Лихолетье

Рейх стоит возле окна, небрежно перебирая пистолет между пальцами. Он смотрит в тёмное, почти безжизненное небо, пытаясь игнорировать ту пустоту, что царит вокруг. С улицы не переставали доносится глухие раскаты выстрелов, перемежающиеся с грохотом обрушивающихся стен. Возгласы советских солдат разрастались, приближались, их гулкое эхо заполняло улицы Берлина, захлестывая последние островки тишины. В его голове то и дело всплывали образы тех дней, когда на фронте звучали только приказы о новых победах, когда армия двигалась вперёд, и всё, что стояло на пути, было сметено. Мысль о поражение никогда не была чем-то большим, чем простым бредом. Но время неумолимо меняло всё. Он уже и сам не помнил, как всё зашло так далеко. Ещё два года назад его войска удерживали инициативу на Восточном фронте, не давая врагу передышки, уверенно продвигаясь вперёд. Победы тогда казались чем-то неизбежным, почти обыденным. Каждый день приносил сообщения о взятых городах, прорванных линиях обороны, захваченных трофеях. Это был триумф, который, казалось, никогда не закончится. Но война оказалась длиннее, чем он предполагал. Сначала на флангах начали появляться тревожные разрывы, который Рейх пытался замазать обещаниями новых резервов. Затем фронт замер – не двигался вперёд, не отдавал назад, но уже тогда в воздухе повисла тяжесть, которую невозможно было игнорировать. И когда линии начали откатываться назад, всё происходило так быстро, что остановить это стало просто невозможно. Теперь же те разрушения, что когда-то были лишь далёкими сообщениями за тысячи километров отсюда, накрыли его самого. Грохот орудий, которым раньше восторгались, теперь разрывал его собственный город. Теперь Берлин, некогда полный силы, превращался в руины, которые не смогут рассказать историю его былого величия. И эта мысль настолько сбивает с толку, что иногда мужчина даже забывает, как дышать. Всё, что было им создано, теперь рассыпалось в прах, и ему оставалось лишь наблюдать за тем, как история переписывает себя – жестоко, неумолимо, без капли жалости. За его спиной раздаётся тихий шорох. Он едва успевает осознать, что происходит, как почувствовал тепло чужих рук, обвивших его тело. Они мягкие, тёплые, до боли родные. В миг наступает оглушающая тишина, все звуки затихают, исчезают в этой безмолвной паузе. Непонимающе осматривает незваного гостя, удивляется, но всё же крепко обнимает его в ответ, развернувшись к русскому лицом и убирая пистолет в кобуру. — Тебя не должно быть здесь, — тихо шепчет Рейх, утыкаясь носом в белёсную макушку. С каждой секундой его руки всё крепче прижимают худенькое тельце к себе. Он закрывает глаза, пытаясь спрятаться от реальности, и на мгновение позволяет себе забыть о войне, обязанностях. А есть ли у него теперь обязанности? Он всё ещё может дышать, говорить, чувствовать землю под ногами, называть себя воплощением немецкого народа. Но что это теперь значит? Насколько долго он сможет продолжать верить в это, когда вокруг всё рушится? Ему ведь больше не нужно участвовать в конференциях, проводить митинги, произносить громкие речи перед восторженными толпами. Он остаётся, но что он теперь представляет собой? Третий Рейх глубоко вдыхает, пытаясь сохранить остатки самообладания. Он заставляет себя выпрямиться, отстраняясь ровно настолько, чтобы взглянуть в серо-голубые глаза напротив. Россия упорно молчит, никак не реагируя на происходящие, лишь смотрит на немца своими покрасневшими от усталости глазами. Он не хочет верить, что это конец, что их пути больше не пересекутся. Это неправильно, аморально – всё, что происходило между ними никогда не имело право на существование. В этот момент он не видит перед собой врага, он видит лишь мужчину, с которым он разделил слишком много, чтобы просто забыть. Сколько раз они перешли эту границу, где всё могло бы закончится? Ведь когда он только попал сюда, всё было иначе. Больно. Холодно. Каждое утро начиналось с мучительного ощущения пустоты в животе. Он ненавидел его. Это была ненависть, смешанная с болью и страхом, с отчаянным желанием выбраться из этого ада. Немец был тем, кто держал его в плену, кто мог одним приказом решить его судьбу, и Россия не видел в нём ничего, кроме врага. Но однажды что-то начало меняться. Это не было сказкой, это не было счастьем. Это было чем-то болезненным, мучительным, настоящим. То, что происходило вокруг него было всё ещё против его воли, против его принципов, против всего, чему он когда-либо верил. Взгляд, что задерживался чуть дольше. Тон, который становился мягче, хотя сам немец, вероятно, этого не осозновал. Россия замечал это, но не знал, как реагировать. С каждым таким проявлением доброты что-то заставляло внутри него содрагаться. Когда Рейх начинал проявлять хоть каплю человечности, это вызывало в нём противоречивые чувства. Ему казалось, что это какая-то уловка, игра, направленная на то, чтобы сломать его. Ведь если он начнёт видеть в нацисте не только врага, то что тогда останется от его ненависти? От его желания бороться, выжить, не сдаться? Он корил себя за это. За каждую слабость, за каждую мысль, будто бы предавал свою землю. Ведь он был советским человеком, сыном своей Родины, её верным солдатом. А тут, рядом с этим немцем, он вдруг начал сомневаться. Не в своей ненависти, нет. Скорее в её достаточности. «Как ты можешь?» — кричал его внутренний голос. — «Ты – часть Великой страны, будущий лидер, пример для других. Ты поклялся верности своей стране, а теперь позволяешь каким-то глупым эмоциям осквернить эту клятву!» Если бы его мать узнала о том, что её сын, её гордость, позволил себе усомниться в преданности, это бы стало для неё настоящим ударом. За такое она бы наверняка отправила бы его в Сибирь, как самого неугодного из предателей. Может быть, даже в лучшем случае, он был бы лишён титула и власть досталась бы одному из его братьев. Однако никакие наказания, никакая боль не могут сравнится с тяжестью утраты её доверия. И поэтому этот секрет, эта грязная тайна останется с ним до конца. Он унесёт её в могилу, не позволив никому, включая её, узнать о том, что произошло за эти годы. Но даже если он умрёт с этим бременем, неясно, сможет ли она однажды взглянуть на него с любовью. — Россия… — в ответ послышался сдавленный всхлип, и Третий Рейх утирает маленькие слёзки с глаз русского. Им потребовались годы, чтобы научиться доверять друг другу. Чтобы их взгляды перестали быть пропитанными ненавистью. А теперь им суждено прощаться. Больше не будет ни взглядов, ни слов, ни случайных прикосновений. Их пути расходятся здесь и сейчас, и они оба знают, что больше никогда не встретятся. — Ты ведь знал, что так будет, — сказал он с болью. — Ты всегда знал. — Es tut mir leid, ich… — хотел было продолжить Рейх, как тишину оборвал глухой грохот. Внизу слышались приглушённые звуки шагов, перемежающийся с приглушёнными, невнятными голосами. Они резко обернулись, напряжённо всматриваясь в полумрак. — Тебе пора, — наконец сказал Третий Рейх, выпрямляясь и вновь надевая на себя привычную маску холодности и строгости. Лишь сжатые кулаки выдавали его истинные эмоции. Он шагнул вперёд и начал мягко подталкивать его к выходу, но внезапно русский крепко схватился за его рукав. Россия смотрел на него, одними глазами говоря больше, чем словами. Рейх хмыкнул, аккуратно высвободив рукав из его пальцев и мягко коснулся губами его лба. Когда хлипкая дверь за русским закрылась, Рейх остался один. Достав пистолет из кобуры и убедившись, что он заряжен, немец лёгким движением руки освободил курок, после чего поднёс к виску. На нижнем этаже раздался грохот выбитой двери. Глаза наполнились слезами, и глубокий вдох обжёг горло. Рейх одними губами прошептал: — Ich liebe dich, Russland.