь и той грозы, что помогала молодому, послевоенному поколению Юньмэна успокоить мысли и заснуть беспокойной ночью. — Глава Цзинь может молчать, — Саньду Шеншоу вглядывается в даль и щурится, беспристрастно и печально смотря то на сожженный бордель, то на лицо Мэн Яо, не могущего принять вежливое и достаточно подходящее выражение лица. — Впервые вижу, как Глава Цзинь искренне улыбается и даже готов за это уступить часть вашей шкуры, которую я собирался только что спустить. Этот, кажется, понял. — Глава Цзян не боиться говорить такое мне? — Этот будет говорить, что хочет и смотреть так далеко, как только может, пока жив. Этого убить не так просто, как Главе Цзинь кажется. Даже если у этого не будет рта, он должен будет орать. Саньду Шеншоу кладет ему руку на плечо. Фея крутится рядом, плохо понимая почему хозяин и страшно непонятный двуногий, который её когда-то нашел, выглядит таким счастливым. — У Саньду Шеншоу большое сердце. Этот … благодарен. — Если бы у меня было сердце, — хмыкает. — Моё сердце решило лечь в фундамент пристани. Иногда оно беспокойно, и разум должен его держать в железной клети. Но тогда сердце долго не проживет. Этот Цзян в свою очередь переживет всех вас. Мэн Яо внутри вздыхает. — Это непрактично. — Этот сделает вид, что не видел вас здесь, а вы не проникали в мой орден. Этот стребует с вас право забирать Цзинь Лина на половину года и возмещение убытков в размере полной стоимости всего ущерба, включая оскорбление меня лично таким бессовестным поступком. — Цзинь Лина в ваш послевоенный кошмар? Четверть года, не больше. О деньгах нет смысла волноваться. — Юньмэн восстановился. Этот не хочет, чтобы мой племянник чахнул в вашем ордене. Главе Цзинь ударил в голову Юньпинский воздух. Чувствуете? Так пахнет Юньмэн, и так пахнет свобода. Главе Цзинь, как рожденному в Юньпине, стоило хоть раз почувствовать, каково это. Цзинь Лину следует почувствовать тоже. Мэн Яо чувствует гарь, пепел, благовония и сырость. Мэн Яо чувствует тонкий аромат лотосов, острый перечный запах, железистый привкус крови на языке. Мэн Яо вдруг понимает, про что ему говорят. Мэн Яо улавливал это по всей Поднебесной, но смысл был не в сочетании запахов, а в сочетании себя и места. Он продолжает сидеть на земле, поднимая взгляд на Саньду Шеншоу. — Треть года и убытки. — Половина, иначе этот рассчитает стоимость убытков так, что Ланьлин Цзинь разорится, а Глава Цзинь отсюда выйдет крайне пострадавшим. — Саньду Шенщоу так важен Цзинь Лин? — Моё сердце лютует, когда я вижу его отвратительно печальным в вашем несчастном ордене. В моём сердце есть для него место, и я его к себе приближу. Теперь Мэн Яо понимает на самом деле. Ярость и неожиданно спокойный голос Саньду Шеншоу помогают ему подняться на ноги. Дело ведь не в запахе, не в ярости и не в сердце, а в способности поместить в него что-то такое, что способно заставит слова резать металл, а камни крошится в пыль. Суть в позиции, дело в познании всем разумом целиком. — Полгода и убытки, иначе уже ваш орден рискует разориться. — С главой Цзинь приятно иметь дело. — С Саньду Шеншоу, оказывается, можно договорится. Этот ждет вас в конце сезона, чтобы обсудить цену и чтобы вы забрали Цзинь Лина. Саньду Шеншоу кланяется, но смотрит на Мэн Яо уже Цзян Чен. Благодарный, удивленный и что-то даже увидевший. *** Цзян Чен, как и обещал, приехал в конце сезона. Глава Цзинь был важен как союзник, но когда маленький мальчик с лицом А-Ли тащит показывать пруд с рыбками, становится совсем не до него. А-Лин что-то тараторит, держит его за руку и вдруг неожиданно заявляет: — Шушу очень печален. Глава Лань смотрит на него точно также, как цзюцзю на меня, когда я говорю, что в Ланьлине у него нет друзей. Наверное у шушу тоже нет друзей в Ланьлине, поэтому Глава Лань иногда приезжает. Они сейчас, наверное, в северном павильоне. Там разводят павлинов, и они часто там сидят. Шушу совсем не хочет играть со мной, когда Глава Лань приезжает. Цзян Чен облизывается. Он никогда не думал, что ему придется объяснять такие вещи. — Они обсуждают что-то. У твоего шушу есть друзья в Гусу Лань. Должно быть, обсуждают капусту и тысячу способов его приготовления. Или четыре. Они взрослые люди. Твоему цзюцзю, например, очень нравится говорить о каллиграфии. — А в Юньмэне есть капуста? — Вей Усяня нашли в капусте, поэтому твой цзюцзю выдрал последние кочаны и продал их в Ланьлин. У нас в Юньмэне много рисовых полей. — Цзюцзю хороший. Мне не нравится капуста. Цзян Чен только лишь улыбается. Саньду Шеншоу внутри него улыбается тоже, а потом ехидно скалится, слыша тихие шаги. Сердце просит подъебать главу Цзинь, и Саньду Шеншоу не упустит такой возможности. — А вот твоему шушу с главой Лань видимо нравится грызть капусту вместе. Мэн Яо, подкрадывающийся незаметно, скупо хмыкает. Маленький А-Яо, согласно кивает Саньду Шеншоу. Грызть капусту вместе звучит, как мечта, которую никто никогда не услышит и которая никогда не будет воплощена. Лань Сичэнь мягко ступающий рядом с ним хочет, чтоб его желание грызть капусту вместе было услышано. *** Лань Сичэнь сидит в цзинши. Мысли убегают из головы, и все его мечты занимает А-Яо. А-Яо, прекрасный и драгоценный, А-Яо, жаждущий власти и готовый ради неё на многое. Лань Сичень понимал тонкий язык кивков Лань Ванцзы, Лань Сичэнь успешно вел политику. Стремления А-Яо он смог увидеть тоже и не мог оторвать глаз. Лань Сичэнь видел и знал. Всё знал и всё видел. Хотелось смотреть и не отворачиваться. Правила гласили, что несправедливость и жестокость необходимо порицать и наказывать. Сердце, надышавшись юньмэнского духа, кричало снести стену правил. Лань Сичень поймал себя на мысли сбежать прочь и украсть А-Яо с собой. А-Яо не понравится, так нельзя, это будет плохо, в этом не будет животворящей праведности, в этом будет только слепая, слепая как А-Чжань, страстность, а страстность нужно пресекать. Лань Сичэнь повелел бы высечь самого себя, но ему не хватило ни воли, не стыда. Голос далёкой звезды, сияющей над Ланьлином, звал его. Звал набраться смелости, как тогда, на ночной охоте, звал выйти наружу и улететь далеко, к А-Яо, и больше никогда не возвращаться. В Гусу, несмотря на морозный горный воздух, было душно, стены давили, привычка работать не спасала совсем, и работа отказывалась идти в руки. Руки связывал разум. Волю и желание связывала слабость. Лань Сичень был опутан четырьмя тысячами цепей, он родился в них и только сейчас они начали стягиваться вокруг шеи так сильно, что боль рождала гнев. Но смысл был в страстности, потому что самая красивая из его картин блекла и рассыпалась, если А-Яо на неё не посмотрел и не подарил кусочек своей дражащей чувственности на грани всепоглощающего желания захватить всё себе. И страстность дала ему сил. И эта сила звено за звеном сокрушила четыре тысячи оков на его шее. Разум позволит ему не потерять орден и всё нажитое целиком. Но страстность позволит ему не потерять себя, не потерять А-Яо, не потерять то, ради чего стоит стылой ночью выйти из цзинши, не закрывая дверь. Лань Сичэнь оборачивается, думая что боль от возможных потерь не стоит даже упоминания, когда на другой чаше весов его ждёт А-Яо. Но если А-Яо его не ждёт, то это мироздание содрогнется. Если ставить многое, то страх провала неизбежен. Лань Сичэнь смотрит на цзинши и на страх провала. Лань Сичэнь смотрит, и в своей безумной страстности впервые не боится. Его тянет жить и он не знает, сможет ли переродится после того, как будучи главой ордена нарушил непреложные правила и законы. Но Лань Сичень готов. *** Цзинь Гуаньяо должен был спать в роскошных покоях, но Мэн Яо в ночи работал, как трижды проклятый. Он никого не ждет, он давно отгоняет всех от своей внутренней темноты и лжи, но теперь боится оставаться в ней один. Сколько бы он ни шёл и куда бы он ни шёл, то был один. Все, оказавшие ему бо́льшую честь, чем положено, мертвы от рук Мэн Яо, и на их костях построил своё величие Цзинь Гуаньяо. Иногда ему хотелось бы, чтобы видел кто-то ещё. Но единственный способ не погубить кого-то, кто согласен не говорить о том, что он сын проститутки — молчать и ограждать от внутренней темноты. Молчать и улыбаться. Молчать и надеяться, чтобы чужой проницательности не хватило и никогда не хватит. Тянуть в интриги можно было кого угодно, но Лань Сичэня — никогда. Мэн Яо сегодня развлекался и давал волю своему буйству. Мэн Яо со временем становился похожим на Вэнь Жоханя. Этот прекрасный Цзинь Гуаньяо не успел вытереть кровь с рук, как его совсем нежданно и негаданно настиг Лань Сичэнь. Совсем нежданно. Совсем не вовремя. Та его часть, которая хотела сбежать, приготовилась разорвать талисман перемещения. Другая его часть оцепенела от страха и не смогла двинуться с места. Лань Сичень схватил его слишком быстро и слишком крепко. Когда Лань Сичэнь обнимал его в конце прошлого сезона, то было тепло и почти — ещё чуть чуть и было бы совсем — хорошо. Теперь маленькому А-Яо внутри очень страшно, а Мэн Яо очень зло и беспомощно. Лань Сичэнь смотрит на него и не отворачивается. Смотрит и видит запачканное лицо, совсем не киноварью. — Отвернись, Эргэ. Закрой глаза. Ты больше никогда не увидишь меня таким, — и всё его красноречие цепенеет, когда желтые хищные глаза, объятые тремя ядами, не мигающие и оцепенелые, смотрят на него. — Я всё видел, А-Яо, — Лань Сичэнь не находит сил улыбаться. Но находит в себе силы не только схватить А-Яо, но и сделать шаг вперед. — И всегда всё знал. Под тяжелой ногой Лань Сичэня крошиться чей-то череп. Лань Сичэнь готов этим пренебречь. — Этот никогда не был слеп к тебе, — и страстность позволяет растянуть губы. Теперь у них с А-Яо одно выражение лица на двоих. Только у Мэн Яо улыбка натянутая и виноватая, полная страха и ужаса от непонимания и невозможности просчитать, что будет дальше. — И этот готов смотреть на тебя дальше. Если не знаешь, что говорить, то не говори ничего. И Мэн Яо молчит. За внутренний порог, в его внутреннюю темноту шагают смело. Мэн Яо не бросают, не оставляют одного. Навстречу к нему делают шаг, и Мэн Яо — и все остальные, кем он является тоже — обезоружены. Их безобразность вскрыли и поддернули острым мечом. Но от их общего ужаса не отвернулись. — Молчи, А-Яо, — Лань Сичэнь краешком рукава вытирает щеку Мэн Яо. — Всё хорошо. Мэн Яо сжимает губы. Его добродушное, вежливое, виноватое выражение лица стекает, как плохой грим. Он обнимает Лань Сичэня и пачкает его одеяния кровавыми отпечатками ладоней. — Как скажешь, Эргэ, — Мэн Яо чуть задумывается. Не важно было место и не важен был запах железа. Важно было то, что его закопанное ещё в Цишане сердце вдруг дернулось, и согласилось впустить в темноту Лань Сичэня, которому хватило смелости сделать шаг. Мэн Яо делает второй, и голос далекой звезды завет их обоих. Они оба готовы обернуться на сопутствующие потери, глянуть на ушедшее — и пойти дальше.