Не отпускай мою руку

POV Анна — Анна, задержись, пожалуйста, — привычно бросил мне учитель, с безразличным видом делая какие-то пометки в журнал. Я уже успела изучить его достаточно, чтобы понимать: безразличие его — напускное, чтобы не вызывать лишних подозрений у одноклассников, которые уже давно перешептывались за моей спиной, гадая, правда ли у меня существует интрижка с Ильей Андреевичем, и зачем он так часто просит меня остаться после уроков. Я же старалась не замечать косые взгляды, игнорировать случайно подслушанные обрывки их разговоров, ведь если я начну об этом всем думать — я сойду с ума. — Не стоит так часто это делать, — тихо замечаю я, когда дверь за Стасей, всегда выходившей последней, чтобы проверить не останется ли кто в коридоре, чтобы подслушать наш разговор, закрывается, и мы остаемся наедине. — Сегодня у меня для этого есть повод, — интригующе произносит он, откидываясь на спинку стула и пристально глядя на меня, играя ямочками на щеках. Во мне моментально разгорается врожденное любопытство, и я трачу немало усилий, чтобы этого не выдать. Незачем ему знать, как легко можно меня раззадорить. Я лишь вопросительно изгибаю бровь, давая понять, что внимательно его слушаю, но он не спешит раскрывать карты. — Какие планы на выходные? — специально растягивая слова, спрашивает он, скользя взглядом по хмурому небу за окном. Такое поведение озадачивает меня, ставит в тупик. Я привыкла, что мне всегда сразу прямо говорят, что от меня требуется, без предисловий и долгих вступлений. Внутри начинает зарождаться привычное скользкое чувство неуверенности, смешанное со страхом остаться в дураках, но мне пора бы уже свыкнуться с тем, что, когда игра ведется с ним, я всегда остаюсь в проигрыше с козырным тузом на руках. Нервно дергаю плечом, отгоняя от себя неприятные ощущения. — Не знаю, — выдавливаю я. — Позанимаюсь, наверное… Раньше у меня всегда был плотный график, я всегда знала, когда и чем я буду заниматься, мне не приходилось строить планы, они появлялись сами по себе, заранее и без моего участия. Теперь же, когда я оставила только необходимые для учебы внеклассные занятия и любимые всем сердцем кружки: живопись и фигурное катание, у меня появилось куда больше свободного времени, которым я совершенно не умела распоряжаться. Поэтому делала то единственное, что умела — читала и училась. — Помнишь, ты обещала мне свидание? — издалека начинает Илья, все еще сидя на своем стуле и глядя на меня снизу вверх. Мне редко удавалось лицезреть его с такого ракурса. — Столько времени прошло, — отмахиваюсь я неуверенно, но в голове всплывают воспоминания, как он догонял меня после курилки и уговаривал пойти с ним на свидание. — К тому же, у нас уже были свидания… — Не было, — упрямо перебивает он, и тут же на его губах появляется дерзкая ухмылка. — Это были случайные встречи, а не свидания. — Одно и то же, — резко парирую я, инстинктивно отметая любое проявление романтики между нами. К слову, да, между нами не было романтики в привычном понимании этого слова. Никаких цветов, «Рафаэлло», прогулок за руки по центру Петербурга и поездок на катере по Неве. Мы не смотрели на закат, не встречали рассветы, не готовили вместе ужины и не делали совместные фотографии со счастливыми «нами». Мы просто целовались, сидя на диване в его квартире вместо того, чтобы заниматься подготовкой меня к ЕГЭ по истории, обнявшись, смотрели кино, он заваривал мне зеленый чай в пакетиках и приносил порезанные бананы с йогуртом. В школе на уроках мы не переглядывались, не флиртовали, он не ловил меня в пустынном коридоре, чтобы прижать к стене и поцеловать, не присылали друг другу сообщения со словами «скучаю, скорее бы тебя увидеть». И меня все устраивало. — Нет, Аня, — мягко произносит он, наконец поднимаясь и снова становясь выше меня на полторы головы, подходит и заботливо заправляет мне за ухо выбившийся локон, проводя кончиками пальцев по щеке, которая тут же начинает пылать от прикосновения. — Это не одно и то же, и не спорь, пожалуйста, я хочу сделать тебе приятное. Прикусываю язык, на котором уже вертелись резкие, категоричные слова отказа, и поднимаю на него выжидающий взгляд. Его зеленые, чуть прищуренные глаза искрились чем-то мне не до конца понятным, уголок губ приподнялся в полуулыбке, сквозь которую скользила нежность. — Аня, — медленно говорит он, а я как завороженная наблюдаю за движением его губ. — Позволь мне пригласить тебя на свидание в эту субботу. Когда фраза слетает с его красивых губ и ее смысл доходит до моего чуть отрешенного от действительности мозга, во мне тут же вскипает, вставая на дыбы, отторжение. Нет, так нельзя, это неправильно, мне это не нужно, ни к чему, лучше отказаться… — Обещаю быть джентльменом, — поспешно добавляет он, видимо, прочтя отражающиеся на моем лице мысли. Снова смотрю на него, такого высокого, кудрявого, зеленоглазого и совершенно очаровательного, и ледышка внутри меня начинает таять. Может, дать шанс этой романтике, о которой я так много читаю и которую я совершенно не чувствую? — Джентльменом? — я игриво усмехаюсь, снова приподнимая бровь и посылаю ему быстрый пламенный взгляд. — Но ты ведь не джентльмен. — Тонкое наблюдение, — весело замечает он. — Также, как и вы, мисс, не леди.* Я моментально вспыхиваю, пораженная его находчивости. — Что ж, — также чинно говорю я, вздергивая подбородок и принимая вид задетой гордости. — Я соглашусь на свидание и докажу, что вы ошибаетесь. — Отлично, — он тут же расслабляется и становится тем Ильей, к которому я уже привыкла: насмешливо-серьезным, спокойным и довольно милым. — Тогда заеду за тобой в субботу в шесть, идет? — Заедешь? — я фыркаю. — У тебя нет машины, или ты запамятовал? — С моей памятью все прекрасно, спасибо, — язвительно парирует он, словно издеваясь надо мной. — Уже есть. Что? — Что? — я окончательно забыла о том, что мне необходимо держать лицо (и спину). — Ты купил машину? Но он делает вид, что не слышит меня, уже отходя к столу и склоняясь над ним, что-то выискивая среди стопок бумаг. — Отнесешь журнал? — как бы между прочим, бросает он, протягивая его мне. Я машинально принимаю журнал в твердом переплете, все еще во все глаза глядя на парня, так беззаботно развалившегося на стуле и рассматривающего какой-то документ. Нет, он точно издевается надо мной. Он знает, что мое любопытство сейчас разгорается, как костер, в который льют и льют керосин, и наслаждается действием, какое может на меня оказать, любуется своими трудами. — Болван, — с ядом выдыхаю я перед тем, как легонько стукнуть его по голове журналом и покинуть кабинет, разъяренная и неудовлетворенная. В субботу папа, как назло, был дома, и я не могла уйти без предупреждения. Сказать правду я не могла, врать — стыдно, ведь меня все еще глодало чувство вины за то, что я попросила его отменить большую часть кружков, чтобы я могла больше внимания уделять подготовке к экзаменам, а сама в свободное время отдыхала, гуляла со Стасей или смотрела кино с Ильей. Итак, я в нерешительности замерла перед дверью в кабинет отца с занесенной для стука рукой и бешено колотящимся в груди сердцем, норовившем вот-вот проломить мне ребра и выбраться наружу. Мне казалось, что сейчас папа через дверь услышит, как бьется мое сердце. Глубоко вдохнув, я пару раз ударяю костяшками пальцев о деревянную поверхность двери и жду, пока раздастся тихое «входи, дочка». Отец сидит за столом, что-то быстро набирая на клавиатуре, уставившись взглядом в экран ноутбука. Он не смотрит на меня. — Пап, — начинаю я, поражаясь твердости собственного голоса. — Я пошла в кино. Отец не отвечает, медленно поднимает глаза, с ног до головы окидывая меня взглядом. Замечаю, как вопросительно дергается его бровь, но я не подаю виду. — В кино? — переспрашивает он, и в его голосе сквозит все то же удивление, смешанное с недоверием. — Да, — я киваю и придаю лицу выражение беззаботности. — С подругой из школы. — У тебя появились друзья? — боже, папа, какая бестактность! — Да, — невозмутимо отвечаю я. — Появились. Папа еще какое-то время внимательно смотрит на меня, словно в попытке увидеть хоть малейший признак лжи, но, что уж поделать, играть я умею. Родители с детства учили меня прятать свои истинные чувства глубоко внутри, демонстрировать непоколебимое спокойствие и уверенность, и теперь сами стали жертвами своих уроков. Папа стал. — Хорошо, — убедившись в моей правдивости, он кивает и бросает беглый взгляд на часы. — Домой не позднее десяти. — Одиннадцати, папа, — возражаю я, и для смягчения ситуации цепляю на лицо лёгкую беспечную улыбке. — Учти время на дорогу, пожалуйста. Чтобы успеть к десяти, мне придется уйти посреди сеанса… И я невинно хлопаю ресницами, что так для меня несвойственно, но что всегда оказывается очень действенным против папы. — Хорошо, — соглашается он, мягко улыбнувшись, отчего вокруг его пронзительных свинцовых глаз образовалась паутинка морщинок. — К одиннадцати. — Спасибо, папа, — просияв, насколько позволяла воспитанная во мне сущность леди, я развернулась и покинула его кабинет, плотно притворив за собой дверь. Когда я обуваюсь, на телефон приходит единственное сообщение с неизвестного номера, который я знала наизусть, а потому не посчитала нужным вносить в контакты. «Я внизу». Уголок губ дергается в подобие улыбки, которую я тут же стремительно подавляю. Ни к чему мне эти глупости. Незачем улыбаться сообщениям, уткнувшись в экран телефона, как глупая наивная школьница. Выйдя из парадной, я не сразу понимаю, что высокий молодой человек в черных джинсах и белой рубашке с закатанными рукавами, стоявший опершись о новенькую блестящую черную машину и пускавший изо рта клубы дыма — мой «джентльмен» на сегодняшний вечер. Заметив меня, он тут же бросает сигарету на асфальт и носком спихивает ее в щель сточного люка. Я фыркаю, закатив глаза — тоже мне, джентльмен, — но улыбка сама по себе снова появляется на моих губах, и я быстрыми шагами спешу к нему. — Привет, — здоровается он, едва я оказываюсь на расстоянии полутора метров, и вместо поцелуя в губы, который я ожидала получить, он берет мою ладонь и, склонившись, целует тыльную ее сторону. — Привет, — удивленная подобным жестом выдыхаю я и украдкой смотрю по сторонам: не видел ли кто. Илья ухмыляется и, придерживая меня одной рукой за талию, подводит к машине. — Прошу, — и с той же дерзковатой ухмылкой распахивает передо мной переднюю дверь с пассажирской стороны. — Вы так любезны, — отзываюсь я колко, дабы скрыть смущение и удивление. В этом есть что-то странно-забавное. То, что он забирает меня возле дома на машине, открывает передо мной дверь и помогает усесться. Обычно мы или стараемся игнорировать друг друга в школе, или общаемся в неформальной домашней обстановке. Через полминуты он садится с другой стороны, бросив на меня игривый, вновь интригующий взгляд, и любовно проводит ладонью по рулю своей новой машины. — Куда поедем? — подаю я голос, стараясь игнорировать неожиданно возникшее чувство где-то в районе солнечного сплетения. — Увидишь, — улыбается он, закусывая губу, и заводит двигатель. Он выглядит совсем молодым и каким-то… другим. Я исподтишка с интересом рассматриваю этого нового человека, сидящего рядом со мной и внимательно следящего за дорогой. Несмотря на то, что он пытается казаться спокойным, я вижу, как стиснуты его челюсти, как он с силой сжимает пальцами руль, и какие напряженные взгляды он бросает в зеркало заднего вида и боковые. Очевидно, машину он купил совсем недавно, и еще не привык к ней. От осознания, что он нервничает, мне почему-то становится легче дышать, но ощущения в животе все нарастают. Это одновременно и сжимающий тисками холод, и жар, распространяющийся от грудной клетки к голове и щекам, и окрыляющая легкость, будто меня враз накачали гелием, как воздушный шар, и тяжесть, камнем придавливающая меня к сиденью. Моя тяга к контролю всего и вся не дает мне покоя, как и то, что я не имею понятия о том, куда мы едем, и я начинаю ерзать, теребя пальцами пуговицу на плаще. — Волнуешься? — замечает он, и снова усмешка пробегает по его губам. — Нет, — вру я. — Я тоже волнуюсь, — просто признается он, чем полностью меня обезоруживает. Снова. Эта его манера говорить в лоб то, что он на самом деле думает и чувствует просто не поддается моему пониманию. Я, воспитанная скрывать и подавлять, никак не могла понять, как можно быть таким открытым. Я умела лишь создавать видимость открытости. — Почти приехали, — оповещает Илья, когда мы подъезжали к Парку Трехсотлетия, и я непонимающе хмурюсь. Здесь ведь ничего нет. Может, он решил сходить в аквапарк? Тогда было бы странно не предупредить меня, ведь я не взяла купальник… Или, может быть, мы пойдем на экскурсию в Лахта Центр? Нет, тогда бы он поехал дальше. Чем больше я терялась в догадках и вертелась по сторонам, тем веселее становился Илья, наблюдавший за моими терзаниями. Он паркуется возле Питерлэнда и глушит двигатель. — Что мы здесь делаем? — не выдерживаю я, прямо заглядывая в его искрящиеся зеленые глаза. — Идем смотреть на закат, — и пожимает плечами, мол, а что ты еще от меня ожидала? Воздух пропитан запахом моря. Дует легкий ветерок с залива, разметывая мои волосы, а небо постепенно приобретает закатные краски. Мы медленно идем по асфальтированной пешеходной дорожке, и я в очередной раз удивляюсь, когда он, взяв меня за руку, тянет на пешеходный Яхтенный мост. Впервые мы вот так держимся за руки, и он, кажется, не планирует их разъединять. В этом я убеждаюсь, когда он неожиданно и быстро переплетает наши пальцы, сильнее сжимая мою ладонь. Часть меня отчаянно хочет завопить: «Отпусти!», как я всегда это делала, и отдернуть руку, но другая часть, и на данный момент она оказалась сильнее, наслаждается этим интимным жестом и чувствами, вызываемыми им. Чем выше мы поднимаемся по мосту, тем сильнее становится ветер, но сейчас он кажется мне до ужаса приятным и пьянящим. Запах моря заставляет меня дышать полной грудью, а сердце — биться чаще, сильнее толкаться о ребра, разгоняя по венам кровь, насыщенную кислородом. А может, все дело в том, что он держал меня за руку? Мы поднимаемся на высшую точку моста и останавливаемся, повернувшись лицом к ветру. Отсюда открывается прекрасный вид на Финский залив. Если долго смотреть вдаль, то начинает казаться, будто видишь берега Финляндии, но это всего лишь сладкий обман зрения. Когда Илья расцепляет наши пальцы, чтобы облокотиться о перила, та другая, победившая часть меня, хочет взмолиться: «Не отпускай!», и это что-то новое для меня. Мы молча стоим, наблюдая за тем, как солнце медленно склоняется к горизонту, окрашивая небо сначала в яркие оранжево-желтые, затем красноватые, багровые, розовые оттенки, облака становятся такими сказочными и причудливыми, будто нарисованные на холсте искусной рукой художника. Хотела бы я уметь так изображать жизнь. Дыхание перехватывает. Солнце клонилось ниже и ниже, становилось ярче, потом тускнело, и вот последний луч скользнул по миру, словно махнув на прощание рукой, пожелал доброй ночи, сказал, умиротворенно улыбнувшись: «До утра», и скрылся, оставляя после себя, как память, лишь раскрашенное яркое небо. Когда солнце опустилось, я поняла, что едва дышала все это время, и теперь жадно набрала в легкие воздуха, пропитанного морем, вызывающего легкое головокружение. — Тебе холодно? — в мой закатный мир врывается тихий низкий голос, и я, как завороженная, поворачиваю голову в сторону его обладателя. Илья по-прежнему опирается о перила, на его губах играет ласковая улыбка, а взгляд внимателен и мягок, в нем читается нежность, такая для меня недоступная и мне непонятная, и я знаю — он все это время смотрел не на закат, а на меня, и мне становится жутко неудобно, ведь я не контролировала себя, возможно, стояла с раскрытым ртом, как дура. — Ты дрожишь, — продолжает он, не дождавшись от меня ответа. И правда. Только теперь я замечаю, что меня бьет легкая, но ощутимая дрожь, исходящая откуда-то из глубины грудной клетки. — Но мне не холодно, — отвечаю я, удивленная реакцией своего собственного тела. Илья лишь усмехается, но эта усмешка — мягкая, и, подступив ко мне ближе, склоняется, прижимаясь своими губами к моим. На мгновение я растворяюсь вовсе: в воздухе, в закате, в нем… А затем также быстро ко мне приходит осознание, что он целует меня на виду у всех! Но у меня совершенно нет сил отстраниться, и я лишь крепче сжимаю пальцами ткань его рубашки на груди. Остаток вечера проходит вполне шаблонно: мы едем в ресторан, не такой пафосный, какие я привыкла посещать с родителями, но вполне приличный, чтобы свидание прошло успешно. Я поражаюсь тому человеку, которого вижу рядом с собой, ведь он совсем не похож на того Илью, который хмурится на уроках истории, лепя двойки нерадивым ученикам, который заваривает мне чай в пакетике и любит ходить дома без майки. Это совсем другой человек. Человек, который вежливо общается с персоналом ресторана, улыбается чуть кривоватой, но доброй улыбкой, галантно отодвигает мне стул, чтобы я могла сесть, искусно управляется со всеми столовыми приборами и отличает вилку для закусок от вилки для рыбы. Он ухаживает за мной за столом и поднимается, когда я ухожу в уборную и возвращаюсь. — Аня, — тихо зовет он, ближе придвигаясь ко мне. Его глаза заговорщически поблескивают, и в этом я узнаю прежнего Илью. — У той тетки справа… Не смотри, — шепчет он. — Собака в сумке. Я тяжело вздыхаю и, выждав необходимое время, как бы невзначай поворачиваю голову туда, куда указывал парень, сразу замечая особу, о которой шла речь. И попадаю как раз на тот момент, когда она подцепляет с тарелки кусок бифштекса и сует к маленькой мордочке, выглядывающей из сумки, покоящейся на ее массивных коленях. А потом она и себе кладет в рот кусок, той же самой вилкой. — О боже, — я отворачиваюсь, закусывая губу, чтобы не рассмеяться. Илья проделывает то же самое, но я вижу, как его буквально трясет от беззвучного смеха. От одного взгляда на его раскрасневшееся лицо и слезящиеся глаза, меня тоже начинает распирать. — Некрасиво так делать, — шиплю я на него, сдерживаясь, чтобы не посмотреть на женщину снова. А он смотрит. За что получает от меня увесистый пинок под столом, и тут же утыкается носом в тарелку. В без четверти одиннадцать мы останавливаемся возле моего дома, и я с тоской смотрю на парадную. Мне не хотелось уходить, не хотелось, чтобы вечер кончался. Мне хотелось лишь снова ощутить его руку на своей и почувствовать, как переплетаются наши пальцы. Нет, это какой-то бред. Мне это ни к чему. — Тебе понравилось? — спрашивает он, нарушая тишину и привлекая мое внимание. Снова сияние зеленых глаз, снова это выражение обеспокоенности под личиной спокойствия. — Да, — просто и откровенно отвечаю я, и тут же, усмехнувшись, добавляю. — Ты и правда был джентльменом. — Запомни, это была одноразовая акция, — и заметив мое непонимание. — Я ведь вовсе не джентльмен. Илья кривит губы в привычной чуть нагловатой улыбке, показывая того, кем он всегда был и будет, и у меня в животе опять возникает это неопределенное смешанное чувство легкости и тяжести. Уж не те ли это бабочки, так прославленные в романтических подростковых историях? Если это и они, то, вероятно, пока что в зародыше, то есть, их личинки. Повинуясь порыву, я сама тянусь и, положив ладонь ему на плечо, целую, крепко прижимаясь к его губам. — Раз так, — говорю я, отстраняясь и заглядывая в бездну его глаз. — То и я вовсе не леди.