Не отпускай мою руку

POV Илья Несмотря на наше скоротечное сближение, в школе Аннушка оставалась по-прежнему отстраненной и держалась холодно, если не сказать безразлично. На уроках она старалась не пересекаться со мной взглядом, а если это и случалось, то в ее ледяных глазах нельзя было заметить озорного огонька или даже намека на флирт. Я понимаю, она не хотела, чтобы в школе кто-то узнал тем более, что одноклассники и без того что-то подозревали. Маша и Света, эти злополучные подружки, вели себя тихо на уроках, но то и дело бросали на Аннушку недобрые косые взгляды, полные холодной ненависти и презрения. Это изрядно злило меня, поэтому я не скупился на двойки для этой парочки, и уже окончательно испортил им аттестат без надежды на исправление. Пусть хоть затаскают меня на беседы к директору с их богатенькими предками — не исправлю. После того, как я выудил из Станиславы, за что именно она подралась в классе с Егором, а для этого, к слову, мне пришлось подкупать ее дорогущими сигаретами, я уже не мог закрывать глаза на их отношение к моей Аннушке. Смотреть — пусть смотрят, думают — что душе угодно, но раскрывать рот в ее сторону, осыпать ее оскорблениями и насмешками перед всем классом… За это я прощать не намерен. Непрофессионально, знаю. Но я ничего не могу с собой поделать. Одна мысль о том, что кто-то может обидеть мою стойкую, сильную, но беззащитную леди, вводила меня в такую ярость, что я до побеления костяшек сжимал пальцами край стола, стискивал челюсти до звона в ушах, искренне желая им всем сгореть в Аду и еле сдерживаясь от прилюдного избиения Егора. Нет, если он себе позволит что-то еще, клянусь, я его закопаю живьем в Шуваловском парке, где его днем с огнем не сыщут. А моя Аннушка тем временем скучающе смотрела в окно. В ее спадающих на плечи мягкими волнами волосах играли солнечные лучи, отчего волосы начинали отливать медью и были уже не каштановыми, а почти рыжими, что ей безумно шло. Интересно, догадывается ли она о том, насколько прелестно выглядит в этой плиссированной юбочке до середины бедра и простой белой отутюженной рубашке, по обыкновению, застегнутой на все пуговицы? Знает ли она, насколько очаровательны ямочки, появляющиеся на ее разрумянившихся щеках, когда она искренне от души улыбается, забыв о привитых ей с детства манерах? Вряд ли. Если бы она знала о своем скрытом таланте очаровывать мужчин, она бы без сомнения им пользовалась, завоевывая толпы потерявших голову ухажеров. В этом ее незнании тоже таилась невинная прелесть, заставляющая мое сердце биться чаще каждый раз, когда она оказывалась ко мне ближе, чем два метра. Хотелось стащить с нее эту маску порядочности, усадить на парту и жадно впиться в ее полные губки, срывая с них стон наслаждения. Я ведь видел ее огонь. И теперь мне отчаянно хотелось большего. Периодически, когда она уходила к своему репетитору по истории, коим я по случайному и крайне удачному стечению обстоятельств оказался, мы выбирались в город на свидания. Ходили в кино, в непопулярные кафе или в парки, где не могли быть замеченными чьими-то любопытными и юркими, словно маленькие змейки, глазами. Конечно, каждый раз Аннушка очень переживала. Она даже как-то предложила надеть темные очки, когда на улице уже смеркалось, и замотать голову в шарф, но, уверенная мной, что так будет привлекать к себе гораздо больше внимания, отказалась от этой дурной затеи. Из-за ее тревожности мы чаще всего оставались у меня и смотрели кино, устроившись в обнимку на диване и попивая горячий чай. Каждый раз я предлагал ей остаться на ночь, и каждый раз она качала головой, печально глядя куда-то вдаль, и уходила. Мне нравилось проводить с ней время у меня дома, когда она не строила из себя недотрогу, ее взгляд теплел, в нем загорались так полюбившиеся мне искры озорного веселья, и она позволяла себя целовать. Мы целовались, и целовались, и целовались… Пока мне не приходилось мягко, но настойчиво отстранять от себя девушку, недоуменно склонявшую голову вбок, и уходить в ванную, чтобы немного остыть. Я понимал, что она еще слишком юна и наивна, чтобы понять мои терзания, но я ведь был взрослым мужчиной со взрослыми и вполне естественными потребностями! Я не мог вечно целоваться и оставаться спокойным тем более, что я так сильно ее хотел. Тем более, что она так откровенно прижималась ко мне, зарываясь тонкими пальчиками в волосы на затылке. И когда я возвращался к ней, сидящей на диване, невинно сложив руки на коленях, она бросала на меня взгляды, полные жаркого огня, так что я начинал сомневаться: может, она все же понимает, насколько мне трудно сдерживаться? Понимает и наслаждается действием, какое может на меня оказывать. В ее глазах плясали черти, и в такие моменты мне казалось, что сам Дьявол поднялся из Преисподней и смотрит на меня, сидя на диване в обличии прекрасной девушки. Однозначно, в ней жил дьяволенок, которого она старательно и весьма успешно скрывала под маской приличной благовоспитанной леди. Иногда, очень редко, чтобы не подпитывать и без того существующие подозрения одноклассников, я просил Аннушку задержаться после урока, на что она всегда театрально закатывала глаза и вздыхала, как бы спрашивая: и за что мне на голову свалилось это чудо? Ожидая, пока все покинут кабинет, она стояла возле моего стола, сложив руки на груди и раздраженно постукивая пяткой о пол, а когда дверь наконец закрывалась, отгораживая нас от окружающего мира, на меня тут же устремлялся укоризненный взор пары голубых глаз. — Что вы хотели, Илья Андреевич? — деловито интересовалась она, но глаза игриво поблескивали, выдавая ее азарт. — Ничего особенно, — неизменно отвечал я, поднимаясь из-за учительского стола и медленно подходя к Аннушке, склоняясь над ее милым личиком. — Всего лишь один поцелуй от моей любимой ученицы. — А если нас кто-то увидит? — шептала она, оборачиваясь на дверь, из-за которой доносился гул снующих по школьным коридорам учеников. — Тогда придется заставить их молчать, — отшучивался я, но, нужно признать, этот вопрос и без услужливых напоминаний Аннушки часто всплывал в моей голове. Что же нам делать, если кто-то увидит нас? Тогда это будут уже не догадки, по школе поползут слухи, и за пару дней дойдут до директора, а там — поползут выше, и выше, и… Меня не столько волновала своя судьба в этом вопросе, сколько судьба Аннушки. Ведь ее репутация пострадает куда сильнее моей, к тому же, ее отец, он наверняка выйдет из себя и запрет ее дома до самого поступления в ВУЗ. Отчего-то я был уверен, что если такое и произойдет, то каким-то образом смогу уладить проблему. Я не знал, как именно я это сделаю, но знал, что сделаю что угодно, лишь бы защитить Анну и вытащить ее сухой из воды. Из-за разницы в возрасте я чувствовал некую ответственность, даже можно сказать, двойную ответственность, и за себя, и за нее. Так проходили недели, в школе мы находили пару минут, чтобы остаться вдвоем, а два раза в неделю проводили полноценные полтора, а то и два часа наедине, когда нам никто не мог помешать. И меня вполне устраивало подобное положение вещей. — Все свободны, домашку вы получили, — заканчиваю я урок под гул школьного звонка и наблюдаю, как ученицы собирают вещи в сумки, увлеченно о чем-то переговариваясь. Пробегаюсь взглядом по выставленным в столбик оценкам в журнале и вздыхаю: скоро меня точно начнут дергать из-за выстроившихся в ряд двоек и троек напротив фамилий Маши и Светы. Нужно хотя бы четверки иногда ставить, а то совсем худо будет. Слышу, как закрывается дверь, и тут же над ухом раздается легкое покашливание ради привлечения внимания. Поднимаю голову и обнаруживаю Аннушку, с непроницаемым лицом нависшую надо мной, сложившую руки на груди и поджавшую губы так, что вместо рта была видна лишь тонкая полоска. Я улыбаюсь девушке, но ее лицо остается прежним. Что случилось? Во-первых, она никогда по собственному желанию не задерживается после урока, боясь, что кто-то что-то заподозрит, а во-вторых… выражение на ее лице… — Что такое? — спрашиваю я, озадаченно пробежавшись глазами по ее сжатым губам, напряженным челюстям и сурово нахмуренным бровям. — Ничего особенного, — она пристально заглядывает мне в глаза, впиваясь взглядом в мое лицо. — Просто хотела поцеловать своего любимого учителя, — едко цедит она, и ее черты ожесточаются. — Так, — стараясь сохранять спокойствие, выдыхаю я. — Давай ты расскажешь, что стряслось, и мы просто решим эту проблему, о’кей? — Конечно, — ядовито выплевывает она. — Я хотела поговорить о несправедливости выставления оценок по вашему предмету. Несправедливости? — О чем это ты? — растерянно спрашиваю я, придвигая к себе журнал. — У тебя ведь все прекрасно с оценками. Напротив ее фамилии красовался ряд пятерок, к слову, полностью заслуженных и справедливых. Она идеально готовилась к урокам, писала тесты на высшие баллы, а ее рассуждения на исторические темы всегда были логичны, речь поставлена. — А я не про себя говорю, — отрезает она, выхватывая у меня из рук журнал и хмуро в него всматриваясь. — Смирнова, — зачитывает она вслух и прочищает горло. — Два, два, три, два, два, два… два… Мне продолжать? В моей голове начинают вырисовываться очертания картины происходящего, но я не до конца понимаю ее возмущения. — Ань, — примирительно произношу я, аккуратно вынимая журнал из ее маленьких цепких рук, пока она его не разорвала пополам. — Ты можешь просто спросить меня, и я отвечу на все твои вопросы. Она какое-то время сверлит меня оценивающим взглядом, но лицо ее все же несколько смягчается. Как бы мне ни нравился первобытный огонь, живущий глубоко внутри нее, я не мог свыкнуться с неожиданными вспышками гнева, каким она была подвержена, когда этот самый огонь вдруг вспыхивал и подступал ближе к поверхности ее натуры. Свыкнуться не мог, но справляться научился. — Хорошо, — после некоторых раздумий выдыхает она. — Почему ты ставишь им плохие оценки? Они ведь готовятся. — Почему ты их защищаешь? — не выдерживаю я, но тут же осекаюсь, оказавшись под прицелом ее глаз. — Извини. — Во-первых, я их не защищаю, — отстраненно начинает она. — А во-вторых, ты сам сказал, что ответишь на мои вопросы. — Я помню, — соглашаюсь я, но раздражение, уже зародившееся где-то в груди, то и дело сквозило в моем голосе. — Я ставлю им такие оценки по нескольким причинам. Первая — это, будем откровенны, они не готовятся к урокам, и оценки за контрольные и тесты и у них вполне заслуженные, — бровь Аннушки скептически изгибается. — Вторая причина куда более веская лично для меня, — я колеблюсь, размышляя, стоит ли ей выдавать всю правду. — Я знаю, из-за чего Стася подралась тогда с Егором, — решаю, что стоит. — И я знаю, что они нападают на тебя, и не могу бездействовать. Какое-то время Аннушка тупо смотрит на меня, очевидно, пораженная тем, что я так просто все ей рассказал. По всей видимости, информация, полученная ею от меня, полностью совпала с той, что уже у нее была, и теперь козырь в ее рукаве переставал быть козырем, что заметно ее смутило. — В любом случае, — тихо лепечет она, утратив былой пыл. — Есть другие способы воздействия… Которые не ставили бы под вопрос твой профессионализм. — Мой профессионализм встал ребром под вопрос и превратился в восклицательный знак, когда я впервые поцеловал тебя, — также тихо парирую я, делая шаг к девушке и легко касаясь ее руки. — Помнишь я говорил, что уничтожу всех, кто хоть как-то тебя обидит? — кивает. — Так вот… Я просто держу свое слово. — Не надо, — шепотом отзывается она, а затем поднимает на меня взгляд, полный немой мольбы. — Будет только хуже. — Чего ты боишься? — спрашиваю я, наблюдая, как настроение Аннушки в очередной раз за эти несколько минут меняется, и как она беспомощно взирает на меня своими холодными глазами. — Что они все узнают, — тихо произносит она после небольшой паузы. — О нас… О том, что мы… Я не даю ей закончить, обхватываю пальцами ее острый подбородок, приподнимая голову, и прижимаюсь своими губами к ее. В этот быстрый жесткий поцелуй я стараюсь вложить все свои чувства и мысли: пусть знают, пусть хоть четвертуют меня, распянут на кресте, пусть меня отправят в адское пламя, где я проведу вечность в муках, мне все равно. Я готов на такую вечность, но даже там, она всегда будет заполнять мои мысли, облегчая страдания. Звонок на урок заставляет Аннушку вздрогнуть и отпрянуть от меня, словно она прикоснулась к раскаленному кирпичу. Схватив рюкзак, она спешит покинуть кабинет, и я слышу ее быстрые отдаляющиеся шаги, эхом разносящиеся по пустому коридору. Не знаю, поняла ли она, что я пытался вложить в этот поцелуй, но в любом случае мое решение оставалось неизменным: я сотру в порошок всех, кто встанет у нее на пути, или между нами. Нет, это не любовь. Это даже не влюбленность. Это просто странное чувство, сидящее глубоко в груди, отдающееся в каждом глухом ударе моего сердца, заставляющее меня стремиться к ней, защищать ее, быть с ней. Это определенно не любовь. Просто… может быть, я влюбился?..