Hidden Truths

А какого хрена вообще происходит? Он торчал в дверном проёме, как будто так и родился — вечно облокотившийся на что-то, с этой своей ебучей расслабленностью. Взгляд — лениво-холодный, как будто ему всё это до пизды, прошёлся по комнате, по мне, мимолётно, без интереса. А потом — залип на Чосо, уже с каким-то нехорошим прищуром. — Нежно, — хмыкнул он, склонив голову, будто всерьёз оценивал. — А я думал, ты просто вырубишь её. Так и началась эта грёбаная ночь — с появления этих двоих. Один с рожей, как будто сейчас убивать пойдёт, второй — с голосом, от которого хочется вылить себе кофе в уши. Ну и какого хера вы вообще тут забыли? Чосо медленно выпрямился, встав между мной и Наоей, как живая преграда. Без лишних слов. Только шаг — твёрдый, выверенный. Как будто если этот ублюдок сделает хоть шаг в мою сторону, ему придётся пройти через него. — Она не враг, — тихо, почти глухо, сказал Чосо, не спуская с Наои взгляда. Наоя лишь ухмыльнулся, оттолкнулся от косяка. — Кто знает, — протянул он лениво, словно обсуждали погоду, а не то, стоит ли меня снести к чёртовой матери. Я резко села, натягивая на себя покрывало так, будто оно могло защитить от их дерьмовой реальности. Сердце грохотало, но не от страха — от ярости. На себя — за то, что опять попала в этот водоворот. На них — за то, что им, как всегда, плевать. На всё. Жизнь снова стала ебаной партией, в которой я не знаю ни правил, ни хода, ни, чёрт побери, кто тут вообще игрок. — Что вы здесь забыли? — мой голос прозвучал тише, чем хотелось. — Чосо? Он не ответил сразу. Я видела, как напряглась линия его плеч, как сжались пальцы. — Есть незаконченные дела, — тихо сказал Чосо, не поднимая на меня взгляда. — И по контракту ты ещё шесть месяцев должна работать с Тоджи. Я замерла. Работать с Тоджи. Шесть месяцев. Каждое из этих слов вызывало во мне желание закричать. — Что? Он слегка кивнул. Признание без оправданий. — Ты ушла, даже не разобравшись до конца, — тихо сказал Чосо. — А Тоджи отпустил тебя в ярости. — Он не был зол, — отрезала я, почти убеждая саму себя. В углу послышался короткий, резкий смешок Наои. Он оттолкнулся от стены и подошёл ближе, с ленивой усмешкой на лице. — Не был зол? — его голос сочился ядом. — Девочка, я был в кабинете, когда он рычал как бешеный. Швырнул бокал об стену, раскурочил стул, чуть Годжо не приложил, просто потому что тот оказался под рукой. Он сделал ещё шаг, наклоняясь ближе — но Чосо встал между нами, мгновенно, как молния. Его рука легла Наое на грудь, сдерживая. — Он был зол до безумия, — бросил Наоя, не отводя от меня взгляда. — Просто ты не видела, как он рвёт всё к чёрту, пока тебя рядом нет. — Достаточно, — сказал Чосо. Глухо, спокойно, но с такой сталью, что даже Наоя отступил на шаг, скривившись. — Спокойно, я просто разговариваю, — пробормотал он, всё так же ухмыляясь. Я сидела, не двигаясь, глядя в пустоту. Мысли носились в голове, как взбесившиеся пчёлы, и только одна цеплялась за всё — он действительно был зол. Из-за меня. Потому что я ушла. — А что теперь? — мой голос срезал тишину. — Меня снова отдадут Тоджи? Как вещь? Чосо отвёл взгляд. Этого было достаточно. Тревожная догадка прокралась под кожу. Телохранитель. Где он? Я резко повернулась, сердце ухнуло куда-то вниз. — Где мой охранник? — я смотрела на них обоих. — Он должен был быть у двери. Вы же не могли просто… Наоя усмехнулся. Медленно, с наслаждением. Его глаза вспыхнули мерзким светом, он потянулся к ручке и распахнул дверь с театральной неторопливостью. Мой телохранитель. Лежал, как брошенная тряпичная кукла, у стены. Скрученный, мёртвый. Глаза — стеклянные. Никакого звука. Никакой жизни. — Боже мой… — я дёрнулась вперёд, ноги подкосились. — Нет… Нет… Тело затрясло от ужаса, от бессилия. Он был живой. Он был рядом. — Зачем..? — сорвалось с губ. Голос треснул. — Он же не сделал ничего! — Мешал, — равнодушно ответил Наоя, как будто речь шла о сраной пыли под ногами. Я повернулась к Чосо, и взгляд мой был холодным, острым, как нож. Я смотрела на него так, как будто он был виновным. Хотя… возможно, это так и было. — Адель, собери нужные вещи и поехали… — Нет! — рявкнула я, глядя на них с такой яростью, что мне казалось, воздух вокруг становился тяжелее. — Вы оба убирайтесь! Не сдержавшись, я накинулась на Чосо и ударила его по лицу. Громкий хлопок отозвался эхом в комнате. Он не шелохнулся. Ни слова. Я развернулась, чтобы подойти к Наое, но в следующую секунду его рука перехватила мою с невероятной силой, не давая мне ни малейшего шанса на движение. Он резко повернул меня к себе спиной и прижал к своей груди. Его руки сразу обвили мою талию, сжимая так сильно, что я едва сдержала боль в горле. — Мы уже проходили это, верно? В одно мгновение он толкнул меня на кровать, и я рухнула животом на мягкую поверхность, полностью обездвиженная под его давлением. В это время послышался голос Чосо: — Наоя! Этот ублюдок только скалился, сверля мне затылок взглядом — будто хотел прожечь дыру прямо в черепе. — Расслабься, я не собираюсь её трахать, — пробормотал он с ехидцей. Наоя слегка наклонился, и его тяжёлое дыхание обожгло мою шею. Его губы коснулись уха, и он прошептал: — Пока. Я почувствовала, как его руки сжимают меня ещё крепче, пальцы впиваются в кожу до боли. Я попыталась вырваться, но Наоя только сильнее прижал меня к себе. Всё, что оставалось — ощущать тяжесть его желания и намерений. — Я сказал, хватит. Слезь с неё, — голос Чосо прозвучал низко и грозно, словно готовый взорваться в любую секунду. Наоя медленно выпрямился, не сразу отпуская. Его ладони всё ещё крепко держали мою талию. — Успокойся. Я же сказал, не собираюсь её трогать, — проговорил он с притворной усталостью, словно его только что отвлекли от какого-то безобидного развлечения. Чосо молчал, но по его лицу было видно — осталось чуть-чуть, и он сорвётся. Наоя же, заметив это, только шире улыбнулся. — Расслабься. Девочка живая, целая. И, судя по реакции, не так уж и против, — бросил он с издевкой. — Против! — выкрикнула я, голос дрогнул от гнева и унижения. Я с трудом села на кровати, обхватив себя руками, будто пытаясь хоть как-то защититься. Наоя остановился в дверном проёме, обернулся через плечо — на его лице не было ни удивления, ни раскаяния, только эта наглая, холодная усмешка. — Ну конечно, — усмехнулся он. — Все вы так говорите. Я резко встала, несмотря на дрожь в ногах. — Ещё одно слово — и я тебе глотку перегрызу, — процедила, сама не узнавая свой голос. Но Наоя лишь фыркнул и спокойно вышел. Я стояла, не двигаясь, не дыша, руки дрожали — от злости, бессилия и от всего, что только что произошло. Чосо сделал шаг ко мне, но я отпрянула. — Не подходи, — голос сорвался почти шёпотом, но он замер. — Я… — он осёкся, опустив взгляд. — Я не позволю ему тронуть тебя снова, — тихо, но твёрдо сказал Чосо. — Поздно. Он уже тронул, — отрезала я. Молчание повисло настолько густое, что сквозь окно слышался только ночной ветер. — Адель, пойдём. Всего шесть месяцев, — голос Чосо звучал почти умоляюще. Я резко повернулась к нему, сорвавшись на крик: — За эти шесть месяцев я сдохну, понимаешь?! — грудь тяжело вздымалась от ярости. — Да он сделает всё, чтобы я не вернулась с его грёбаных заданий! Это не работа — это смертный приговор! Чосо шагнул ближе, но я отступила назад, ударилась плечом о стену. — Он хочет уничтожить меня. Не физически — морально. Медленно. До последнего вздоха. И ты… ты хочешь отдать меня ему? — Никто не будет уничтожать тебя, — резко сказал Чосо, сжав кулаки. — Ты себя слышишь вообще? Зачем Тоджи делать это с тобой? Он и до этого… защищал тебя. Я вскинула на него взгляд, и в груди всё вспыхнуло, как от подброшенного в огонь бензина. — Защищал?! — выкрикнула я, голос пронзительный и горький. — Ты называешь защитой всё это дерьмо?! Угрозы, контроль, ебучее давление?! Или ты про те моменты, когда он молчаливо стоял в сторонке и наблюдал, как я с ума схожу от страха, потому что не выполнила его пиздатый приказ по его, сука, сценарию?! Я шагнула вперёд, кулаки тряслись от напряжения. — Он охранял меня ровно до тех пор, пока я была нужна. А как только я посмела свалить — он отпустил на меня своих собак. Я ждала ответа, но его не было. — Чосо, ты сам видел, что я для него — инструмент. Что он сделает с поломанным инструментом? Он стоял, словно вкопанный, губы плотно сжаты, взгляд опущен вниз, будто пытаясь выудить хоть одно оправдание, хоть какую-то причину не соглашаться со мной. — Если ты думаешь, что я выдержу ещё полгода рядом с ним… — голос сорвался, и я с трудом сдержалась, чтобы не разрыдаться. — Ты меня хуй знаешь, Чосо. Я сойду с ума. Не выживу. Чосо приоткрыл рот, чтобы что-то ответить, но не успел. В дверь с грохотом влетел Наоя, руки дрожали, в одной руке блестела игла. — Всё, я заебался, — рявкнул он, не скрывая раздражения. — Даже слушать это нытьё не хочу. Чосо резко шагнул вперёд. — Не трогай её. — А ты, — Наоя кинул в него холодный взгляд через плечо. — Заткнись. Я попыталась отступить, но он схватил меня за плечо и грубо втиснул в кресло, не оставляя шансов на сопротивление. — Тише, — прорычал он, поднося шприц. — Всего пара часов сна. Потом поговорим нормально. Без истерик. Я ощутила холод металла иглы, и прежде чем успела возмутиться, он уже вколол препарат. Тонкая, но жгучая боль пронзила кожу, и я инстинктивно дернулась, но он крепко удержал меня. Через мгновение меня охватило опьянение — веки стали непослушно тяжёлыми, а мысли расплывались, словно в тумане. Он убрал шприц и с удовлетворением осмотрел меня. — Спи, — сказал он. Я пыталась сопротивляться, но веки были слишком тяжёлыми. Мир вокруг медленно растворялся, оставляя меня в безвольной и вязкой темноте.

•••

      Сознание возвращалось, будто сквозь грязное стекло — мутно, вязко, с привкусом металла на языке. Первое, что я ощутила — тепло. Тело подо мной было тёплым, твёрдым, живым. Чосо. Его кожанка была расстёгнута, но пахла всё так же кожей, потом и чем-то привычным. Я лежала у него на плече, вдавливаясь щекой в ткань, дышала медленно, отстранённо, как будто ещё не до конца вернулась в реальность. Его грудь подо мной равномерно поднималась и опускалась, словно доказывая, что я всё ещё здесь. Машина плыла вперёд с мягким рокотом. Меня слегка укачивало, и каждый поворот дороги ощущался, как тянущийся толчок. За рулём сидел Наоя. Сигарета спокойно тлела в его пальцах, тонкая струйка дыма тянулась к приоткрытому окну. Во втором зеркале его взгляд случайно зацепил мой на секунду, будто мимоходом. Ни слова, будто на заднем сиденье лежала не я, а чья-то забытая вещь. На мне была мужская толстовка, чужая, слишком большая. С капюшоном, который прикрывал лоб и тень на глаза бросал. Рукава болтались, скрывая пальцы, как будто это могло спрятать всё остальное — то, что меня снова куда-то везут, словно вещь. Только не в мешке, а в тепле. Только не в темноте, а под охраной. Но легче от этого не становилось. Чосо нахмурился, когда увидел, как я дернулась. Он сразу приподнялся, одной рукой придерживая меня за плечи. — Ты в порядке? Я попыталась подняться, но тут же перед глазами поплыли тени. Всё тело налилось свинцом, в висках зазвенело. Чосо не дал мне свалиться, и ловко подхватил, снова притянув к себе. — Ляг, не время выделываться, — буркнул он, придерживая меня крепко, но осторожно. Но я не послушалась. Из упрямства, из злости — чёрт его знает. Я всё равно села, тяжело опираясь ладонями на его ноги, как на костыль. В голове стучало, всё плыло перед глазами, но я держалась. Хоть как-то. — Куда мы, чёрт возьми, едем? — голос дрогнул, срываясь на шёпот, но я всё равно выдавила вопрос, будто выплюнула. — В отель, только не истери, — сказал он. Я снова метнула взгляд на Наою. Он, как ни в чём не бывало, тянул сигарету, будто его вообще не касалось то, что происходило. Меня передёрнуло. Хотелось врезать. Хоть кому-нибудь. Хоть себе — лишь бы прекратить это чувство, как будто меня опять запихивают в ту же клетку, только со свежим замком. — Зачем?! — голос сорвался в глухой крик, поломанный отчаянием и яростью. — Я не вернусь к нему! Слышите?! Пошёл он нахер со своими правилами! Я не вещь, чтобы меня передавали из рук в руки! Наоя усмехнулся. Даже не обернулся. Просто стряхнул пепел, спокойно, как будто я ему «доброе утро» сказала. — Кто сказал, что тебя спрашивают? — лениво бросил он. Чосо напрягся, губы сжались в прямую линию, но он молчал. А я уже не могла. — Пусть попробует дать мне приказ — я ему глаза выцарапаю, — выплюнула я. — Лучше в землю уйду, чем снова буду под ним ходить, как собачка. — Тогда закапываться начнёшь с утра, — отозвался Наоя всё с той же противной ухмылкой. — Не забудь выбрать себе гроб поудобнее. — Да пошёл ты к чёрту со своими гробами! — рявкнула я, сжимая кулаки. — Я не буду плясать под его дудку! Я не кукла, чтобы меня дергали за ниточки! — Хочешь, чтоб тебя хреначили по полной и в лепёшку размажали? — выдавил Чосо сквозь зубы. — Думаешь, ты тут какая-то святая? Он тебя растерзает, и плевать ему, что был с тобой «слишком близко». Я замерла, как будто слова ударили прямо в грудь. — Близко? — процедила я, даже не веря, что это обсуждается. — У нас ничего не было. Не знаю, что он там напридумывал себе, но я не вернусь. Не буду, не хочу. Хоть пусть пулю мне в лоб пустит, не стану делать то, что он прикажет. Всё. Наоя фыркнул где-то впереди, не сказав ни слова. Лишь потянулся к пепельнице, стряхнул пепел с сигареты. Чосо опустил взгляд, будто пытался собрать мысли в кучку, но времени не было — машина уже сворачивала к отелю. — Приехали, — хладнокровно бросил Наоя, глуша мотор. — Театр для твоих слёз начинается прямо в кабинете. Я сидела, сжимая кулаки на коленях. Толстовка, в которую меня укутали, уже не давала никакого тепла. Хотелось выть, но горло предательски сдавило, и голос дрожал, словно тонкая нить готова была порваться в любой момент. Наоя первым выскочил из машины, без лишних церемоний обошёл её и резко распахнул заднюю дверь, где сидела я. — Вылезай, принцесса, — с хрипом бросил он. — Чем быстрее кончится этот пиздец, тем скорее вернёшься к своим «не хочу» и «не буду». — Я не выйду, — отрезала я, откидываясь назад, будто могла так раствориться в сиденье. Наоя цокнул языком, словно слушая детский бред. Не оставив мне ни малейшего шанса на сопротивление, быстро схватил меня под колени и за спину и одним резким движением закинул на плечо. — Сука! Отпусти, Наоя! Я сама пойду! — взвизгнула я, яростно вырываясь, но его хватка была слишком крепкой. — Уже поздно, — отрезал он, не оборачиваясь и уверенной походкой направляясь к входу в отель. В холле неожиданно оказалось полно народу — пары, сотрудники, кто-то с чемоданами, кто-то в строгих костюмах. Несколько человек узнали Наою и Чосо, но никто не решился подойти. — Ты совсем ебанулся?! — заорала я, чувствуя, как на меня начинают оглядываться прохожие у входа. — Поставь на землю, урод! — Заткнись, — отозвался он, не повышая голоса. Я снова задергалась, ногами упираясь ему в грудь и плечо, но он только сильнее сжал руки на моей талии. — Не дёргайся, — рыкнул он, а затем резко хлопнул меня по заднице. Не больно, но достаточно, чтобы я замерла. — Ты мог бы и по-нормальному, — хмуро бросил Чосо Наое. Тот лишь усмехнулся, даже не оборачиваясь. — Нормально она понимает через раз. А мне некогда нянчиться. Наоя, не спеша, подошёл к лифту, нажал кнопку и спокойно ждал, пока двери откроются — всё с тем же выражением скучающей злобы на лице, будто нес не человека, а сумку с грязным бельём. Как только двери лифта сомкнулись за нами, Наоя наконец поставил меня на пол. Я тут же отшатнулась, больно ударившись пяткой о стенку кабины, но даже не зашипела. Наоя нажал нужный этаж, и цифры начали отсчитывать вверх, медленно, невыносимо тягуче. — Думаешь, он сразу начнёт кричать или подождёт пару минут для драматического эффекта? — лениво бросил Наоя, скользнув по мне взглядом сбоку. — Помолчи, — выдохнул Чосо сквозь зубы. — Серьёзно, — пожал плечами тот. — После такого «возвращения» он, скорее всего, уже перевернул стол. Цифра нужного этажа загорелась, и лифт с глухим щелчком замер. Я почувствовала, как сердце сорвалось с места. Двери открылись. Впереди кабинет. И Тоджи. Коридор был пуст, слишком тихий, и каждый шаг отдавался эхом в стенах. Я шла между Чосо и Наоей, будто в капкане, и чем ближе была дверь кабинета, тем сильнее сжималось внутри. Наоя первым протянул руку и тихо распахнул дверь, не постучав. Мы вошли в кабинет, где царила полумрак — раннее утро, около пяти часов. Лампы не горели, и лишь мягкий рассветный свет пробивался сквозь жалюзи, рисуя на стенах длинные полосы. Тоджи сидел в кресле у окна, погружённый в экран телефона. Он медленно поднял голову, задержав взгляд на нас, словно пытаясь осознать происходящее. Его брови слегка нахмурились, а глаза остановились на мне — холодные, внимательные и наполненные непониманием. — Ты решила вернуться? — голос его был тихим, но с оттенком властности, который заставлял меня внутренне напрячься. Я стояла на месте, не делая ни шага вперёд. В груди клокотало — хотелось развернуться, бежать, кричать, выплеснуть всё это наружу. Но я стояла. То ли от страха, то ли от злости, то ли просто потому, что с обеих сторон от меня стояли два здоровенных мужика, словно стены, не дающие даже шевельнуться. — Приволокли как собаку? Или сама вспомнила, кому принадлежишь? — Кому принадлежу? Себе! Кем ты себя возомнил… — я не успела договорить, потому что когда я почти сорвалась на крик, рука Чосо перехватила моё лицо, ладонь плотно, но не больно закрыла мне рот. Будто говорил: остановись, не сейчас, не при нём. — Пусть говорит, — произнёс Тоджи с явной усталостью. — Она всё равно будет болтать, что ей заблагорассудится. Даже если это полная чушь. Чосо медленно опустил руку, отступив назад, но остался рядом. Почти касался плеча. — Давай, Адель, — продолжил Тоджи, глядя теперь прямо на меня. — Ты ведь хотела что-то сказать. — Я… — начала я, но слова будто застряли в горле. Тоджи всё равно ждал, а Чосо стоял рядом, и его молчание стало ещё более подавляющим. Тишина затягивалась, как ловушка. — Я… не хочу этого, — выдавила я, но мои слова звучали неубедительно. Тоджи не ответил сразу. Он просто сидел, скрестив руки на груди, и наблюдал за мной. — Чего не хочешь? — процедил Тоджи, голосом на грани срыва. — Высказалась бы уже нормально, а не мычала, как обиженная школьница. Я обернулась к Чосо — взгляд, полный мольбы и бешенства. Он ответил тем же, но быстро отвёл глаза, будто не выдержал. Потом, не спеша, всё же заговорил: — По контракту она должна быть с тобой ещё полгода, — ровно бросил он. — Ты отпустил её, даже не вспомнив об этом. Тоджи нахмурился. Помолчал. Вздохнул как-то слишком устало, почти фальшиво. — Мне тогда было вообще не до контракта, ясно? — хрипло. — Я был уверен, что она сдохнет в тот же день, как ушла. Моё сердце сжалось, а дыхание перехватило. Я вытаращилась на него, зрачки расширились, и я вцепилась в него яростным, полным презрения взглядом. Он даже не моргнул. — Ну вот, теперь ты знаешь, что она всё ещё с тобой, — вмешался Наоя, с кривой усмешкой. — Думаю, ты должен нам премию выдать, за то, что мы её нашли. — он коротко хихикнул. Чосо мгновенно зарычал в его сторону. Наоя, закатив глаза, осёкся и замолчал. — Да не всралась она мне уже, — холодно бросил Тоджи. Слова вонзились в грудь, будто удар. Внутри всё оборвалось. — Но есть одно задание, — сказал он, смотря не на меня. — Никак не мог выбрать, кого отправить. — Какое ещё задание?! — сорвалось с моих губ. Он будто не услышал, и продолжил. — Мы с Махито снова сотрудничаем. И он просил “послушную, но дерзкую суку”. Такую, что кусается, но без поводка не уходит. Вот её и отдам. Тогда сделка точно будет выгодной. Тишина рухнула на нас бетонной плитой. — Ты совсем, блядь, ебанулся?! — выкрикнула я, шагнув вперёд, будто сила ярости могла пробить тот ледяной щит, что он нацепил вместо лица. — Я тебе не товар, чтобы раздавать по запросам! Я человек! — Нет, ты — контракт, — без капли эмоций бросил Тоджи, даже не взглянув в мою сторону. — И твоя работа — выполнять условия. Не больше. Я сорвалась с места, готовая кинуться на него, вцепиться в горло, разодрать это спокойствие с лица, стереть его равнодушие с его чертовой кожи. Но прежде чем я успела сделать хоть шаг — крепкая рука Чосо молниеносно перехватила меня за запястье. Тоджи лениво обернулся, наконец-то удостоив меня взглядом. — Вот об этом я и говорил, — холодно бросил он, чуть склонив голову набок. — Дикая, неуправляемая. Прямо в духе Махито. Он таких любит. — Пошёл ты, — прошипела я, но уже тише, вся ярость, казалось, жгла только изнутри. Он усмехнулся уголком рта, как будто это был не гнев, а комплимент. — Хорошо, — сказал он и сделал пару шагов к столу. — Через два дня ты отправляешься к нему. Он сам тебя заберёт. — Нет, — выдохнула я, но голос дрогнул. — Это не просьба, Адель. Чосо всё ещё держал моё запястье. Он молчал, но по напряжению его челюсти было видно — он тоже едва сдерживается. — Ты совсем с ума сошёл, — бросила я Тоджи. — Он же чёртов псих! — обернулась к Чосо. Тоджи снова повернулся к окну, словно разговор его больше не касался. В кабинете воцарилась удушающая тишина. Пальцы Чосо медленно разжались, отпуская мою руку, но его взгляд остался тяжёлым — будто умоляющим меня не взрываться. Пока все молчали, я осматривалась вокруг, пытаясь хоть как-то прийти в себя. Всё, что происходило, выбивало меня из колеи. Я стояла, охваченная шоком, не веря своим глазам. Я думала, что Тоджи — последний человек, который мог бы поступить так со мной. Считала, что в нём есть хотя бы капля человечности. Но, похоже, я жестоко ошиблась. — Хорошо, — тихо выдохнула я. — Дашь ему собачку? Хорошо. Но, клянусь, если он хоть пальцем ко мне прикоснётся… — я сделала шаг ближе, и в моём голосе было спокойствие, страшнее любой истерики. — Я перегрызу ему горло. А потом и тебе, если будешь рядом. Наоя молча присвистнул, будто впечатлился. Чосо же не двинулся. Тоджи же всё ещё сидел спиной. — Ты права, — наконец сказал он. — Ты действительно не собачка. Он повернул голову через плечо. Его лицо всё ещё было спокойным, слишком спокойным. — Ты дикая псина. Только вот не забывай…таких псин либо приручают, либо пристреливают. Я замолчала, чувствуя, как каждая его фраза отзывается болью в груди. — Ты псих, Тоджи, — сказала я с ненормальной, почти маньячной улыбкой, которая не шла с моим внутренним состоянием. — Ты настоящий гребанный псих! Я ушла, потому что не могу больше справляться с этим адом! Ты что, не понимаешь? Это не для меня! Разве я сделала что-то неуважительное в твою сторону? Тоджи молчал, но в его взгляде появилось нечто, что я помнила с самого начала — что-то человеческое, что когда-то мне казалось искренним. — Ты даже не можешь найти оправдания! — выдохнула я, чувствуя, как что-то внутри меня ломается от этой всей абсурдной ситуации. — За что ты так со мной? Что я тебе сделала, чтобы заслужить это? Тоджи не ответил. — Ну всё ясно, только языком молоть, да? — вырвалось у меня. Чосо мгновенно дернул меня, заставив заткнуться. — Похоже, она реально готова сдохнуть тут, — холодно бросил Наоя, продолжая щёлкать экраном телефона, будто ничего не происходило. — Чосо, проводи её в старую комнату. Завтра поговорю с Махито, и всё обсудим. На этом всё, — сказал он, обходя меня, будто ничего не произошло. Поджав губы, я медленно повернулась к нему, не скрывая злости: — Где Сукуна? Он уже почти вышел, но на пороге остановился. Даже не обернулся, но я чувствовала — на его лице та самая кривая, издевательская ухмылка. — В отеле, — бросил он лениво. — Хочешь — поищи. — Он знает, что я здесь? — бросила я Тоджи в спину. Он не обернулся. Постоял пару секунд, как будто решал, стоит ли отвечать, а потом коротко бросил через плечо: — Знает. Просто не пришёл. Значит, не так уж ты ему и нужна. Я стояла, будто вкопанная, скулы свело от злости. Всё внутри горело. Он думал, что может говорить со мной как с мусором? — Пошёл ты… — выдохнула я почти беззвучно, но он всё равно замер у двери. — Повтори, — бросил он через плечо, спокойно, но с той самой ледяной угрозой, от которой у других ноги подкашиваются. — Я сказала — пошёл ты нахуй, — отчеканила я, уже не сдерживаясь. — Ты, твой сраный контракт, и твои больные фантазии. Я тебе не вещь. Не сука на поводке. И если так нужна тебе твоя “псина” — вылижи себе сам. Тоджи обернулся медленно, будто ему даже неинтересно, но глаза… в них больше не было ничего живого. — Оба вышли, — глухо бросил Тоджи, не сводя с меня взгляда. Чосо задержался, не спеша уходить. Он подошёл ближе к Тоджи, наклонился и что-то коротко прошептал ему на ухо. Тоджи даже не повёл бровью, только медленно повернул голову в сторону. — Я сам разберусь. Выйди. Чосо ещё мгновение смотрел на него, потом бросил на меня короткий взгляд — и молча вышел, прикрыв за собой дверь. А вот Наоя хмыкнул, поправляя ворот рубашки, и, проходя мимо, с усмешкой бросил: — Кого-то сейчас по полной нагнут. Дверь за ними захлопнулась с глухим стуком, оставляя меня наедине с Тоджи и тяжестью его молчаливого взгляда. — Скажешь ещё что-то? — Я не боюсь тебя, — соврала я, скрестив руки на груди, чтобы хоть как-то скрыть дрожь в пальцах. Он усмехнулся — коротко, безрадостно. Сделал шаг вперёд. — Это зря. Я не двигалась. Только сердце билось с такой силой, что, казалось, его стук эхом отдаётся в стенах. — Я же дал тебе шанс, — продолжал он, будто мы вели обычный разговор. — Могла остаться, могла не устраивать весь этот цирк. Но ты решила выёбываться. До последнего. Ну и что теперь? Сама себя загнала. Он оказался передо мной — так близко, что я чувствовала запах его табака, металла и чего-то едва уловимого. — Ты не вещь? — Тоджи склонил голову чуть вбок. — А кто ты тогда, а? Маленькая, никому не нужная дурочка, которая сама не знает, чего хочет? Он чуть подался вперёд, до предела вторгаясь в личное пространство. — Сейчас у тебя остался только один выбор. Или играешь по моим правилам… или не играешь вообще. Я резко отступила, инстинктивно — как зверёк от огня. Но не успела сделать и шага, как его рука сомкнулась на моём локте. — Не дергайся, — проговорил он низко, почти шепотом. — Не с тобой в прятки играю. Рука на локте будто стала тяжелее, будто врастала в кость. — Ты что-то мне должна, Адель. И ты выплатишь сполна. Хоть на четвереньках, хоть с кляпом во рту. Мне плевать как. — Что с тобой? В чём я так провинилась, а? — выдохнула я, голос дрогнул, и я с трудом сдерживалась, чтобы не сорваться. — Я вообще тебя не узнаю. Что стало? Что с тобой случилось..? Слеза медленно скатилась по щеке, обжигая кожу, но мне уже было плевать, увидит ли он. Он резко схватил меня за подбородок, подняв лицо. Его глаза были полны чего-то… чужого. — Я стал таким из-за тебя. Потому что ты, блядь, выбрала его. Сукуну? — Ты предпочла этого психа. А не меня. Не того, кто вытаскивал тебя, прикрывал, терпел весь твой характер. Он отдёрнул руку, как будто прикасаться к тебе теперь было ниже его достоинства. — Так что не строй из себя жертву, Адель. Ты сама всё проебала. Он был прав в одном: я сама всё проебала. — Ты думаешь, что я не ценю все те моменты, когда ты был рядом? Но ты никогда не был рядом, когда мне было нужно больше всего. Я почувствовала, как комок подступает к горлу, но не позволила себе заплакать. Я могла держать себя в руках. — Ты не видел, как мне было тяжело, — продолжила я, глядя ему прямо в глаза. — Ты был рядом, когда всё было легко, но в самые сложные моменты ты исчезал. Ты ведь всегда уходил, когда мне нужна была поддержка. Ты только требовал, чтобы я оставалась, чтобы я не уходила… но сам не мог быть там, где я нуждалась. Он сжал челюсти, его лицо стало каменным, а глаза затуманились яростью. — Потому что, чёрт возьми, я твой босс, — его голос был низким, едва сдерживаемым. — И я сам решаю, когда мне можно переходить границу, а когда нет. — Для тебя поддерживать и быть рядом — это слабость? Ты говоришь, что всегда был рядом, защищал… Но всё, что я помню, это изнасилования, побои, унижения. Ты защищал, только когда тебе было удобно, а когда мне нужно было настоящее плечо, ты был тем, кто меня ломал. Он замер, его лицо побледнело, а глаза на мгновение потеряли всякую твердость. Но быстро восстановив контроль, он сжал кулаки, как будто стараясь не дать себе сдаться. — Ты ведь не понимаешь, что я делал это для твоего блага! — его голос срывало от ярости. — Я был рядом, потому что хотел, чтобы ты стала сильной. Ты не видишь, как я тебя защищал? Я не сдержалась, зарычав в ответ: — Защищал? Так ты меня ломал! Ты думал, что можешь управлять мной, решать за меня, потому что я тебе что, обязана была? Ты меня унижал, чтобы потом сказать, что это “защита”. Ты сломал меня, а потом винишь меня за это. Я закусила губу, чтобы не дать волю слезам, хотя в груди сжималась такая тяжесть, что стало трудно дышать. — Ты забыл, что я вообще человек. Ты думал, что я стану сильной только через боль? Через то, что ты делал со мной? Ты изуродовал меня, и теперь хочешь, чтобы я тебе за это благодарила? Он отпрянул, как будто мои слова были для него ударами. Я видела, как его взгляд за мгновение стал менее уверенным. — Ты думал, что можешь манипулировать мной, что я буду молчать и просто подчиняться. Ты использовал меня, а теперь, когда я открыла глаза, ты пытаешься перевернуть всё, чтобы я выглядела виноватой! Но больше не получится. В его глазах промелькнуло сомнение, но он не сдался. Он не хотел показывать, что всё это хотя бы немного его задевает. — И ты ещё говоришь, почему я выбрала его? — мой голос был холодным, но в нём было много боли. — Да он прилетел, как только узнал, что я хочу уйти! Он отвез меня в место, где я хотя бы могла почувствовать себя в безопасности. А ты? Ты хочешь отдать меня какому-то маньяку, потому что я выбрала его, а не тебя? — Ты слишком глупа, чтобы понять, как всё это работает. Он не спасёт тебя. Он использует тебя так же, как и я. Но ты не видишь этого, потому что тебе удобно носить розовые очки. Я была готова взорваться от ярости, но вдруг что-то внутри меня вдруг затихло. Его слова больше не имели силы, потому что я больше не верила в то, что он говорил. — Он дал мне то, чего ты не мог. Он дал мне выбор. А ты пытался меня заточить, заставить поверить, что я не достойна быть свободной! Ты думал, что я буду сидеть и ждать, пока ты решишь, что со мной делать. Но я не хочу быть твоей игрушкой, твоей собственностью. Я выбрала его, потому что он не пытался меня контролировать! Гнев и разочарование были на его лице. Он хотел что-то сказать, но не мог. — Ты не можешь мне диктовать, с кем быть и как жить. Я ушла, потому что наконец-то поняла, что заслуживаю большего. И ты не часть этого. Я повернулась и сделала несколько шагов в сторону выхода, чувствуя, как в груди тяжело, но в то же время освобождающе. За спиной всё ещё стояла тишина. Он не остановил. Не сказал ни слова. Я уже почти коснулась двери, как за спиной раздался его голос. — Всё равно вернёшься. Тоджи даже не пытался повысить тон. Он знал, что этого достаточно. — В итоге ты всё равно окажешься там, где должна быть. Со мной. Не потому что я так хочу. А потому что ты без меня никто. Спина будто окаменела, пальцы сжались в кулаки. Не оборачивалась — не могла. Если посмотреть ему в глаза, я сорвусь. А я не хотела больше срываться. Не хотела давать ему власть. — Это не ты решаешь, где моё место, — тихо, но отчётливо произнесла я, оборачиваясь через плечо. — И уж точно не ты определяешь, кто я без тебя. Он усмехнулся, почти беззвучно, но в этой усмешке слышалось слишком многое — обида, злость и упрямое «посмотрим». — А кто тогда, Адель? Ты сама? Не смеши. Ты же всё равно вернулась. Пусть и волоком, пусть и с криками, но ты здесь. А значит — всё ещё моя. Он подошёл ближе, и воздух между нами стал слишком тяжёлым. — Не трогай меня, — выдохнула я, делая шаг назад, но он не остановился. — А если трону, что тогда? — прошептал он, глядя в глаза. — Опять убежишь? Или останешься… как всегда. Я сглотнула, чувствуя, как ладони вспотели, но отступать было некуда — за спиной уже была дверь. — Я не как всегда, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я меняюсь. Я не позволю тебе больше делать со мной это. Тоджи усмехнулся, наклонив голову чуть вбок. Его глаза блестели — опасно, хищно. — Меняешься? — сказал он с насмешкой, будто пробуя слово на вкус. — Поздновато, не находишь? — и, не отрывая взгляда, медленно протянул руку, провёл пальцами по моей нижней губе, как будто проверял — действительно ли я осмелилась бросить ему вызов. Я резко отдёрнулась, будто от огня, и метнула в него взгляд, полный холодного, ядовитого презрения. — Не смей меня трогать, мудак, — проговорила я тихо, но в голосе звенело яростное отвращение. Он медленно усмехнулся, не моргая, не сдвинувшись с места. Его взгляд скользил по мне так, будто он уже разорвал меня на части. Его мерзкое спокойствие вымораживало — будто он играл со мной, зная, что я загнана в угол. Так хотелось стереть с его рожи эту ухмылку, вмазать так, чтобы забыл, как зовут. Чтобы понял, кто здесь кто. Но я сдержалась. Потому что стоило мне хотя бы дёрнуться — и он бы раздавил меня, как насекомое. Без лишних слов, без сожалений. Я смотрела на него, как на чужого. Как на зверя в человеческой коже. Тоджи выпрямился, медленно, почти лениво, как хищник после трапезы. Руки спокойно скользнули в карманы, а на лице появилась эта чертова скучающая мина, будто я для него просто сцена из затянутого спектакля. И это было… чертовски раздражающе. И одновременно — неприлично сексуально. Боже, я схожу с ума… Когда он чуть отстранился, я тут же отступила от двери — быстро, почти инстинктивно. Он не прикасался ко мне, не говорил ничего — но я чувствовала, как моё тело будто наэлектризовано от одного его взгляда. Это было неправильно. Это было омерзительно. Чёрт бы тебя побрал, Тоджи. Почему именно ты влез мне под кожу? Почему ты — моя самая большая ошибка и моя самая извращённая слабость? Он слегка наклонил голову набок — и в этом движении было столько издевательского интереса, словно он читал меня как открытую книгу. — Что, снова думаешь, как сбежать? — лениво бросил он, прищурив один глаз. — Или как разорвать меня на части? У тебя на лице всё написано, птичка. Он медленно начал обходить меня по кругу, не сводя с меня взгляда — ленивого, но прожигающего до дрожи. Когда он оказался за моей спиной, не спеша наклонился ближе, так, что его дыхание коснулось моего уха. Он возвышался надо мной, почти прикасаясь — плотной, пугающей тенью. Его грудь едва заметно касалась моей спины, а губы были так близко, что я ощущала каждое его слово, ещё до того, как он их произнёс. Тоджи прилип к моему уху, будто впечатываясь в кожу этим невыносимым, тёплым присутствием. — Без меня ты не знаешь, кто ты. Потому что я — это всё, что у тебя осталось. — Нет… у меня есть мама… и… Сукуна, — выдавила я, тяжело переводя дыхание. Его дыхание жгло кожу сзади, слишком близко, слишком интимно. Каждое слово давалось с трудом — не от страха, а от того проклятого волнения, которое я ненавидела. Моё тело словно само предавало меня, реагируя на него — на его голос, на тепло за спиной. Я ненавидела это чувство. Ненавидела, как от его близости по коже бежали мурашки, как голос вибрацией отзывался где-то внизу живота, как сердце билось в горле, когда он даже не касался — просто стоял, слишком близко, дышал мне в ухо. Это было омерзительно. Он не произнёс ни слова — только медленно провёл рукой по моим волосам, от затылка вниз. Я замерла. Он помолчал ещё секунду, а потом, всё так же стоя за моей спиной, тихо выдохнул. — Знаешь… мне жаль тебя. Без объяснений. Без уточнений. Просто глухое, ровное «жаль». И как это вообще понимать? Этот человек будто специально играет на моих нервах, дергает за самые тонкие струны. В ту же секунду он молча отстранился, и когда его тепло исчезло за моей спиной, по коже пробежал ледяной озноб — словно из комнаты выкачали весь воздух. И, чёрт возьми, я возненавидела себя в этот момент… потому что в голове бешено стучала одна-единственная мысль: нет, не уходи… вернись. Я стояла, не оборачиваясь. Позади раздался мягкий скрип — он сел в кресло. Я чувствовала его взгляд на своей спине и всё сильнее сжимала пальцы в кулаки. Чёрт, я знала, что не должна — но стоило мне представить, как оборачиваюсь… и бросаюсь к нему, чтобы впиться в его губы. Не от злости, а от дикого, унизительного желания. Я резко зажмурилась, сгорая от стыда за эти мысли. Господи, да что со мной не так… — Можешь идти, — наконец сказал он, перебирая что-то на столе. — Или стой тут дальше, греясь на остатках моего терпения. Выбор за тобой. Я стояла, сжимающая челюсть, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Все мои мысли о нем, всё желание исчезло за мгновение. — Да пошёл ты, Тоджи. Он даже не вздрогнул. Лишь слегка склонил голову, продолжая спокойно перебирать края стула. — Всё ещё не определилась, чего хочешь, — сказал он, спокойно встречая мой взгляд. — Так, может, я подскажу? Я резко развернулась, не думая — просто двинулась к нему, слепая от злости. Подошла вплотную, уже занося руку для пощёчины, но он среагировал быстрее, чем я успела выдохнуть. В одно движение Тоджи поднялся с кресла, перехватил меня за запястье и развернул, как тряпичную куклу, швырнув на стол. Воздух вырвался из лёгких от удара, и я едва успела вскрикнуть, как его ладонь уже сжалась на моём горле, удерживая меня на месте. Он навис надо мной, и я чувствовала, как пальцы на шее медленно сжимались. Не до конца. Но достаточно, чтобы дать понять — он не шутит. Я вцепилась пальцами в край стола, глотая воздух, стараясь не показать страха. Но он и не искал его — Тоджи смотрел на меня с ледяным, почти отстранённым интересом. — Ты хотела драться? — продолжил он, наклонившись ближе, голосом, больше напоминавшим рычание. — Или просто искала повод, чтобы я к тебе прикоснулся? Я судорожно вскинула руки и вцепилась в его запястье, сжимая пальцами ту самую руку, что держала меня за горло. Кожа под моими ладонями была горячей. — Отпусти, — выдавила я хрипло, с трудом. Он чуть склонил голову, на его лице появилась тень усмешки. — Тебе ведь нравится, когда больно. Или я ошибаюсь? Я пыталась отворачивать лицо, прятать эмоции, но сердце колотилось, предательски выбивая ритм между злостью и… чем-то другим. Отвращением к себе, наверное. За то, что не отталкиваю его сильнее. За то, что дрожу не только от ярости. Его пальцы чуть сильнее сжались на моей шее, а потом внезапно отпустил, и я резко втянула воздух, кашляя, сгорбившись, как раненое животное. Я вскинула голову, глаза горели — не только от злости, но и от унижения. — Ты больной ублюдок, — прохрипела я, отступая к стене, как будто нуждалась в опоре, чтобы не упасть. Он усмехнулся, снова опускаясь в кресло. — Возможно, — пожал плечами Тоджи. — Но, по крайней мере, я честен в своей грязи. В отличие от тебя. Я облокотилась на стену, пытаясь восстановить дыхание, но его слова продолжали гудеть в голове. “Честен в своей грязи…” — Я не собираюсь быть на цепи у какого-то там твоего партнера, понял? — рявкнула я. — Ты не в положении делать такие заявления, Адель. — Тоджи! — вырвалось из меня. Его имя звучало, как проклятие, от которого не хотелось освобождаться. Он взглянул на меня, не двигаясь с места. — Замолчи, — прорычал он, чуть наклоняя голову. — Убирайся отсюда, пока я не сделал с тобой что-то действительно неприятное. — Ты и так сделал дохуя неприятного, куда уж больше?! Тоджи лишь сжал челюсти, так сильно, что по скуле прошёл резкий тик, и резко отвернулся, будто одно лишнее слово — и он врежет меня в ближайшую стену. Он не двигался, не отвечал — только это еле заметное подрагивание мышцы на шее выдавало, как сильно он себя сдерживает. — Скажи что-нибудь, — выдохнула я, тише, чем хотела. — Или ты будешь дальше молчать, пока я не исчезну из комнаты? На секунду мне показалось, что он встанет и схватит меня за горло снова — не из злости, а просто потому что не умеет по-другому. — Чего ты хочешь, а? — медленно поднялся с кресла. — Чтобы я извинился? Чтобы признал, что виноват? Чтобы ты почувствовала себя правой? Он подошёл ближе, не торопясь, каждый шаг будто давил на пол. Я не отступила, хотя всё внутри вопило: «Беги». — Или тебе просто нравится провоцировать меня до предела, а потом делать вид, что это я монстр? — Может, я просто хочу понять, — выдохнула, чувствуя, как внутри всё сжимается в узел. — Когда ты стал таким? — Я всегда был таким, Адель. Ты просто слишком долго закрывала глаза. Он подошёл вплотную. Сердце ударяло в рёбра, дыхание сбивалось. — И знаешь, что хуже всего? — прошептал он, опускаясь чуть ниже, чтобы быть на уровне моего лица. — Ты всё ещё здесь. Значит, часть тебя это устраивает. — Ты поступаешь несправедливо, — выдохнула я, глядя ему в глаза. — Я не вещь. И я не собираюсь быть у кого-то на поводке только потому, что ты так решил. — Опять ты возвращаешься к этому? — его голос стал холодным, как лезвие. — Я тебе не нужен — и ты мне, к счастью, больше тоже. Так что, считаю, всё справедливо. Он подошёл ближе, нависая. — И Сукуна, к твоему сожалению, тебе не поможет. Ни он, ни кто-либо ещё. Вопрос закрыт. Он резко кивнул в сторону двери. — Вышла вон. Я осталась стоять. Несколько секунд — долгих, будто вечность. Слова давили в груди, как ком, и хотелось заорать, разбить что-нибудь, но я просто сжала кулаки до боли в ладонях. — Ты говоришь, что я тебе не нужна, — проговорила я, медленно, через силу. — Но почему тогда в каждом твоём слове, в каждом движении — только злость? Если тебе плевать, то зачем так яростно прогоняешь? Я шагнула ближе, несмотря на страх, несмотря на то, что сердце грохотало в ушах. — Может, тебе не так уж всё и безразлично, как ты пытаешься показать? Он не ответил. Только дыхание стало тяжелее. И взгляд — темнее. — Походу я попала в цель, — усмехнулась я, чуть склонив голову набок, с удовлетворением наблюдая, как у него дёрнулась челюсть. — Прямо в больное место, да? Он рванул вперёд без предупреждения, и его рука вцепилась в мою шею так сильно, что что я выругалась про себя, охренев от резкой боли. Блядь, какого чёрта я тогда не свалила, когда он велел? — мысленно выругалась я, в ту же секунду, когда он врезал мной в стену, сжимая горло с такой яростью, что казалось, он сейчас проломит мне череп. Боль была тупой, жаркой, и от неё кольнуло между рёбер. Идиотка. Тупая, упёртая идиотка. Могла уйти. Нужно было уйти. Но нет, мне же надо было играть в сильную. Молодец, Адель — заебись сыграла. Я дышу, еле дышу… Чёрт, если он не отпустит — я просто отключусь. Я отчаянно пыталась вырваться, царапая его руку, но боль от царапины не шла ни в какое сравнение с тем давлением, которое он оказывал на моё горло. Всё вокруг становилось смутным, туманным, и, казалось, дыхание вот-вот оборвется. Я не могла понять, почему я вообще не отпускаю его, почему не убегаю. Но, как только его рука зажала меня крепче, не давая ни малейшего шанса, я почувствовала, как его лицо приблизилось к моему. — Я тебя ненавижу, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, голосом, полным ярости и желания. В следующую секунду его губы впились в мои с такой силой, будто хотел сломать, стереть всё до основания — и меня, и себя. Это не был просто поцелуй. Это было безумие, жажда, отчаянная попытка утонуть друг в друге. Он душил меня своим поцелуем, так же, как и сжимал моё горло, но я не могла отделаться от ощущения, что это то, чего я на самом деле хотела. Вторая рука скользнула по моей талии, притягивая ближе, прижимая к его телу. Я чувствовала, как он дрожит, как сдерживается — но я тоже больше не могла. И всё это было одновременно страшно и… возбуждающе. Мои губы, несмотря на всё, откликались на его поцелуй. Я ненавидела его, но в тот момент что-то во мне горело, что-то тянуло его к себе, несмотря на все мои попытки бороться. Он внезапно отпрянул, отпуская мою шею, и я с хрипом втянула воздух, кашляя, будто из лёгких вытянули всё за раз. Его взгляд был бешеным — он не смотрел на меня, смотрел сквозь, по сторонам, как зверь, загнанный в угол собственными поступками. Одну руку он вскинул к затылку, грубо вцепившись в волосы, будто хотел вырвать из головы саму мысль о том, что только что произошло, а челюсть напряглась сама по себе — так сильно, что скулы будто вырезались из камня. — Убирайся, — прошипел он, не глядя на меня. Я осталась стоять, не двигаясь, будто мои ноги приросли к полу. В ушах всё ещё звенело от прилива адреналина, сердце колотилось в горле, а в груди — пустота. Непонимание, злость, унижение… всё смешалось. — Убирайся, мать твою! — рявкнул он, голос срывался от ярости. Резко обернувшись, он схватил с ближайшей полки какую-то тяжёлую вещь — металлическую подставку или декоративный предмет — и, не задумываясь, метнул в мою сторону. Я вскрикнула, инстинктивно пригибаясь. Предмет с грохотом ударился о стену за моей спиной и разлетелся на осколки. — Ты псих… — прошептала я, выпрямляясь, сердце колотилось где-то в горле. — Просто псих. Он не ответил. Только моргнул — резко, как будто это движение сбросило что-то с него. Потом снова отвёл взгляд, будто меня больше не существовало. — Катись, Адель, — хрипло выдал он. — Пока ещё можешь стоять на ногах. Я стояла ошарашенная, не понимая, что только что произошло. Хотела что-то сказать, попытаться хоть как-то наладить разговор, но в меня внезапно что-то полетело. Я не успела среагировать, как это ударило прямо в плечо. От резкой боли я вскрикнула и упала, хватаясь за повреждённое место. Кровь сразу потекла, горячая и тёплая, я пыталась сдержать дыхание, но в голове всё просто пульсировало от боли. В следующий момент Тоджи оказался рядом. Он быстро подошёл, опустился на корточки, его лицо теперь не было таким холодным. В его глазах мелькала какая-то агрессия и одновременно — что-то похожее на беспокойство. — Где болит? — его голос был грубым, как всегда, но в нём всё равно ощущалась некоторая тревога. Он схватил мою руку, чтобы взглянуть на рану, но я отдернула её, не желая его помощи. Он скрипнул зубами, пытаясь заставить меня ответить, не скрывая своей злости. — Где, сука, болит? — повторил он, сжимая челюсти, но всё же не отпускал меня. — Плечо… — выдохнула я сквозь зубы, не в силах уже упрямиться, потому что от боли всё плыло перед глазами. — Стекло, по ходу… Он посмотрел на порез, кровь уже пропитала рукав и капала с пальцев. Его пальцы сжались сильнее, но не на моей коже — на собственной бедре, как будто он сдерживал себя, чтобы не сломать что-то или кого-то. — Чёрт… — выдохнул Тоджи, и в его голосе впервые за всё время проскользнула нотка паники. Он сорвал с себя что-то — то ли рукав, то ли кромку от футболки, — и начал резко перевязывать моё плечо. Неаккуратно, надавливая, но при этом рука у него чуть дрожала. — Терпи, — бросил он. — Ты же сильная, не так ли? Я вцепилась в его плечо, дыхание сбилось. Всё внутри горело — не только от боли, но и от того, насколько всё между нами было сломано. Я стиснула зубы, стараясь не застонать от боли. Горело так, будто мне в плечо вогнали раскалённый металл. А он всё тянул ткань туже, перетягивал, даже не глядя в глаза — сосредоточенный, злой… и почему-то чертовски внимательный. — Аккуратнее… — прошептала я, хоть и понимала, что это бесполезно. — Не ной, — отрезал он. — Лучше потерпи, чем обескровься у меня на полу. Я хотела что-то ответить, укусить его словами, но внезапно он посмотрел на меня. В упор. В этом взгляде не было привычной злости или безумия — только ярость, направленная на самого себя. — Я не должен был… — хрипло сказал он, сжав челюсть, будто эти слова были ножом по горлу. — Чёрт, птичка… Я моргнула. Мгновение повисло в воздухе, гудя между нами, как оголённый провод. Я хотела ударить его, закричать, разорвать всё между нами… но вместо этого только прошептала: — Почему ты всегда… сначала ломаешь, а потом лезешь чинить? Он отвёл взгляд, руки всё ещё лежали на моём плече, и теперь уже не сжимали — просто держали. Как будто боялся, что исчезну. — Я… — выдохнула я, но замолчала, не зная, что именно хотела сказать. Он резко поднялся с корточек, не сказав больше ни слова, и направился к столу. Тоджи схватил телефон, пальцы чуть подрагивали, когда он пролистывал контакты, а затем поднёс его к уху. — Поднимайся сюда. Срочно. У неё глубокий порез на плече, — выдохнул он, глядя краем глаза на алую влагу, стекающую по моей руке. — Похоже, стекло зашло глубоко. Да, скорая — или кто у нас там ближе. Мне насрать, кто, просто чтоб быстро. Он бросил взгляд на меня — на то, как я сжимаю рану, чувствуя, как кровь уже пропитывает ткань. Мелкие осколки всё ещё сидели в коже, и жгло так, что хотелось выть. Но я смотрела только на него. — Блядь, — выругался тихо, опуская телефон. — Всё через жопу как всегда. Он снова подошёл, и его рука схватила меня за запястье, отодвигая пальцы от раны, чтобы посмотреть, насколько всё плохо. Я вздрогнула от боли, но не отпрянула. — Не дёргайся, — бросил он грубо. — Хуже сделаешь. Я судорожно втянула воздух сквозь зубы, когда он склонился ближе, оценивая рану. Глубокая, рваная, с кусочками стекла, вбитого в кожу. Кровь уже пропитала ткань и стекала вниз по руке, капая на пол. — Чёртова упрямая идиотка, — процедил Тоджи, прижимая ткань к ране, чтобы остановить кровь. — Я… я просто хотела поговорить, — прошептала я, сглатывая боль и обиду. — Разговоры у тебя всегда заканчиваются кровью. Твоей. — хрипло выдал он, не поднимая на меня глаз. Он выругался сквозь зубы и отбросил тряпку в сторону — кровь всё равно уже пропитала её до предела. — Придётся самому. — Что… — начала я, но замерла, когда он достал из ящика что-то похожее на тонкий пинцет и зажигалку. Он молча поджёг металл, стерилизовал, не глядя на меня. Даже не дрогнул, пока держал зажигалку. Я резко вскинула взгляд, когда он поднёс пинцет к моей коже. — Не трогай! — выдохнула я, отшатнувшись насколько позволяла боль. — Пусть это сделают врачи, слышишь? Или кто-то из твоих… людей. Но не ты. Ни за что. Он посмотрел на меня снизу вверх. — Ты не врач, Тоджи… — зашептала я, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. Он снова поднёс пинцет к ране, как будто не слышал. — Я — единственное, что у тебя есть прямо сейчас, — бросил он. — Так что либо терпи, либо кровью захлебнись. Я сжала зубы, понимая, что он не отступит. Его пальцы были тёплыми, но ничего ласкового в его прикосновениях не было. — Это больно, — прошептала я сквозь стиснутые зубы, когда он коснулся пинцетом кожи. — Должно быть, — отозвался он сухо. — Не визжи. Он не дал мне времени собраться — просто резко дёрнул, и я вскрикнула, не в силах сдержаться. Что-то тёплое потекло по коже — кровь, но он не обратил внимания, только выбросил окровавленный осколок стекла в стоявший рядом поднос. — Осталось два, — сказал он почти буднично, словно речь шла о работе на конвейере. — Сиди смирно. Я зажмурилась, ногти врезались в кожу бедра, чтобы не закричать снова. Его голос будто отдалялся, глох за шумом в ушах. — Ты сумасшедший… — выдохнула я, чуть слышно. — А ты — упрямая, — отрезал он. — И вот к чему это приводит. Я лишь кивнула, не в силах больше отвечать словами. Он не стал ждать — снова взялся за пинцет, и я почувствовала, как металл снова касается разодранной кожи. Резкий укол, боль словно иглой пронзила всё плечо, отзываясь где-то в глубине живота. Я сжала кулаки, ногти прокололи кожу на ладонях. — Твою мать… — выдохнула я. Он резко дёрнул — я вскрикнула, но стекло вышло, крупный и грязный осколок, покрытый кровью. — Остался последний, — сказал он. Я почувствовала, как моё тело начинает предательски ослабевать. Мой взгляд всё чаще плавал, и окружающая обстановка расплывалась, как в густом тумане. Тоджи исчезал в пространстве, его силуэт становился всё более расплывчатым. Я почувствовала, как снова теряю хватку на реальности. — Тоджи… — едва прошептала я, пытаясь удержать слова, но голос не слушался меня. Он был еле слышен, как последний след вдыхания перед тем, как засыпать. Я моргнула — раз, другой, — но мир уплывал. Всё звучало глухо, будто я оказалась под водой. Плечо горело тупой, давящей болью, но даже она теперь отступала на второй план. Голова тяжело качнулась вперёд, и я почти не слышала, как он позвал меня по имени. — Не вздумай, — хрипло проговорил Тоджи, подаваясь ближе. — Не закрывай глаза, слышишь? Адель, мать твою… В его голосе впервые прозвучала настоящая тревога. Я попыталась выпрямиться, сказать хоть слово, но губы едва шевельнулись. Всё внутри обмякло, как будто из меня вытащили весь воздух, всю силу. Руки соскользнули с колен, тело опустилось ещё ниже. Я теряла сознание. Он успел. В тот миг, когда я обмякла, Тоджи резко подался вперёд, поймал меня — ладонью поддержал голову, не давая ей удариться о пол. Его другая рука уже удерживала меня за плечи, крепко и жёстко, но бережно. — Где вы там, чёрт вас побери… — прошипел он себе под нос и перехватил меня крепче, уже одной рукой поднимая под колени, другой — придерживая за спину. Поднял с пола, будто я почти ничего не весила, но его пальцы дрожали. Кровь продолжала медленно сочиться из плеча, пачкая его одежду и стекшая по моей руке. Он бросил взгляд на рану, выругался сквозь зубы и зашагал к двери, не обращая внимания ни на следы стекла на полу, ни на то, что по комнате всё ещё витал запах гнева, боли и страха. — Только не отключайся насовсем, слышишь… — пробормотал он, будто я могла ответить. И прижал меня ближе к себе, так, как будто боялся, что если ослабит хватку — меня уже не станет. Дверь распахнулась с резким скрипом, и в кабинет одновременно ворвались трое. Кто-то сказал «Где она?!» — но голос звучал как сквозь вату. Всё плыло, мутнело, дрожало. Я подняла веки с трудом, голова откинулась к его плечу. В проёме мелькнули знакомые силуэты, но лишь один пробился сквозь густой туман в сознании — светлые волосы, прищуренный взгляд, и то странное выражение тревоги на лице, которое я никогда прежде не видела у него. Годжо… Он шагнул ближе, уже готовый что-то сказать, но я не услышала. Мир будто ушёл под воду. Моё тело окончательно обмякло в руках Тоджи, и перед тем как темнота полностью накрыла, последним, что я почувствовала, были его пальцы, крепко сжавшие мою талию, и едва слышный, злой, почти срывающийся шёпот у самого уха: — Я рядом.

•••

      Голова будто налита свинцом. Веки тяжёлые, но дрожащие тени света за закрытыми глазами уже не дают покоя. Где-то рядом тихо капает — ритмично, размеренно. Капельница. Запах антисептика и чего-то металлического, вроде крови. Я с трудом пошевелилась, в висках тут же застучала тупая боль. Плечо горело, будто туда загнали саму боль. Застонав, я всё-таки открыла глаза — тусклый свет лампы, облупленные стены… чёрт, это моя старая комната в отеле? — Очнулась, — раздался спокойный мужской голос. Я повернула голову — рядом со мной стоял незнакомый мужчина в медицинском халате. — Капельница почти закончилась. Осколки вытащили, зашили, обезболили. Повезло, что ничего не задело серьёзного. Я хотела что-то сказать, но голос застрял в горле. Он не дал мне времени прийти в себя: — Отдыхай. Не напрягайся. И тут я заметила ещё кое-что. В кресле у стены, в полумраке, сидел кто-то. Скрестив руки, расслабленно откинувшись, но с холодным вниманием наблюдая за мной. Сукуна. — Ну ты и вляпалась, — протянул Сукуна лениво, даже не меняя позы. Я попыталась приподняться, но плечо сразу отозвалось тупой болью. Врач рядом шагнул ближе, но Сукуна коротко бросил: — Оставь нас. — Но ей… — начал было мужчина. — Выйди, — уже холоднее повторил он, не отрывая от меня взгляда. Врач нехотя кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Сукуна медленно выпрямился в кресле и подался вперёд, опершись локтями на колени. — Это Тоджи, да? — спросил он жёстко. Я молчала. Только дыхание участилось. — Он, — повторил Сукуна, кивнув, как будто сам себе подтвердил. — Уёбок. Он снова откинулся в кресле, проводя рукой по лицу. Сукуна резко поднялся с кресла, словно внутри него всё вскипело заново. Он прошёлся по комнате, как зверь в клетке, и, повернувшись ко мне, сжал кулаки. — Где ты был? — выдохнула я, смотря прямо в его глаза. — Где ты, блядь, был? Он остановился. — Работал, Адель. Блядь, работал, — проговорил он, тяжело дыша. — Кашимо завалил всем, чем только мог. Он сделал шаг ближе, взгляд полыхал. — И только под утро я узнаю, что ты, мать твою, осталась одна. С ним. В его кабинете. Без охраны. Без меня. — Он метнул на меня взгляд, полный злости, тревоги и усталости. — А потом ещё и это, — он резко указал на повязку на моём плече. Я молчала, сжимая простыню пальцами. — Они убили моего телохранителя… — тихо начала я, стараясь не смотреть на Сукуну. — А потом заявили, что по условиям грёбаного контракта я обязана работать с Тоджи ещё полгода. Я усмехнулась, но в этом смехе не было ничего весёлого. — Я вспылила. Начала спорить, копать, разбираться… А когда Чосо и Наоя ушли, я осталась с ним одна. — я перевела взгляд на Сукуну, коротко, будто проверяя реакцию. — И, кажется, я его разозлила сильнее, чем хотела. Он… — я бросила взгляд на повязку на плече, дыхание перехватило от короткой вспышки боли — …швырнул в меня что-то. Острое. Я не сразу поняла, что пошла кровь. Сукуна молчал. И это молчание было страшнее, чем любой крик. — Я не знала, что всё зайдёт так далеко, — прошептала я, голос дрожал. — Да ты, блядь, вообще когда-нибудь думаешь? Он остановился, закрыл глаза и выдохнул, будто прогонял ярость изнутри. — Всё, Адель. Больше ни дня. Ни минуты. Ты с ним не работаешь. Пусть этот договор пихают себе куда хотят. — Я не знаю, что делать, — прошептала я, и сама себе не поверила. — Я запуталась. Просто хочу, чтобы это прекратилось. — Всё это закончится, хорошо? Я разберусь со всем, только прошу — не делай ничего без меня. — Я не обещаю, что буду сидеть сложа руки, — ответила я, сжав зубы. — Но я постараюсь послушаться. Просто… пообещай, что ты действительно сможешь всё уладить. — Но ты слишком долго ходишь по лезвию. Когда-нибудь оступишься. — А ты что, поймаешь? — я хрипло усмехнулась, опираясь на здоровую руку. — Если не я, то кто? — тихо бросил он. Я отвела взгляд, не в силах выдерживать это тепло, смешанное с холодной реальностью между нами. Пальцы дрогнули на простыне, зацепились за ткань — будто в ней была хоть какая-то опора. Сукуна молча наклонился ближе, и прежде чем я успела что-то сказать, его губы мягко коснулись моего лба. — Отдыхай, — тихо сказал он, выпрямляясь. — Я где-то в отеле. Если что — звони. Он задержался на секунду, будто хотел сказать ещё что-то, но передумал. Развернулся и направился к двери, оставив после себя только лёгкий запах сигарет и горькой тревоги. Я ещё долго смотрела в закрывшуюся за ним дверь. Тишина в комнате давила почти физически — ни голосов, ни шагов, только мерное капанье раствора в капельнице. Моё сознание вдруг провалилось в воспоминания — совсем не вовремя, слишком ярко. Вспомнился Тоджи. Его пальцы на моей шее — грубые, сильные, как и он сам. Боль, гнев, страх — всё смешалось. А потом… его губы. Яростный поцелуй, будто он хотел доказать, что владеет не только моим телом, но и волей. Вспышка — как удар. И я ответила. Не потому что хотела, а потому что иначе сгорела бы изнутри. Но я вспоминала с таким же жаром, с каким тогда дрожала в его руках. Но я вспоминала с таким же жаром, с каким тогда дрожала в его руках. Я открыла глаза. Воспоминания угасли, но осадок остался — будто след ожога. Я провела рукой по лицу, будто могла стереть с него эти мысли, этот привкус поцелуя, боль от его пальцев, туман от нахлынувших чувств. Капельница всё ещё капала рядом, свет из окна был мягким, утренним. Рядом никого — ни Тоджи, ни Сукуны. Только я и комната, в которой слишком тихо. Но внутри этой тишины звучало его имя. Тоджи. Как яд, который слишком глубоко попал под кожу. Я стиснула зубы, пытаясь выкинуть его из головы. Он сделал больно. И это не должно было значить больше, чем факт. Но… мои пальцы дрожали, как будто всё ещё ощущали, как он держал меня, будто мог раздавить — и не сделал. — Чёрт, — выдохнула я, откидываясь на подушку. — Что ты со мной сделал, ублюдок?

•••

Вечер того же дня. Комната уже не казалась такой стерильной и безликой, как утром. Тени от ламп медленно ползали по стенам, будто наблюдали. Воздух был наполнен запахом лекарств и чего-то горьковатого. Капельницу сняли ещё днём, но повязка на плече напоминала о том, что утро не было сном. Я сидела на кровати, завернувшись в тонкий халат, что оставили врачи. Головная боль немного отпустила, но в груди всё ещё было туго. Сквозь шум собственных мыслей я не сразу услышала — тихий, почти неловкий стук в дверь. Он прозвучал один раз. Затем — короткая пауза. Будто человек за дверью сам не был уверен, стоит ли входить. Я не шелохнулась, только медленно перевела взгляд туда, где тень от косяка расползалась по полу. — Открыто, — наконец сказала я. Сначала я подумала, что мне просто мерещится. И на миг сердце глухо ударило о рёбра. Он закрыл за собой дверь. Медленно. И подошёл ближе — без суеты. Челюсть подрагивала, будто он что-то глотал — злость, сожаление, или что-то, во что он сам не хотел верить. — Пришёл удостовериться, что не добил? Он медленно провёл рукой по лицу, будто вытирая с него всё, что могло выдать эмоции, а потом глухо произнёс: — Я не хотел… чтобы вышло так. — Но ты всё-таки швырнул, — напомнила я, ткнув пальцем в перевязанное плечо. — И это не “вышло”, Тоджи. Это ты сделал. — Ты псих, — продолжила я. — Но почему-то всё равно пришёл. Он посмотрел на меня тяжело, долго, и наконец сказал: — Потому что мне не плевать. Хоть ты и веришь в обратное. Хотелось и ударить его, и поцеловать. Кричать. Или просто разрыдаться. — Зачем ты здесь, Тоджи? — прошептала я. — Что тебе от меня нужно? Очередной способ заглушить свою вину? Или снова показать, что можешь меня сломать? — Я себя ненавижу за то, что случилось, ясно? — рычал он. — За то, как сорвался, за то, что швырнул в тебя, как последний отморозок! Он сделал шаг назад к кровати и снова заговорил, уже тише. — …ты не должна была так страдать, чёрт возьми. Не от моих рук. Не ты. — Тогда почему ты это сделал? — мой голос сорвался, охрип. — Почему каждый раз, когда я просто пытаюсь говорить, ты хватаешь меня, давишь, швыряешь… будто я вещь. — Потому что ты, блядь, сводишь меня с ума, — выдохнул он, зло, будто признание жгло ему рот. — Потому что я не должен… Я не должен чувствовать ничего, ясно? Ни к тебе, ни к себе, ни к этому дерьму, в котором мы оба вязнем. Но ты залезла под кожу. Глубже, чем надо. Он наклонился чуть ближе. Его голос стал тише, почти шёпотом, но от этого только страшнее. — Если кто-то ещё посмеет тронуть тебя — ему конец. Потому что ты теперь моя проблема. До конца срока. И, может… — он сглотнул. — Может, даже дольше. Он говорил это так, будто это было не признание, а приговор. Его проблема. Моя жизнь — его блядская проблема. — Ты слышишь себя вообще? — прошипела я, не узнавая собственного голоса. — “Моя проблема”? Серьёзно, Тоджи? Ты сломал мне плечо, ты душил меня, ты… ты, блядь, уничтожаешь всё, чего я касаюсь — и теперь хочешь приписать себе право быть рядом? Я увидела, как дернулся мускул на его щеке, как пальцы на мгновение сжались в кулак — будто тело готово сорваться раньше головы. Походу, я опять вывожу его из себя. — Это не забота, Тоджи, — я подняла глаза, сверля его взглядом. — Это одержимость. Болезненная. Я не твоя. Ни на день, ни на срок, ни на дольше. Ни по контракту, ни по какой-то ебаной боли в твоей голове. Он опустился на корточки рядом с кроватью, снова. Рядом. Опять слишком близко. И уже не угроза — беда. Медленно поднимающаяся по горлу. — Я не знаю, как перестать, Адель, — прошептал он. — Вот в чём всё дерьмо. Я усмехнулась, коротко, горько — почти с отвращением. — Иди потрахайся с Мей Мей, — бросила я холодно, глядя ему прямо в лицо. — Может, образумишься. Или хотя бы выпустишь пар, чтобы не ломать других. Он чуть наклонил голову, будто прислушался к моим словам. И сука.. сдерживал улыбку. Челюсть чуть дрогнула, губы дёрнулись вверх. Он серьёзно сейчас? Мудак. Что, блядь, я такого смешного сказала? — Мей Мей? — протянул он с ехидной усмешкой, будто наслаждаясь звучанием имени. — Тебя она волнует? Он всё ещё улыбался, эта усмешка была какой-то едкой, почти насмешливой. — Или то, что на её месте была не ты? Я дёрнулась, как будто он сказал это не словами — а снова сжал горло. Этот вопрос был ножом — слишком близко к правде. — Ты опять играешь со мной, — выдохнула я, сжимая зубы. — Я не играю, — прошептал он. — Я просто говорю правду. И эта правда режет сильнее любого удара.