Между молотом и наковальней

Гравий шуршал под шинами, пока я сбрасывал скорость. Мотор тянул дальше, но я уже знал, где тормозить. Впереди — перекрёсток: четыре дороги в разные стороны. Каждая — в свою жопу. Сутки ещё не добили ночь. Утро лежало серо-синим слоем. Пахло гарью — тянулось за нами шлейфом. Я заглушил двигатель. Тишина, туман, редкий ветер. Лейн остался позади вместе со своей крепостью, улыбками и сказками. Всё это сгорело. Дотла. Первой выбралась Челси, хлопнула дверью. Ветер трепал ей волосы и подол. Она смотрела на пересечение дорог не как романтик — как человек, который прикидывает варианты и цену ошибок. Лицо пустое не от равнодушия — просто внутри всё уже выжгло. Я вышел следом, сунул руки в карманы и встал рядом. — Ну что, считается за «миссия выполнена»? — спросил её. — Формально — да, — не повернулась. — По факту… всё пошло по одному месту. Я кивнул. Без попыток сгладить. Лейн, её «старый друг», оказался предателем. Когда это вскрылось, говорить было не о чем. Ни оправданий, ни сожалений. Только огонь и пепел. — Мне нужно вернуться в штаб, — сказала она. — Отчёт, объяснения. Пусть решают, как жить дальше. Нам повезло, что закончилось хотя бы так. — А мне — на север, — ответил я. — Ночной Рейд. Соскучились, наверное, без моего нытья. Она повернулась. Молча протянула руку. Жест без прощаний: не закрывать дверь, если ещё пригодится. Я пожал. Крепко, без театра. — Спасибо, — сказала она. — Может, ещё увидимся. Кто знает. — Может, — ответил ухмылясь. — Мир маленький, а мы в нём шумные. Уголок её губ дрогнул. Она развернулась и пошла по южной дороге — ровно, не оглядываясь. Шаг держала, усталость прятала. Я вернулся к машине. Мотор сначала кашлянул, потом взял голос — понял, что снова будет дальняя дорога. Воткнул передачу и потянулся по северной полосе. Там — база Ночного Рейда. В зеркале Челси быстро превратилась в точку на пыльной линии и исчезла.

***

Гравий бил в днище и руль, машина ловила каждый камень. Лес редел: поля, потом снова полосы деревьев. Навстречу изредка ползли повозки — пыль, мешки, мужик на козлах таращится так, будто увидел демона на колёсах. Некоторые крестились. Я давно не удивлялся. В динамиках негромко шёл трек со старой флешки — Kaskade — On Your Mind. Лёгкий бит будто вёз кого-то по тёплому побережью, а не по чёртову тракту, где за каждым кустом может сидеть сраный дозорный или мародёр с сюрпризом под плащом. Я откинулся, одна рука на руле. Солнце лезло низко, резало через листву. Горючее было на исходе. Стрелка медленно ползла к красной зоне. Я надеялся, что Хаген не забыл про заказ. Двести литров — не шутка. По-хорошему, стоило бы пересесть на местное — лошадей, летучих тварей — но машина оставалась последней вещью из прежнего мира. Мёртвая цивилизация или нет, а она всё ещё везла меня вперёд. Я думал. Про первую самодельную бомбу в этом мире. Поместье Хоффера. Всё сработало почти как на учениях: вспышка, хлопок, здание сложилось, огонь выдохнул наружу. Никакого восторга — просто тихое «работает». А потом пришло последствие. Девчонки. Дочери Хоффера. К ночи доковыляли до нашего лагеря — босые, трясущиеся, кровь из носа и ушей. Я смотрел на них и понимал, что проебался. Не учёл. Челси смотрела так, будто её внутри сжало. Мы просто забрали их с собой — в поместье Лейна. Хейнц. Дёрншталь на допросе, мой тейгу «Наблюдатель» давит в лоб, старый хрен тянет нервы улыбкой, пока ты не сорвёшься. Трой тогда сорвался — выстрелил, когда надо было ждать. Я орал. Потом мы вытащили Ареля — и стало ясно, что, возможно, не всё было зря. Лесопилка. Бой, как кусок стекла в горле. Лундетт с хлыстом, пули, крики, дым. Челси в маске солдата, Трой ранен, я с автоматом тащусь по ржавой лестнице и кладу очереди по силуэтам. Каллиас был хорош — хитрый, быстрый, уверенный. Пока Челси не вогнала ему иглу в шею. Он рухнул, и воздух, кажется, снова появился. Лейн… С ним сложнее. Предательство — это не просто нож в спину, это момент, когда твой компас врёт. Челси верила. И когда она вышла из дворца со словами: «Кончай его», я понял: она больше не может. Как будто я мог. Пришлось заставить себя сделать то, что сделал. Теперь — дорога. Лес. Гравий. Машина. Впереди — поворот на холмы, потом заброшенная просека, потом база Ночного Рейда. Трек в динамиках сменился. Я не вслушивался. В голове по-прежнему шумела одна и та же нота — воспоминания.

***

Солнце било в глаза без жалости — зенит. Воздух дрожал над трактом, как над раскалённой сковородкой. Я свернул и вкатился в знакомую колею — старая, заброшенная дорога, по которой, кроме нас, Ночного Рейда, никто уже не ездил. Иногда казалось, что даже лисы забыли, как она выглядит. Вспышка. Между деревьями сверкнула тонкая стальная нить — «Кросс Тейл» Лаббока. Его барьер всегда держал периметр. Свой или нет — правила одни. Я выбрался из машины, выпрямился — хрустнуло в двух местах. Усталость сидела под кожей, как заноза. Подошёл к нитям, нащупал ближайшую и едва дёрнул — достаточно, чтобы подать сигнал. Подождал. Сначала тишина была обычной — лесной: треск насекомых, шелест листвы. Потом стало ясно — кто-то рядом. Не ломает веток, не шуршит — просто есть. И тут — вжух: с ветки падением снаряда — когти, львиный мех, клыки, уши. Леоне в виде полубестии с активированным Лионеллем. Я даже бровью не повёл. — Здорово, — сказал лениво и махнул рукой. Она, как заведённая, повисла на шее — жарко, тяжело, с рычащей радостью. Рёбра скрипнули. — Эй! — прохрипел я. — Меня и так потрепало, не хватало, чтобы ты меня добила своими... прелестями. Она фыркнула — и утопила мою физиономию у себя на груди. Как будто я просил. Я только закатил глаза. — Серьёзно? — буркнул. — Это теперь так встречают после тяжёлой миссии? Из-за ствола вышел Лаббок — зелёная куртка, взгляд в пол-лица и капля зависти. — Так нечестно! — взвыл, тыча пальцем. — Ты что, тоже стал любимчиком Леоне? Сначала Тацуми, теперь ты! А мне даже руку не жмут! Ни-ког-да! — Может, перестанешь смотреть, как у других получается, и начнёшь жить своей жизнью, а? — фыркнул, выныривая из объятий, как из болота. Лаббок подошёл ближе, взгляд соскользнул на мой локоть — бинты с засохшей кровью торчали из-под рукава. — Ранен? — коротко спросил. — Пошли на базу. Там расскажешь. — Спокойно, — отмахнулся. — Никто не умирает. Почти. Честно, я бы сейчас отрубился часов на десять, а потом уже отчитывался — по хронологии или вразнобой. Зависит от того, как быстро мне принесут кофе. Леоне рассмеялась и хлопнула по спине так, что я чуть носом не клюнул. — С возвращением, грозный герой, — сказала. — Мы уж думали, ты где-то сгинул. Почти неделя без вестей. — Я и сам так думал, — проворчал в ответ. Лаббок щёлкнул пальцами — нити с шелестом разошлись, как занавес. Я кивнул, сел за руль. Леоне плюхнулась на пассажирское, Лаббок — назад. Машина покатила, аккуратно проскальзывая сквозь барьер. Как только въехали внутрь, нити за спиной сомкнулись. Периметр снова стал целым. Мы въехали на базу без фанфар. Каменная крепость в скале стояла как стояла — сухая тишина, никаких следов тревоги, никакого дыма. Будто я мотался в деревню за картошкой, а не возвращался с пожара. Мотор хрипнул и затих у входа. Я выбрался наружу. Кости щёлкнули, как сухие ветки. Леоне потянулась с ленивым зевком, Лаббок отряхнул куртку, будто в ней поселились тараканы. И тут — как по расписанию — на ступенях появилась Надженда. Стояла, скрестив руки, прямая спина офицера, который видел и похуже. Механическая рука поблёскивала, взгляд целился мне прямо в лоб. — Здорово, начальник, — буркнул, подойдя ближе. — Надеюсь, у вас тут был хотя бы один день без трупов. — С возвращением, — кивнула она. — Жду отчёт по миссии и как можно быстрее. Я потер лоб. — А мне кто-нибудь когда-нибудь даст выспаться? — Сначала душ и порядок, — отрезала. — Потом ко мне в кабинет. И… — взгляд скользнул к моему поясу. — Это что за хлыст? Я тоже посмотрел вниз. «Сайдвиндер» висел чёрной змеёй, будто живой. — Будет в отчёте, — коротко сказал. Бровь у неё едва дрогнула, но вопросов не добавилось. Я развернулся и ушёл внутрь. Леоне с Лаббоком остались снаружи, переговариваясь вполголоса — пусть строят версии. Коридоры встретили прежней прохладой: камень, тусклый свет, ровная тень. Я уже почти дошёл до своей комнаты, когда увидел её. Акаме. Стояла у поворота, в привычной форме. Тень ложилась на лицо, но взгляд был не тот — не боевой, мягче. Почти… человеческий. — Здорово, — кивнул ей. — Рада, что ты вернулся, — тихо сказала. Без улыбки, без жестов — но в голосе тот редкий оттенок, который говорит больше слов. Потом её взгляд опустился на хлыст — и потемнел. Полшага назад, пальцы дёрнулись. Она знала этот шингу. И одного из тех, кто им владел. — Где ты это взял? — спросила. Голос осип, стал холодным. Я не остановился. Встретил взгляд. Без вызова, без объяснений — факт: — Этой штукой два дня назад меня чуть не убили. И пошёл дальше. Пусть думает. Разговор будет — но не сейчас. Сейчас мне хотелось закрыть дверь, рухнуть на койку и хотя бы полчаса не быть частью чьей-то войны. Комната встретила тишиной и затхлым воздухом — тем самым, что накапливается, если выехать на неделю. Ничего не изменилось: кровать, стол, ящик у стены и тень в углу. Разве что я сам в этом пейзаже теперь смотрелся как чужак. Сбросил ремень, автомат лёг на стол тяжёлым звуком. С пояса снял «Сайдвиндер» — хлыст ещё будто жил своей жизнью — и положил рядом. Прислушался: ни скрипа, ни движения. Спокойно. По крайней мере снаружи. Душевая была через пару коридоров. Пол слегка липкий от влажности, лампа у входа мигала. Разделся, бросил одежду на лавку. Снял бинт с локтя — ссадина подсохла, тянула кожу. На рёбрах — крупные синяки, на бедре — вытянутая полоса от удара, на плечах и спине — россыпь поменьше. Итог падения из вагонетки, когда её сдёрнуло с рельс во время драки с Каллиасом и имперскими солдатами два дня назад. Вода хлестнула с потолка — ледяная, как всегда в первый момент. Я стоял под струёй, ни о чём не думая, слушал, как она бьёт по плечам. Смывала грязь, кровь и остатки разговоров, которые так и не случились. Переоделся: парка, чёрная футболка, другие джинсы, другие ботинки. Всё своё, проверенное. Вернулся, взял «Сайдвиндер». Не заворачивал ни во что — сжал как есть и пошёл в кабинет Надженды. Постучал. — Войдите, — послышалось из-за двери. Открыл. Надженда за столом: прямой взгляд, бумаги, наполовину полная пепельница, сигарета в пальцах. — Садись, — кивнула на стул. Я сел и положил «Сайдвиндер» на край стола. Она смотрела на хлыст не как на металл, а как на старое и давно забытое знакомство. Потянулась к одной из книг, быстро пролистала, пробежала глазом и замерла. — Это шингу, — сказала, не глядя на меня. — «Сайдвиндер». Когда-то был у парня по имени Грин. Был членом Элитной Семёрки — имперского отряда убийц. Акаме служила там, пока не ушла. Мы думали, шингу утерян. Но… — По итогу он оказался у того, кто меня чуть не грохнул, — сказал я. Она отложила книгу, затянулась. — Ладно. Начни с момента встречи с Челси. — Сначала часовня, — начал. — Там мы и пересеклись. Надженда молчала, взгляд твёрдый, без нажима. Я говорил не торопясь — скорее для себя. За неделю история насобирала столько поворотов, что проговаривать вслух казалось странным. — Дальше — связной заказчика. Представился секретарём того, кто якобы работает с Революционной армией. Сейчас понимаю: всё разыграно аккуратно. И заказчик был старым другом Челси. Кивок. Пометка в блокноте. — Первая цель — фон Кестнер. Аристократ. Охота на людей, торговля ими как скотом. Челси сделала всё сама. Я наблюдал на расстоянии. Сказала, что это часть обучения. Перо продолжило шуршать. — Вторая цель — Декарт Хоффер. Завод: переработка всего подряд, включая трупы. Пускал людей на жир. Она кивнула — по Хофферу у неё уже что-то было. — Я заложил бомбу в подвале, за котлом. Ту, что показывал. Когда цель прибыла, всё сработало. По плану — несчастный случай. Возникла пауза. Наши взгляды встретились. — А по факту? — Хоффер пришёл не один. Жена и две маленькие дочери зашли вместе с ним. Я этого не ожидал. Она медленно выдохнула, выпрямилась. — Девочки выжили, — сказал я. — Как — не знаю. Видимо, их выбросило волной в противоположную сторону. Ночью приползли к нам. Контуженные, обгоревшие, но живые. Мы с Челси их забрали. Отвезли к «заказчику». Тому, кто всё это затеял. Надженда на секунду замолчала, прищурилась: — Дальше? — Город Хейнц. Третий объект — Генрих Дёрншталь. Вёл лагеря для подготовки детей как будущего пушечного мяса. Мы похитили его, провели допрос. Он сдох от пули нашего временного помощника — парня по имени Трой. — Кто он? — Местный. Просил вытащить младшего брата из тренировочного лагеря. Челси использовала свой тейгу, приняла облик охранника, вывела мальчишку под видом «казни». — Понятно. — Затем пришло письмо от «секретаря»: новое задание, встреча на лесопилке. Оказалась ловушкой. Он пришёл с имперскими солдатами. Мы оттуда еле выбрались. Потом поехали к «заказчику» и убрали его как предателя, который вёл свою игру и использовал нас. О нём, кстати, рассказал Дёрншталь на допросе. Тишина. Она повертела «Сайдвиндер» в руках, положила, затушила окурок, закурила снова. — По поводу Хоффера, — сказала, глядя мимо. — Разносить дома — не метод. Мы работаем точечно. Чисто. Без лишнего шума. Особенно если в доме, чёрт побери, дети. — Понял, — ответил. — Тогда времени не было. Он мог уйти. Условие — «несчастный случай». Самое быстрое, что пришло в голову, — котёл. Я не знал, что он приведёт семью. И шанса могло больше не быть. Она покачала головой — без злости. — В следующий раз работай точнее. И помни: «несчастный случай» часто живёт своей жизнью. Спорить было бессмысленно. Она права. — Ладно, — сказала она. — Вы сделали всё, что могли. И кое-кто заплатил за свои игры. Детали разберём позже. Но пока… Она посмотрела на меня, уголок губ едва дрогнул. — Отдыхай. Заслужил. Но не расслабляйся слишком долго. Это не отпуск. Вышел из кабинета. Дверь щёлкнула мягко, а в голове звенело, будто мне паяльником по ушам прошлись. Пахло табаком, бумагой и усталостью. Потянулся, хрустнули плечи. — Наконец-то, блять. Хоть отосплюсь, — буркнул себе под нос. Уже видел, как втыкаюсь лицом в подушку и вырубаюсь до следующего конца света, но, конечно, нет. На повороте, под аркой — она. Акаме. Стояла боком к стене, будто случайно, но не случайно. Ждала. Я остановился. И она тоже. Пару секунд молчали — не из вежливости, просто каждый прикидывал цену словам. — Где хлыст? — спросила прямо, подняв взгляд. Те самые глаза — спокойные, ровные, будто режут воздух. — Отдал начальнику, — ответил. — Пусть решает, что с ним делать. Мне это добро нахер не сдалось, у меня тейгу есть. Лёгкий кивок. Ждала продолжения. — На вопрос «откуда», — продолжил, — Повторюсь: он был у того, кто пытался грохнуть меня и напарника. Как попал к нему — я хер его знает. Да и какая теперь разница? Она чуть сузила глаза. — «Сайдвиндер» теперь у Революционной армии и Ночного Рейда, — добавил. — То есть у нас. Может, кому-то и достанется. Тут, как с тейгу: совместимость, прочая фигня. Подходит не всем. Акаме опустила взгляд. Губы дрогнули — не улыбка. Словно хотела что-то сказать, но передумала. Или решила, что не я тот, кому это слышать. — Ясно, — сказала. — Ты его знала? — спросил тихо. Ответа «да» или «нет» не последовало. — Это было давно, — сказала она. И, после паузы: — Спасибо, что отдал его. Это важно. — Не за что, — пожал плечами. — Для меня он ничего не значит. А тебе, может, когда-нибудь… поможет что-то закрыть. Она посмотрела чуть дольше обычного — не благодарность, а признание факта. Коротко кивнула и прошла мимо, бесшумно. Шаги удалялись медленно, будто несла что-то ещё. Не хлыст. Глубже. Я ненадолго остался стоять. Вздохнул, потёр лицо ладонью и двинулся к своей комнате. Спать. Пока кто-то не решил, что самое время «немного поговорить».

***

Будильник врубился так, будто у меня в голове сдетонировал заряд: — ALAAAAAARM! Срочное погружение!!! Я уставился в потолок. Мозг заводился с задержкой, как старый мотор зимой. Свет — утренний, уверенный: вселенная намекала, что пора вставать. Потянулся за телефоном, выключил ор и глянул на экран: 08:04. — Охренеть… — выдохнул. — Почти сутки проспал. Поднялся, скрипнула кровать. Тело не ломило, но ощущалось так, будто меня катали в кузове по кочкам. Умылся, смыл остатки сна. Натянул чёрную футболку, тёмные джинсы, ботинки. Парку оставил — на кухне и без неё жарко. В коридоре — пусто. Где-то мерно капала труба: знакомый ритм базы. Я повернул к кухне. Открыл дверь — у плиты стояла Акаме. Уже накинула фартук, волосы стянуты в хвост. — Здорово, — сказал, проходя мимо. — Доброе утро, — кивнула, не отвлекаясь. — Почти сутки продрых, — буркнул, подходя к разделочной. — Бывает, — коротко ответила. Пауза. Я уже потянулся к овощам, когда почувствовал её взгляд. Повернулся — держит ложку, смотрит прямо. — Надеюсь, ты сдержишь слово, — сказала тихо, без нажима, но всерьёз. Я замер. Секунду не понял — потом щёлкнуло. Её вопрос почти месяц назад: «Кем ты был на той войне?» Тогда я отмахнулся: «Расскажу. Не сейчас». И так и не рассказал. Сначала первая миссия и ранение, потом вылазка в Столицу за горючим, Занк, затем история с Челси. Сейчас… момент подошёл. — Если ты про то, кем я бы— БАХ! Дверь распахнулась так, будто в неё въехали тараном. — До-оброе у-у-утро-о! — протянула Леоне, вваливаясь с ленивой грацией охотницы и таща за собой Тацуми. Тот выглядел так, будто его разбудили ведром воды и не объяснили где он. — С-сестрёнка… — выдохнул он, вырываясь. — Ты хоть раз могла бы постучать? — Скучно, — отмахнулась и уже рылась в шкафу. — И вообще, ты сам говорил: «утро начинается с удара». Вот и началось. Я покачал головой, повернувшись вполоборота: — Здорово, Тацуми. — О, Раст! — встрепенулся. — Рад, что ты… ну, в порядке. Говорили, ты вырубился наглухо. — Не соврали, — ответил, берясь за нож. — Ещё чуть-чуть — и нашли бы меня весной, между пылью и плесенью. — Ладно, философы, — проворчала Леоне. — Потом обсудите бытие. Я себя сейчас съем, если не поем. Или вас. Я посмотрел на Акаме. Та едва заметно покачала головой — без осуждения — и вернулась к мясу. — Ты как всегда, Леоне, — сказал, шинкуя овощи. — Входишь так, будто за тобой погоня. — Так интереснее, — хмыкнула она, вытаскивая миски. — Ты же нас всё равно не выгонишь. Мы тут почти нахлебники, да, Тацуми? — Я… не уверен, что это повод, — пробормотал и присел у стены, всё ещё щурясь от света. Я продолжил нарезку. Леоне рылась в посуде, Тацуми приходил в себя, Акаме стояла рядом и готовилась тушить мясо. Дверь снова приоткрылась. — Вот это встреча! — тёплый голос. — А я думал, Леоне шутит. Булат вошёл, как будто вместе с ним в комнату зашло тепло. В руке — чашка, взгляд — сразу на меня. — Живой, целый, руки-ноги на месте! — хлопок по плечу едва не выбил воздух. — Как держишься? — Живой. И даже не съеден. Уже плюс. — Мы тебя вчера вообще не видели, — отозвалась Шелли, выглянув из-за его спины. Улыбнулась чуть виновато. — Я… тревожилась. — Он ушёл спать сразу после отчёта, — спокойно сказала Акаме, не поднимая глаз от плиты. — Босс подтвердила: всё в порядке. — Если Акаме говорит «в порядке» — значит, так и есть, — кивнул Булат. — О, а вот и я, чтобы испортить тебе утро окончательно, — раздался знакомо-холодный голос. Майн встала в проёме, как отметка в журнале: ровно, с прищуром. — Вернулся, значит. А я уже решила, что ты сгинул на той миссии. — Твоё сочувствие — как солнечный удар. Вроде тепло, а потом болит, — ответил. — Рад тебя видеть, Майн. — Кто-то должен говорить правду, — вздёрнула подбородок. — А то тут «Раст вернулся, ура», будто ты мир спас. По факту — проспал целые сутки. — Почти, — уточнил. — И да, спас… вашу кухню... От твоей яичницы. Так что «спасибо» можно оставить у двери. — Ты опять об этом?! — вспыхнула она. — Я же сказала, это была случайность! Сковорода упала в костёр! — А мы потом полдня гадали, что это за чёрные окаменелости, — хмыкнул я. — Лаббок хотел сдать их в музей как артефакты доимперской эры. Булат заржал, Тацуми чуть не поперхнулся, Леоне стукнула ладонью по столу. Шелли закрыла рот ладонями, пряча улыбку. — УБЬЮ, — прошипела Майн, делая шаг ближе. — Прямо сейчас. Нож можно не вытирать. — Вот теперь утро как утро, — удовлетворённо протянула Леоне. Дверь снова открылась. На пороге — Надженда. Сигарета в зубах, под глазом — ночь без сна. Взгляд ровный, острый. Она выдохнула дым, оглядела всех коротко. — Пахнет едой. Значит, Раст всё-таки не мираж. — Доброе утро, начальник, — сказал я. — Набор стандартный: мясо, угрозы, сарказм и смех. — Главное — не смерть до завтрака, — сухо ответила. — Остальное привычно. Следом вкатился Лаббок — мягко, будто репетировал. — О, а вы уже веселитесь без меня! — улыбнулся. — С порога вижу сводку: Майн на взводе, Леоне довольна, госпожа Надженда голодная, Раст у плиты. Жизнь налаживается. — Подслушивал? — сузила глаза Майн. — Наблюдал, — поправил он. — Это называется «стратегическое ожидание». — Лаббок, — сказал я. — Ещё раз «стратегически» подслушаешь не ту сцену — окажешься в супе. — Если суп варит Акаме — согласен, — мгновенно отозвался. — Если Майн… это уже не суп. Это уголь. — ДА СКОЛЬКО МОЖНО?! — взвилась Майн. Смех снова прошёлся по кухне волной. Хруст хлеба, скрип ложек, запах тушёных овощей с мясом, смешанный с остаточным дымком от недавно затушенной сигареты. Кухня напоминала привал на краю передовой — только с тем уютом, которого там не бывает. Все ели молча, сосредоточенно: пауза между чем-то и чем-то. Не отдых — передышка. Акаме ела выверенно, как будто и завтрак — часть тренировки. Леоне наворачивала с тем аппетитом, каким пьют на поминках: громко и деловито, будто прощалась с каждым куском. Тацуми пытался держаться чинно, но всё равно оглядывался на тарелку, как будто там мог быть капкан. Булат выглядел расслабленным — та самая добродушная уверенность перед делом. Майн ковыряла еду так, словно сам факт завтрака её оскорблял. Шелли ела тихо, сдержанно улыбаясь, будто берегла что-то тёплое внутри. Лаббок втягивал всё подряд и параллельно бросал короткие реплики — проверял, на кого сработают. Мирно. Почти по-домашнему. Если бы не знали, кто мы. Надженда сидела поодаль. Ела не спеша, даже с удовольствием, но взгляд оставался рабочим — цепким, спокойным, скользил по лицам, как прожектор по ангару. Она уже там, на следующем этапе. Мы — пока здесь. — После завтрака — общее собрание, — сказала ровно. — Через два дня выходим на дело в Столицу. Есть работа. Нож у Акаме на миг сбился с ритма. Булат перестал жевать. Шелли подняла взгляд — будто хотела спросить, но удержалась. До Тацуми дошло с задержкой — видно по лицу. Леоне усмехнулась, вытирая губы: — Вот только отмылась. Опять по уши в дела. — Подробности позже, — спокойно добавила Надженда и отпила из кружки. — Доедайте. Надо собраться и с телом, и с головой. Я выдохнул и откинулся на спинку стула. — Начальник, ты под «отдыхом» имела в виду отпуск с шести до шести ноль пять? — Примерно так, — кивнула она, не моргнув. — Ты же говорил, что не умеешь сидеть без дела? — Я говорил, что не умею отдыхать, — поправил. — Это не совсем одно и то же. Первое — внутри. Второе — снаружи. — Значит, всё идёт как надо, — хмыкнула. — Через два дня будешь как новенький. — Скорее как собранный из старых деталей, — буркнул. — Ехать будет, но со стуком. Леоне усмехнулась и легонько подтолкнула меня локтем: — Главное, чтобы тормоза не отвалились. А то опять рванёшь — и мы за тобой не угонимся. — Не волнуйся, — сказал я. — Если что — сам себе яму вырою. Лаббок прыснул чаем: — Вот это настрой. Прям настоящий командный дух. Акаме, не меняя темпа, тихо сказала: — Главное, чтобы мы все вернулись. После таких слов всегда наступала тишина. Не неловкая — настоящая. Не от страха, а от памяти. Мы это знали: за каждым «все вместе» рано или поздно тянется «кого-то не хватает».

***

Зал собраний встретил нас тишиной: камень, карта на стене, трон начальника. Надженда уже сидела — сигарета в пальцах, спина прямая, взгляд спокойный. Устала давно, но останавливаться не умеет. Мы встали полукругом. Леоне — с прищуром. Акаме — ровная. Тацуми держался собранно. Булат — внешне расслаблен, но готов. Майн хмурилась, Шелли рядом — серьёзная. Лаббок с ленивой ухмылкой. Я — ближе к центру. Надженда отложила сигарету в пепельницу, развернула свиток. — К делу. В Столице вы ликвидируете ключевые фигуры. Империя закручивает гайки, мы бьём по теневым опорам. Цели распределены с учётом ваших сильных сторон. Работаете чисто, без шума, уход — незаметный. Если что-то пойдёт не так — импровизируйте, но возвращайтесь живыми. Взгляд пошёл по нам, как перекличка. — Первая цель: наркоторговец по кличке Кровак. Держит квартал Красных Фонарей, подсаживает девушек, держит в рабстве. Банда мелкая, но вооружённая. Леоне и Тацуми — берёте его. Короткий кивок Леоне. У Тацуми — тоже. Поняли масштаб. — Вторая цель: Тибил, поставщик Кровака. Охрана состоит из наёмников. Особняк укреплён, выходы прикрыты. Майн и Шелли — ваша работа. Шелли едва заметно кивнула. Майн скосила глаза, но промолчала. — Третья цель: лорд Вентор, казначей Империи. Перекачивает деньги в частные армии и лаборатории. Гвардейская охрана, дом усилен. Булат? — Понял, — коротко ответил он. — Четвёртая цель: агент «Теневой Коготь». Руководит шпионской сетью в восточном квартале. Лаббок, он твой. — Принято, госпожа Надженда, — усмехнулся он. — Пятая цель: торговец оружием барон Феррок. Прячется в подземных складах в северной части города. Раст и Акаме — ваша первая совместная миссия. Я кивнул. Акаме — тоже. Нам не требовались лишние слова. Надженда затушила сигарету. — Подготовка — сегодня и завтра. Империя слабеет, но кусается. Вопросы? Вопросов не было. Все понимали, чем займутся. — Свободны. Я задержался. Дождался, пока все разойдутся, и подошёл к Надженде. Она сворачивала свиток, в пепельнице тлела сигарета. — Начальник, — остановился напротив. — Мне нужно съездить в Столицу. Проверить топливо для машины. Хагену ещё до вылазки с Челси заказывал. Она прищурилась не сердито — с той деловой осторожностью, когда кто-то просит лишнего. Я видел по взгляду, что она вспоминает «мою прогулку» за горючим: рынок, Хаген, банда, потом ещё Занк и Лаббок… Вернулся тогда еле живой. — Опять один собрался? — спросила наконец, туша сигарету. — Забыл, чем в прошлый раз всё кончилось? — Не забыл, — буркнул я. — В этот раз чисто по делу: забрать и назад. Никаких геройств, честно. Машина нам пригодится — и под груз, и если придётся валить быстро. Она постучала пальцами по подлокотнику. Механическая кисть щёлкнула тихо. — Ладно, — кивнула. — Но без выкрутасов. В Столице не светись. Вернёшься к вечеру и без «не успел», ясно? — Ясно, — развернулся. — Спасибо. В комнате без остановок собрался: автомат за спину, сабля к поясу, пистолет в кобуру. В рюкзак — магазины, нож, бинокль, деньги. Минимум — чтобы не остаться без штанов, если пойдёт наперекосяк. В коридоре на меня тут же посыпались вопросы. Первым вынырнул Тацуми, вытирая руки после посуды: — Ты куда? — без наезда, но хмуро. — Только вернулся — и снова уходишь? — В Столицу по делу. Вернусь до темноты. Из-за угла показалась Леоне, усмехнулась: — По делу? Звучит как «авантюра». Если будет весело — бери меня. — Сам справлюсь, это не миссия. Просто забрать кое-что для машины и назад. Навстречу шли Майн и Шелли. Майн скрестила руки: — Снова в одиночку собрался? — По делу. Обещаю, подвигов не будет. Шелли кивнула, в глазах — тревога: — Будь осторожен. Булат хлопнул по плечу (снова едва воздух не выбил): — Если что — зови, брат. — Приму к сведению. Надеюсь, не понадобится. Акаме прошла мимо, остановилась на полшага: — Зачем? — Топливо для машины. Вечером буду. — Поняла, — кивнула и ушла. Лаббок возник, как обычно, будто из стены: — В Столицу? «По делу» звучит подозрительно. Нужна подстраховка? — Не надо. Открой барьер на минуту — и достаточно. — Ладно, — хмыкнул. — Но если что — сам виноват. Нити разошлись с привычным шелестом. Я вышел, сел в машину. Топлива было немного, но до города и обратно должно хватить. Дорога выровнялась, лес редел. Ехал молча, думая о Хагене: говорил, снимет помещение побольше, а где — не уточнил. Ладно, начну с его квартиры.

***

Южная окраина Столицы встретила пылью, шумом, очередной суетой: телеги, торговцы, стража у ворот. Машину оставил в лесу, на этот раз — под сеткой, с ветками сверху. Невидимка для случайных глаз. В город пошёл пешком. У ворот — знакомый бородач-стражник. В прошлые разы он меня пропускал. Узнал сразу. — Знакомые лица. Давненько ты не появлялся. Что, заблудился в лесах? — Болел сильно, аж лежал пластом. Вроде оклемался. А ты всё на посту? Он хмыкнул, посмотрел на оружие: автомат на ремне за плечом, пистолет в кобуре, сабля на боку. Ничего не сказал, махнул рукой. — Проходи. Только не нарывайся, в Столице сейчас неспокойно. — И не собирался. Прошёл внутрь. Город загудел вокруг привычной какофонией запахов, голосов, шума. Направился к квартире Хагена, надеясь, что он там. Или хотя бы оставил записку.

***

Я держался переулков, бродя по южным кварталам города, чтобы не светиться лишний раз. Торговцы орали, дети носились по лужам, караульные переговаривались лениво и так же лениво косились по сторонам. В воздухе вдруг повис лёгкий запах гари — как напоминание, которое не смыть. Поднял глаза — и упёрся в шрамы двухнедельной давности. Закопчённые стены там, где я тогда палил горелкой. Их уже мазнули свежей краской, но чёрные разводы проступали, как старые ожоги. У дороги — обугленные стволы деревьев. Смесь Хагена выжгла всё подчистую. На одном из фонарных столбов болтался обрывок верёвки — та самая. Внутри кольнуло, как током. Вспомнил, что сказал тогда: «Я тебя не собираюсь убивать. Я тебя собираюсь казнить. Позорно». — Чёрт, — выдохнул сквозь зубы. Пошёл дальше. Прошлое от стен не отскребёшь. Дом Хагена нашёлся быстро: красный, трёхэтажный, с плоской крышей. С лестницы скрип срывался в эхо. Поднялся на третий этаж и дошёл до двери с красной тряпкой на ручке. Постучал трижды. Тишина. Пока ждал, выкурил сигарету. Прошло ещё десять минут — ничего. Постучал ещё — так же глухо. Вдруг услышал шаги по лестнице. Поднимался старик в потёртой рубахе с корзиной овощей. Борода седая, глаза усталые, без злобы. — Кого ищешь, парень? — спросил спокойно. — Хагена. Здесь живёт. Стучал в дверь — тишина. Он почесал бороду. — Алхимик… Нынче здесь редко бывает. Вроде снял склад в двух кварталах отсюда, ближе к речному каналу. Старое здание с зелёными воротами. Чем он там занят — я не знаю. — Понял, спасибо, — кивнул ему и уже шел вниз. — Удачи с овощами. — Бывай, — сказал он и пошёл своим шагом. К реке район вымер: склады, мастерские, мало зевак. Нужное здание нашлось сразу: старьё, облупленная штукатурка, зелёные ворота, ржа по углам. Постучал в ворота, гул разошёлся эхом по пустоте внутри. Ворота резко распахнулись, и Хаген — взъерошенный, тощий, в пятнах реагентов — ухватил меня за рукав и втянул внутрь, как мешок с картошкой. Створки грохнули, засов щёлкнул, в полумраке пахнуло химией и пылью. Я постоял секунду, моргнул и отряхнул рукав. — Ты теперь всех так встречаешь или решил, что я вражеский шпион и меня пора в бочку с кислотой? — Привет, Раст, — он выпрямился, вытер пот и уже нормально протянул руку. — Нервы шалят, извини. Рад тебя видеть живым. — Взаимно, — пожал ему руку. — Но в следующий раз предупреждай, я уже тянулся к пистолету и подумал, что ты то ли в банду записался, то ли окончательно сбрендил. Он хмыкнул без улыбки, кивнул на стул у заваленного стеклотарой верстака и сел напротив. — Я всё видел тогда, две недели назад, — сказал спокойно, но голос дрогнул. — Ты с тем зеленоволосым парнем сцепился с одним психом, я смотрел из окна, полквартала трясло. — Видел — и что? — я почесал висок, чувствуя, как внутри тянет холодком, — Думаешь, я теперь местный герой? — Нет, — он покачал головой. — Я потом узнал, кто это был. Занк-Палач, маньяк, что головы отрубал по ночам. После вашей заварушки стража перевернула район, допросили всех, меня тоже: что видел, кто дрался. Я молчал, но проблем насыпали. Вы осиное гнездо, можно сказать, разворошили. Я уставился в пол, разжевал раздражение и сказал без прикрас: — Ладно, тут — моя вина. В подробности не лезь и никому не говори, это не твоё поле. — Не говорил и не буду, — Хаген кивнул серьёзно. — Странно другое: мои соседи и жильцы других домов тоже молчат, будто и не видели ничего. Молчат как рыба. — Да, конечно, видели, — фыркнул в ответ. — Просто... Наверное умеют жить. Ведь, порой, если откроешь рот — можешь без головы остаться, иногда буквально. Он сдвинул брови, помолчал и добавил уже тише: — Я ещё видел ту девушку с чёрными волосами и катаной. Похожа на Акаме из Ночного Рейда. По городу шептались, что убийство Занка списали на них. Раст, ты... С ними? Я промолчал и взглянул мимо. Он всё понял и давить не стал. — Ладно, не отвечай, — он вздохнул. — Тогда другой вопрос: зачем тебе понадобились те реактивы? Неделю спустя приходили твои друзья, грудастая блондинка и зеленоволосый парень, сказали — для тебя. — Секрет, — усмехнулся я. — Причём, довольно громкий. — Ты заходишь слишком далеко с этими секретами, — он потер виски и посмотрел прямо. — Если Империя свяжет тебя с Ночным Рейдом и Революцией, мне тоже может прилететь. Я алхимик, Раст, а не революционер. — Проблем не будет, — сказал я уже жёстко. — Ты мне помог, я это не забываю. Он кивнул, веры было ровно на половину, но хватило. — Ладно, раз уж ты здесь по своей воле, то с чем пожаловал? — Топливо для повозки. На бочку хватило? — Хватило, — он поднялся и мотнул головой вглубь склада. — Пошли, покажу. Мы с Хагеном ушли вглубь склада: узкие проходы между стеллажами, банки и колбы, ящики с порошками, от которых нормальные люди, кажется, только и умирают. Воздух тяжелел на каждом шаге — кислота, растворители, аммиак. Учебник «как угробить лёгкие» в одном флаконе. В углу стояла телега. В ней стояли десять железных баков, запаянные, литров по двадцать каждый. В сумме как договаривались — двести. Хаген кивнул сухо, как врач, который сообщает: «выживет, если повезёт». — Всё здесь, — сказал он. — Только вчера доварил. Я подошёл ближе, проверил швы, пробки, металл. Открутил одну, вдохнул — пахло как надо. — Сойдёт, — буркнул. — Дай посмотреть ещё раз, как горит. Хаген вздохнул, плеснул в стеклянную чашку, щёлкнул спичкой. Пламя легло ровным синим языком, без копоти, быстро ушло. — Как надо, — кивнул он. — Думаю, не подведёт. — Верю, — я закрутил пробку. — Теперь вопрос практический: как мне всю эту херню отсюда вывести? — А вот это уже твои проблемы, — ухмыльнулся, скрестив руки. Я посмотрел на него без улыбки. — Знаешь, Хаген, иногда мне кажется, ты живёшь только ради того, чтобы рядом кто-то крепко выругался. — Сходи на рынок у реки, — развёл он руками. — Купи там лошадь, впрягай и катись отсюда. На горбу же не понесёшь. Логично. Я вышел к рынку: торговцы горланили, стража щурилась, дети тёрлись у лотков, собаки… ну, как обычно. Выбрал кобылу — гнедая, худая, но злая и с характером, самое то для здешних дорог. Поторговался, отсчитал золото, вернулся к складу и впряг её в телегу. Упряжь простая, зато держит. Хаген стоял, наблюдал, не размыкая рук на груди. — Это всё ещё понадобится? — спросил, когда я подтянул последний ремень. — Ну, конечно понадобится, — я достал мешок с золотом и протянул ему. — Сваришь ещё столько же к следующему разу. Он прикинул вес, развязал, заглянул — брови полезли вверх. — Здесь больше, чем мы договаривались. — Считай это моральной компенсацией за ту суету с Занком, — сказал я. — Ты ведь говорил, что стража докучала. — С такими клиентами, как ты, я либо разбогатею, либо сдохну в пыточной премьер-министра, — проворчал, но спрятал мешок и кивнул. — Но пока ты меня устраиваешь. Платишь вовремя и не ноешь, что здесь чем-то воняет. — Бывают люди и похуже, — я пожал ему руку. — Спасибо. — И тебе удачи, — ответил он. — Только без новых проблем. Я забрался на телегу, щёлкнул поводьями. Кобыла потянула, телега заскрипела, баки звякнули в унисон. Хаген распахнул ворота и закрыл их за мной, а я повёл груз к окраине, прикидывая, как не привезти за собой хвост. Взял курс на южные ворота. Кобыла ровно отбивала копытом по булыжнику, за спиной звякали бочки, а город гудел, как улей в тёплый день: торговцы перекрикивались, дети путались под ногами, стража лениво кидала взгляды по сторонам. Держал поводья и думал только об одном: лишь бы нигде не встрять, а то если разолью бензин — полквартала сгорит к едрене-фене. У ворот меня встретил тот самый бородач. Прищур, знакомое «стой» ладонью. — Стой, приятель, — сказал и глянул на груз. — Что везёшь? Я придержал кобылу и ухмыльнулся: — Извозчиком нанялся, самогон везу в деревню. Да такой, что один глоток — и забудешь, как тебя зовут. Хочешь проверить теорию? Он сморщился, словно я плеснул ему уксусом в кружку: — Я не пью, и алкашей собирать у ворот не хочу. Вали отсюда и не устраивай цирк. — Да не вопрос, — ответил и щёлкнул поводьями. Мы выкатились за створ, я тут же ушёл в сторону леса, чтобы раствориться в тишине. Шум города осел где-то позади, осталась только пыль да редкие птичьи трели. Машина ждала там, где я её оставил, — под сеткой и ветками, будто под невидимым колпаком. Я подтянул телегу к багажнику, отцепил кобылу, снял упряжь и хлопнул её по боку: — Свободна, подруга, иди траву ищи. Она фыркнула и потрусила к поляне. Моё дело было другое. Я снял маскировку, свернул сетку, откинул кусты и вытащил из багажника инструменты: пилу, сверло, болты с гайками, пару стальных полос, верёвку и молоток — весь шик кустарной инженерии. Фаркоп был на месте, и это радовало. Тележные оглобли — нет, их надо было отправить в прошлое. Я отпилил их к чёрту, в полосах просверлил отверстия, прикрутил к раме, выгнул под нужный угол, чтобы достать до фаркопа, кинул соединение на палец, стянул верёвкой и подогнал молотком, пока всё не сложилось в одну линию. Смотрелось это как позор сельского механика, который решил скрестить эпохи ради выживания, но держалось отлично. Я дёрнул, пошатал — не пошло даже на миллиметр. Проверил пробки на баках, убедился, что ничего не сочится. Бросил инструмент в багажник, сверху закинул свёрнутую сетку. Сел за руль и тронулся медленно, чтобы телега не взбрыкнула от рывка. Позади она заговорила своим старческим скрипом, а бочки тихо отозвались металлом. Я держал скорость черепахи и повторял про себя как молитву: только бы довезти и не пролить ни капли.

***

Солнце клонилось к холмам так старательно, будто Империя в последний раз пыталась доказать, что умеет хоть что-то кроме нищеты и казней. Я подкатил к периметру. Мотор простонал, подхрипел и перешёл на удушливое тарахтение — бензина почти нет. Вылез, потянулся, спина ответила треском сухих веток. Дёрнул за нить Лаббока — аккуратно, чтобы было понятно: свои пришли. Барьер разошёлся плавно, с шелестом, словно лес выдохнул. Я медленно втянул машину с телегой внутрь, нити за спиной сомкнулись — и стало тихо. На площадке выстроилась тройка встречающих: Лаббок, Тацуми, Акаме. Смотрели сначала на машину, потом на телегу, потом на меня, и снова на телегу — особенно на телегу. Вид у всей композиции был такой, словно у инженера одновременно кончились идеи, руки и трезвость. Я высунулся в окно, махнул вяло: — Чего уставились? Телегу не видели? Представляю городской транспорт нового поколения. Скоро Империя внедрит повсеместно. — Возвращение к корням, — Лаббок не удержался от ухмылки. — Машина с телегой — как Булат в Инкурсио, только доспехи деревянные. Следующий шаг — запрячь вместо лошади что-нибудь особенно опасное? Тацуми моргнул пару раз, перевёл взгляд на бочки: — А в этих баках что? — Топливо, — сказал я. — Машина пьёт его так же бодро, как Леоне пиво по выходным. Мотор кашлянул, выдал жалобное «кхе», приборка шевельнул стрелками и мотор умер. Театрально. — Видишь? Даже она устала от вопросов. Говорит: «Идите в жопу, дайте поспать». И да, я не шучу. Лаббок уже смеялся в голос, показывая на телегу: — Осталось нанести герб Ночного Рейда и катить в Столицу. Пусть любуются технологическим превосходством революции. — Со слоганом «Бедные, но гордые», — добавил я. Тацуми хихикнул. У Акаме дрогнул уголок губ — для неё это, наверное, почти истерика. Я выбрался из кабины, хлопнул ладонью по капоту: — Ладно, цирк окончен. Помогите разгрузить. — Приму на грудь, — откликнулся Тацуми и уже потянул бочку. — Осторожнее, не дрова несёшь, — остановил его. — Семь бочек несём на склад, три оставляем здесь. Пошло дело. Лаббок катил бочки с видом ярмарочного силача на третьей попытке, Тацуми старался выглядеть полезным. Я раздавал короткие команды — кто-то должен. Когда дошли до заправки, я достал воронку из багажника, вставил в горловину, открыл бочку и начал переливать. Лаббок сложил руки на груди и устроился напротив, как знаток локального идиотизма: — Со стороны это выглядит так, будто деревенский знахарь сейчас либо исцелит всех, либо сожжёт к чёрту. — С учётом моих успехов в этом мире оба варианта равновероятны, — буркнул и следил, чтобы ни капли не пролилось на землю. Леоне, как по расписанию, вынырнула из-за угла и ввалилась на площадку — руки в боки, довольная, как кот, добравшийся до чужой миски. — Ничего себе, Раст, да у тебя целый погребок на колёсах. Признавайся честно: везёшь вино или особый самогон? — Это горючее, Леоне, так что не отвлекай меня, — я кивнул на бочки и усмехнулся. — Хотя могу плеснуть немного для опытов: вдруг хотя бы одна женщина в этом мире наконец-то загорится от меня. — Вот это заявочка, — расхохоталась она и хлопнула Тацуми по плечу. — Слышал, Тацуми? Раст переквалифицировался в алхимики-изобретатели. Держись подальше, а то случайно налетишь — и улетишь на орбиту. — Сестрёнка, давай без такого шума, — пробормотал Тацуми, вспыхивая так, будто его только что поймали на чем-то личном. На свет вышел Булат — сиял так, словно опять выиграл конкурс красоты среди мужиков. — Что здесь за гвалт? Ага, вижу: Раст вернулся и притащил трофеи, — он подмигнул Тацуми. — Запоминай, как выглядит настоящий профессионал после работы: весь в пыли и сарказме. Если хочешь, проведу ускоренный курс. — Братан, ты снова начинаешь, — застонал Тацуми и попытался спрятаться за меня, будто это хоть как-то его спасёт. — Булат, ты к нему липнешь так же уверенно, как Акаме липнет к мясу, — не удержался от подкола. — Может, уже признаешься, что либо влюблён, либо сознательно держишь парня в тонусе, чтобы он не расслаблялся? Смех прокатился по площадке: Леоне согнулась пополам, Лаббок давился хохотом, у Акаме едва заметно дернулся уголок губ. Тацуми покрылся румянцем до самых ушей, а Булат только расширил улыбку. — Раст, оставь зависть при себе, — отмахнулся Булат. — Здесь исключительно братская любовь и ничего подозрительного. — Братан, пожалуйста, давай без лекций, — снова простонал Тацуми. К нам подтянулись Майн и Шелли. Первая несла на лице выражение «я слишком прекрасна, чтобы слушать ваши глупости», вторая — мягкую улыбку, будто боялась разрушить хорошее настроение. — Что за сборище? — фыркнула Майн. — Раст опять что-то задумал? Очень надеюсь, что база сегодня останется целой. — Похоже, это правда топливо, — спокойно отметила Шелли, рассматривая бочки с деловым любопытством. И, как водится, на пороге появилась Надженда — сигарета в зубах, взгляд хладнокровный, будто она переживёт и нас, и Империю, и очередной конец света. — В воздухе пахнет химией, — сказала, оглядев площадку. — Значит, вылазка прошла успешно. Все разом уставились на меня. Я закрыл лючок, поставил бочку и уселся за руль. — Итак, раз уж у нас здесь собралась полноценная аудитория, давайте устроим цивилизованное пари, — предложил всем. — Если двигатель откажется запускаться, я добровольно чищу вашу обувь всю следующую неделю. А если он оживёт с первого рывка — Майн исполнит под окном Лаббока небольшую серенаду. — БЕСИШЬ! — взвилась Майн. — Будешь петь сам! Смех сорвался мгновенно: Леоне хлопала в ладоши, Булат довольно кивал, Шелли тихо хихикала, Тацуми прыснул, Лаббок расплылся в ухмылке, а Акаме просто наблюдала, словно отмечала галочками степень идиотизма каждого присутствующего. Надженда затянулась и выдохнула так, будто в этом смешном балагане она всё равно видела должный порядок. Я включил зажигание. Контрольные лампы вспыхнули, как положено. Повернул ключ — двигатель запустился с полоборота и заурчал ровно, без кашля и плевков. — Вот теперь можно работать, — сказал и слегка нажал на газ. — Лаббок, Тацуми, гляньте на трубу позади и скажите честно: дым не валит, копоти нет? Они обошли машину, выглянули к трубе и почти одновременно доложили: — Никакого дыма, всё чисто, — сообщил Тацуми, довольно махнув мне. — И запаха тоже нет, твоя железка снова дышит как новая, — добавил Лаббок. Общее напряжение спало. Леоне радостно хлопнула, Булат поднял большой палец, Шелли улыбнулась с явным облегчением, Надженда коротко кивнула и снова затянулась. Я выбрался из кабины — доволен как чёрт: топливо сработало, двигатель жив. Майн стояла напротив, скрестив руки на груди и демонстративно кипела. — Сегодня тебе повезло, — прошипела она, — В следующий раз я лично прослежу, чтобы ставка была куда интереснее. — Учту твои пожелания, — усмехнулся в ответ. — Постараюсь организовать программу с огнём и аплодисментами, но без разрушений. По возможности.

***

Постепенно народ разошёлся по углам, наверное чтобы успеть сделать свои дела перед ужином. Леоне подмигнула Тацуми, цапнула его под локоть и увела под благовидным предлогом «прокачать рефлексы» — не удивлюсь, если будет гонять его за шкирку по всему складу. Майн фыркнула и ушла без привычного «иди в зад», Шелли тихо пристроилась рядом с ней — как младшая за старшей сестрой. Булат хлопнул Лаббока по плечу и растворился в коридоре, что-то насвистывая. Надженда тоже исчезла — оставила после себя запах табака и ощущение, будто даже если сейчас что-нибудь бахнет, у неё уже есть план «А», «Б» и ещё пара букв на всякий случай. Я отогнал машину к скале, заглушил мотор и пошёл к кухне. Желудок рычал как голодный хищник: до ужина — рукой подать, в меню мясная запеканка. Ничего хитрого: мясо, овощи, сыр, запекли — и в бой. На подходе всплыло в голове, как Шелли когда-то рассказывала о своём кулинарном «подвиге»: мы с ней убирали библиотеку по просьбе Лаббока, ещё до моей вылазки с Челси, и она вдруг призналась, как пыталась помочь Акаме на кухне — сковорода вспыхнула, мясо превратилось в уголь, Акаме стояла с каменным лицом, а Шелли едва не расплакалась от собственной неловкости. Акаме, понятно, взвилась, ведь для неё мясо — святое, но быстро простила. С тех пор у Шелли перед плитой — тот самый детский страх, как у ребёнка, которого один раз тяпнула собака. И я поймал себя на мысли: надо с этим что-то делать. Не то чтобы я внезапно стал нянькой, но, чёрт побери, девчонка добрая, а в бою — машина. Даже смешно, если её ломает не поле боя, а духовка. На кухне Акаме уже тянулась за фартуком так, будто собиралась не жарить, а препарировать противника. — Акаме, давай ты сегодня отдохнёшь? — сказал, ловя её взгляд. Она замерла, посмотрела с выражением «смертный, повтори-ка». Ничего не ответила — в её стиле. — Я справлюсь. Ну… почти справлюсь, — уточнил я. — Возьму напарницу. — Зачем менять привычное... — спросила спокойно, без нажима, — Ведь всё и так работает? — Потому что есть человек, которому это важнее, — я кивнул в сторону Шелли. — Маленький квест на прокачку кулинарного навыка. Без рисков для общества… по крайней мере я постараюсь. Акаме выдержала паузу, будто перетасовала в голове аргументы, и всё-таки сняла фартук. — Если мясо сгорит... — Я съем его сам, — заверил её. — Никто не пострадает, кроме меня и моей репутации. Она перешла к столу, взяла кружку чая и села так, словно заняла наблюдательный пункт: «я слежу и за тобой, и за температурой». У окна, уткнувшись взглядом в тёмный лес, стояла Шелли. Я подошёл ближе. — Шелли, — позвал негромко. Она вздрогнула, будто её выдернули из сна, и обернулась. — Сегодня ты у плиты, — сказал без шуток. — Я? — глаза распахнулись шире двери аварийного выхода. — Раст, ведь ты помнишь мой рассказ? Я сожгла мясо прямо при Акаме. Оно стало углём. Она смотрела так, будто я совершила преступление. Я не хочу повторения. Голос дрогнул. Не истерика — обычный страх облажаться и разочаровать тех, кто рядом. — Помню, — кивнул. — Именно поэтому и предлагаю попробовать ещё раз. Сегодня без фанатизма. Я рядом, поймаю и сковороду, и тебя, если бросишься бежать. Духовку, правда, поймать сложнее, но разберёмся. Она вспыхнула, уткнулась взглядом в столешницу и всё же кивнула — нервно, но твёрдо. — Ладно, я попробую. — Вот и договорились, — я протянул ей фартук. — Мастер-класс от уставшего циника. Обещаю: хуже не будет. По крайней мере, пока у нас под рукой есть вода и крышка для тушения. Шелли натянула фартук — чуть великоват, зато сидел на ней как броня, той самой она прикрывалась, когда боялась выглядеть слабой. Акаме наблюдала молча, прищурившись. Уголок губ будто бы дрогнул — то ли узнала прежнюю Шелли, то ли вспомнила, что когда-то начинал каждый, даже она. Мы встали у плиты. Для кого-то готовка — пустяк, а для Шелли это была почти первая миссия, и выходило, что командир этой кулинарной операции — я. Если не сгорим, будет чудо. Или хотя бы ужин. Меня устраивало и то и другое. — Так, дыши спокойно, — сказал и размял шею, чтобы не передавать нервяк. — Мы готовим не взрывчатку и не яд, а еду для Ночного Рейда. В частности — для Акаме, так что по уровню сложности это почти «S». — Я помню, как всё закончилось в прошлый раз, — Шелли посмотрела на меня так, будто я предложил ей открыть сундук с ловушками. — То было вчерашнее кино, а у нас сегодня прямой эфир, — ответил. — Берёшь картошку, чистишь, режешь тонко. Если толсто, не пропечётся, а если не пропечётся, пострадает Акаме, а это уже государственное преступление. Дальше мясо, лук, морковка, сверху сыр — никаких ритуалов, всё по-людски. Она вдохнула глубже и кивнула. Взяла нож, и первая картофелина выскользнула, бодро укатилась в угол, стукнулась о ножку стола. Я прикрыл глаза и усмехнулся: — Ничего, бывает. Берём вторую и делаем вид, что так и было задумано. Тридцать семь попыток — и победа. В стороне устроились зрители. Леоне развалилась на стуле и болтала ногой, явно готовая комментировать в стиле «всё пропало». Лаббок вертел в руках ложку, как будто от её баланса зависел исход номерa. Тацуми грыз яблоко и мысленно принимал ставки. Булат наблюдал с выражением тренера: «ещё подход, не сдавайся». Майн изображала равнодушие, но косилась — кто бы сомневался. Надженда курила в углу и, кажется, искренне наслаждалась общим шумом. Акаме глядела на нас так, как смотрят на подозреваемых, способных уничтожить запас мяса одним неловким движением. — Режь тонко и без геройства, — я показал пару ровных кружков. — Видишь, ничего не отваливается и кровь не течёт. Значит, мы на правильном пути. Шелли собралась и прорезала вторую картофелину уже без приключений. Я кивнул, внутренне ставя галочку. — Отлично. Теперь морковь по тому же принципу: пальцы — не ингредиент. После — мясо с луком на сковороду. Она щёлкнула конфоркой. Масло прогрелось, лук зашипел, запах пошёл правильный. Потом Шелли махнула сковородой чуть резче, и капли масла брызнули из-под края. Она ойкнула, а я, чертыхнувшись сквозь зубы, накрыл крышкой и сбил панику: — Всё в порядке, это всего лишь масло, а не кислота. Дышим, считаем до пяти и жарим дальше. Если что, я рядом. — Раст, ты с ней как с первогодкой на задании, — хихикнула Леоне. — Осталось сказать «молодец» и выдать наклейку. — Леоне, продолжишь в том же духе — и ты моешь посуду за всех, — не отрываясь от плиты, буркнул. Лаббок приподнял бровь: — Делаю ставку, что запеканка доживёт хотя бы до духовки. Акаме даже не улыбнулась — она следила за мясом, как снайпер за мишенью, и, когда цвет был «как надо», спокойно сказала: — Пора отправлять в духовку. Мы собрали слои: картошка, мясо, лук с морковью, снова картошка, сыр шапкой. Я засунул форму на средний уровень и повернул таймер. — Самое сложное — это ничего не трогать, — я посмотрел на Шелли. — Садись, дыши и не заглядывай каждые десять секунд. Духовка любит уверенных. Она опустилась на стул и выглядела так, будто только что вернулась с вылазки: уставшая, но довольная, что не сдалась. Остальные перешли на шёпотные обсуждения — будет ли ужин съедобным, поднимется ли кухня на воздух и кто что проиграет по итогам пари. Акаме не моргала и сверлила дверцу духовки взглядом. Я бы поставил на то, что пирометр ей не нужен. Таймер звякнул. Я достал форму, и из кухни вырвался запах, от которого даже Майн перестала изображать хандру. Запеканка выглядела прилично: ровная золотистая корочка, по краям тихо булькало. — Судья? — сказал я и отступил. Акаме поднялась, подошла без суеты, взяла ложку и, как хирург перед разрезом, попробовала маленький кусочек. Повисла тишина. — Мясо пропеклось, — сказала она тем самым своим ровным тоном, в котором спрятаны все эмоции. — Картошка мягкая. Соль в меру. Кивок — и это у неё было эквивалентом бурных аплодисментов. Леоне хлопнула первой, Булат подхватил, Лаббок свистнул. Тацуми выдохнул и искренне порадовался: — Шелли, у тебя правда получилось! — Заметьте, кухня всё ещё стоит, — фыркнула Майн, но от тарелки уже не отодвигалась. — И пахнет неплохо. Молодец, Шелли. — День прожит не зря, — заключила Надженда и спокойно докурила. Акаме молча положила себе вторую порцию — лучшей оценки для блюда тут не существовало. Я хлопнул Шелли по плечу: — Видишь? Ты справилась. В следующий раз я даже не буду держать крышку наготове. Она покраснела и улыбнулась по-настоящему: — Спасибо, Раст. Я правда боялась, но теперь вроде бы не так страшно. — Отлично. Главное — никто не сгорел, даже еда, — сказал и наконец взял вилку. — А теперь давайте прекратим издеваться над запахами и начнём издеваться над порциями. Все принялись за еду. Леоне уже просила добавку, Булат и Тацуми нахваливали блюдо, Лаббок успел объявить, что это победа всего Ночного Рейда, Майн, что обычно фыркает при виде еды, на этот раз ела без пауз, Надженда наблюдала с редким интересом — будто это была групповая терапия, а не ужин, — а Акаме доедала молча и выглядела совершенно довольной. Я откинулся на спинку стула и выдохнул: — Ну что, Шелли, первую «миссию» на кухне ты прошла. Жива, не обгорела, все накормлены, даже Акаме одобрила. Для местных условий это почти подвиг. Шелли кивнула и впервые улыбнулась без тени страха: — Думаю, я могла бы попробовать ещё раз, когда будет возможность. — Обязательно попробуешь, — я усмехнулся. Народ постепенно разошёлся, и кухня стихла. Остались мы вдвоём. Я закатал рукава, подошёл к раковине и включил воду: — Готова к ещё одному бою, напарница? Она слегка вздрогнула, будто я предложил ей голыми руками лезть на имперца с тейгу: — Ты сейчас про уборку, да? Это звучит неожиданно серьёзно. — Если мы победим грязную кастрюлю, то и Империю как-нибудь дожмём, — я хмыкнул и протянул чистую тряпку. — Здесь нет ловушек. Я мою, ты вытираешь. Договорились? Шелли пару секунд всматривалась в меня, словно проверяла, не стебусь ли я снова, и всё же кивнула: — Хорошо, я попробую. Первая ложка отправилась на место легко, а вот с первой чашкой вышло не столь изящно: она поскользнулась на мокром пятне, и Шелли едва не выронила её. Я перехватил и подставил ладонь. — Уже работаем как команда: координация, доверие, ловкость. Прямо как на тренировках. — На тренировке у меня хотя бы «Экстаз», — тихо заметила она. — Зато здесь у тебя есть я. Обещаю, хуже от этого не станет. Мы продолжили. Я намыливал, полоскал и подавал, Шелли вытирала и складывала. Сначала она держалась осторожно, как будто каждая тарелка была миной, потом постепенно выровнялась: движения стали ровнее, глаза перестали прятаться. Минут через десять она сказала, не отрываясь от стопки тарелок: — Всегда завидовала тебе и Акаме. Вам как будто проще: что задумали — то и выходит. А у меня всё то роняется, то проливается, то я делаю что-то не так. — На поле боя ты другая: холодная и точная, как лезвие, — я покачал головой. — А тут кухня, а не фронт. Здесь можно ошибаться и даже полезно это делать. — Это правда полезно? — она удивилась, будто я предложил парадокс. — Абсолютно. Смотри, — я поднял с сушилки вилку. — Если она падает, мы просто поднимаем, моем, вытираем и ставим обратно. Никакого конца света или чего-то подобного. А вот если на задании ты уронишь «Экстаз», разговор, естественно, будет другой. Сегодня важнее эта вилка, чем философия о совершенстве. Шелли вдруг хихикнула искренне, не из вежливости: — Ты странный, Раст, но иногда это работает лучше любой лекции. — Да, я в курсе, — сказал и вернул вилку на место. Мы закончили быстрее, чем я рассчитывал. Осталась швабра. Я прошёлся по полу, Шелли протёрла столы. Ничего не смахнула и ни одной чашки не уронила, пятно от сока ушло с первого раза. Она оглядела блестящий пол, аккуратные полки, ровные стопки посуды и вдруг улыбнулась так, как не улыбалась весь день: уверенно и по-настоящему. — Видишь? — сказал, сверяя итог, — Задача выполнена, цель достигнута, потерь нет. — Получилось дойти до конца без твоей помощи на последних шагах, — Шелли убрала прядь волос за ухо и чуть смущённо взглянула на меня. — Я и не сомневался. Всем иногда нужна подпорка, даже убийцам с гигантскими ножницами, — я позволил себе ухмылку. Она легко выдохнула, в голосе зазвенело облегчение: — Спасибо, Раст. Я боялась возвращаться к плите, а теперь уже не так страшно. — Не за что. Я просто мыл посуду, а ты сегодня победила себя, — я потушил свет, и мы вышли последними. В воздухе остались чистота, тишина и тёплый, почти домашний запах. Для неё это был не просто ужин. Это был первый маленький шаг к тому, чтобы верить в себя даже без «Экстаза».

***

Я закрыл дверь своей комнаты и выдохнул — напряжение отпустило. Тишина. Табак в портьерах, пыль на корешках, мой след. На столе — папка, раскрытая нарочно. Почерк Надженды: «Читай и думай». Пролистал: фото Феррока и данные о нём в общих чертах. Послезавтра мы с Акаме идём за ним. Остальные работают параллельно. Захлопнул папку: суть ясна. Месяц здесь — шутка календаря, а на деле вечность с металлическим привкусом. Я уже поковырял в русле: грохнул Занка вместо Акаме. Я дважды мелькнул с машиной в Столице. Сплетни о «чудо-повозке» наверняка уже чешут уши Онеста. Ещё один «геройский» шаг — и трещина превратится в пропасть, из которой полезет дерьмо. Раньше я перебирал в башке этот чёртов график смертей. Спасать? Ждать? Играть в Бога или просто вкалывать?

Теперь ответ готов, и меня от него тошнит.

Я не полезу перекраивать судьбы под лозунг «спасти всех». Не из-за мистики про «камни судьбы», а потому что каждое «если» оплачивается чужой кровью — и я не тот ублюдок, который расписывается за чужие жизни. И да, я понимаю свои пределы. Канон уже треснул — я сам выдернул пару кирпичей. Одно только появление меня и моей машины в самом начале дало сбой. Этот мир не обязан повторять мангу по кадрам, и я тут не центр вселенной. Булат, Тацуми, Акаме, Майн — у всех есть свой вес и выбор. Мои расчёты — не пророчества, а вероятности с допуском на ошибку. Принцип один: минимальное вмешательство. Двигаться только там, где шаг не ломает несущие балки: поддержать, закрыть тыл, вынести тело, дать время. Спасать — лишь так, чтобы цепь не разошлась по швам. Я не Бог и не режиссёр. Моя задача — убирать лишние толчки, а не ставить новый спектакль. Теперь по узлам — коротко и по делу. — Булат. Если спасаю его — «Инкурсио» остаётся у него, а не у Тацуми. Нужен именно тот Тацуми, который выдержит вес тейгу и проведёт его через эволюцию. — Тацуми + Вейв против «Шикоутазера». Без прокачанного «Инкурсио» и поддержки «Гранд Черриота», Императора не остановить. Вмешаюсь — рискую сорвать связку. — Леоне. Финал с Онестом — символ народного возмездия. Уберу её из этой линии — украду у людей их собственную справедливость. — Лаббок. Если выдерну его — кто пройдёт пытки Шуры, перехватит «Шамбалу», придушит Шуру нитью и всё равно заплатит жизнью, когда Изо разрубит его пополам? Эта смерть — искра, от которой у Тацуми рвёт пределы. Сдвину — «Инкурсио» не эволюционирует вовремя. — Челси. Её удар по Куроме — та самая игла, от которой она выживает, но сильно ослабнет. Без этого Акаме не вытянет их разговор до конца — будет «мясо на мясо» без шанса на покой. — Сусаноо. «Магатама» жрёт годы Надженды. Влезу из жалости — могу ещё больше укоротить ей жизнь. Отличная «помощь», да. — Шелли. Больно не от факта смерти, а от мерзости способа: выстрел Серью из собственной пасти парализует её, Коро рвёт и жрёт, как собачий корм. Хруст костей в этой пасти у меня в голове до тошноты. Если не могу вырвать у смерти целиком — вырву у позора: заберу тело и похороним по-людски. Имя не станет строчкой в отчёте. Почему не спасу? Счёт за Шелли должна закрыть Майн, чтобы остановить мясорубку. Если сорву, последствия поедут дальше. Меня назовут циником. Да и похер. Я не вижу всех нитей и не вру себе, что вижу. Мой долг — сделка с Ночным Рейдом и то, что я реально могу сделать. Остальное — дешёвые понты. Что я буду делать? Я дам им то, что смогу — крупицы тепла, моменты, которые останутся в них, когда всё рухнет. Не чудеса, а простые опоры для душ, что на грани. Шелли уже получила свой вечер: запеканка, искренние аплодисменты, взгляд Акаме с «хорошо». Завтра... завтра я придумаю ещё что-то для неё, хоть убейте, но найду — слово, жест, миг, который она унесёт с собой. Остальных не брошу: разгляжу, что спрятано за их масками, услышу невысказанное, удержу до упора. Они не уйдут пустыми. Никто из наших не уйдёт пустым — это моя ноша, и я понесу её до конца. И да, я возьму на себя грязь. Верну тела и предам земле по-человечески: Шелли под утренним ветром, Леоне — с её рыком в памяти, Лаббока — с его шутками, Челси — с её хитростью, Булата — с его спиной, Сусаноо — с его жертвой, если смогу. Они заслужили землю, имя на камне и ветер над могилой — не пасть монстра и не забвение. Я сделаю это. Для них. Для нас. Почему так? Потому что я знаю цену каждому следующему толчку. Потому что «добрые правки» кормят хаос. Потому что я выбираю людей, а не маску спасителя. Я не зритель и не Бог.

Я — Раст Холдейн. Человек, который знает свой предел и свою цену.

Затушил сигарету в жестянке, пепел осыпался, как мои иллюзии. В стене тикал механизм — старый, как этот мир. Потолок смотрел на меня, будто ждал ответа. Мир не станет добрее, но станет честнее, если я выдержу. Если завтра хоть один человек рядом вдохнёт чуть легче — я дышу не зря.

***

— ALAAAAARM!!! Срочное погружение!!! — Да чтоб тебя, — выдавил и, шлёпая по тумбочке вслепую, с третьей попытки попал по экрану телефона. Будильник сдался, тишина вернулась, но организм уже понял намёк: вставай, воюй, потом удивляйся, почему всё болит. Холодная вода встретила как удар в челюсть, зато мозги встали на рельсы. В зеркале на меня смотрел человек, который не притворяется бодрым, но в строю — этого достаточно. Лес на базе дышал туманом. Трава липла к ступням, где-то щёлкали цикады, а сквозь сырой воздух уже пробивался звук металла и коротких команд. Я свернул к площадке — земле, утрамбованной спаррингами, где пот с песком давно перешли на «ты». Булат стоял рядом с Тацуми и, как настоящий тренер, поправлял стойку без лишнего пафоса: — Локти ближе к корпусу, не клюй носом вперёд, смотри не на меч, а туда, где он должен оказаться. Тацуми держал эту дурацкую махину вытянутыми руками, и, честно говоря, устал я уже от одного зрелища — меч тяжёлый как совесть имперского казначея. Я ступил на площадку — и меч с глухим бздынь лег в пыль. Тацуми взвыл: — Я почти две минуты держал, Братан! Почему ты отвлёкся в самый ответственный момент? — Отвлёкся ты, — спокойно ответил Булат, только после этого кивая мне. — Доброе утро, Раст. — Да уж, устроили «зарядку с самураями», — я кинул китель на бревно. — Я ещё не проснулся, а вы уже тут проводите ритуал призыва крепатуры. — Ха-ха, смешно, — Тацуми вытер лоб. — Попробовал бы сам подержать. Такое ощущение, что этот меч тяжелее телеги, гружёной… ну, ты понял. — Если ты точно знаешь вес телеги с трупами, то мне хватит и «ты понял», — фыркнул. Булат кивнул на свободный круг: — Разомнёмся? Повторим, как в прошлый раз перед твоей вылазкой. — Только давай без фанатизма: у меня по плану завтрак и желание дожить до него, — ответил, наматывая бинты на кулаки и снимая ботинки с носками. С босыми ногами по земле — так чувствую ритм лучше, а ещё это раздражает противника, который уверен, что без ботинок ты уж точно наступишь себе на судьбу. Мы разошлись на дистанцию. Булат встал так, будто его выточили из скалы: низкий центр, ни толики лишнего движения. Я — наоборот: упругое покачивание, носок-пятка, лёгкие финты плечом, работа корпуса. Первый джеб — проверка, он отдаёт блок без единого лишнего жёста. Второй заход — смещение и «укус» по ребру. Он пропускает мимо и тут же пробует подсечку. Махнул — а я уже в стороне, и кулак ложится ему в бицепс, чисто для отметки. В ответ он чуть ускоряется, и становится тепло: не бьём в полную силу, но учим друг друга быстро. — Ускорился, — прокомментировал Булат сквозь ритм. — И у тебя изменился прицел. Не просто «как выиграть», а «где оставить след». — Это называется взросление, — выдал. — Это называется холодная голова, — поправил он. — И с ней легко переступить лишнюю грань. Мы крутанулись зеркально: я дал обманку под корпус и ушёл, когда он попытался поймать темп. Локоть-локоть, короткий клинч, развод. Рёбра ответили огнём — спасибо, булатовскому «мягкому» касанию. Дышать стало интереснее, но руки слушались ещё лучше. — Осторожнее с собой, — сказал он, когда я почти поймал окно под солнечное сплетение. — Ассасины из Революционной армии на тебя влияют эффективнее, чем ты думаешь. — Я всего лишь соответствую ожиданиям, — улыбнулся уголком рта. — А иногда их превосхожу. Он заметно собрался, проверил меня серией на плечо-бедро-колено — дисциплина против импровизации — и, когда понял, что дальше мы будем учиться через травмы, поднял ладонь: — Достаточно. Ты стал опаснее, и это хорошо для дела, но плохой материал для гордости. Запомни это, когда захочешь хвастаться самому себе. Я кивнул, переводя дыхание. Ноги гудели, голова ясная — редкий момент приятной тишины внутри. Тут подкатил Тацуми: — Теперь моя очередь, давай. — Ты точно хочешь этого? — уточнил. — Потому что в прошлый раз ты от того же Булата «не сбежал», ты «выполнял крайне важные дела», верно? — Я и правда выполнял! — вспыхнул он. Я посмотрел на Булата, затем на Тацуми и предельно серьёзно произнёс: — Ладно, мы оценили твой героизм. Просто признайся честно: тебя смутило, что Булат смотрит на тебя слишком по-братски. Не всем комфортно драться в клинче, когда каждое «схватил за талию» похоже на нежное объятие. Полторы секунды тишины — и хор в два голоса: — ЧТО?! — Я тебе сейчас объясню, насколько «по-братски» это звучит! — Булат шагнул вперёд с улыбкой, от которой у новичков обычно пропадает память. — Раст, я тебя порублю на кубики! — заорал Тацуми, крепче сжав кулаки и краснея. — Я просто не хотел его обидеть, ясно?! — Эй, спокойно, — рассмеялся, поднимая руки. — По лицу не бить, у меня сегодня дежурство на кухне. Если сильно испортите фасад, Леоне заставит меня стоять в зале и радовать гостей видом, а это опаснее Империи. Булат хмыкнул, отступил на шаг и уже нормальным голосом добавил: — Тацуми, по десять отжиманий и снова стойка. Раст, у тебя пять минут воды и обратно в круг — доведём твою работу корпусом. И да, шутки про «объятия» оставь на вечер, когда Леоне притащит вино и никому не надо будет делать вид, что мы серьёзные. — Договорились, тренер, — сказал перед тем, как идти к бочке в углу площадки. — Но вечером я всё равно расскажу, как ты предложил Тацуми «ещё подход, не сдавайся». — Это была чистая методика, — отрезал Булат. — Конечно, — кивнул. — Методика повышенного сердцебиения. Я плеснул на себя воды из бочки у края площадки — холод рубанул по нервам, мозги щёлкнули на «боевой режим». Стряхнул капли с рук и вернулся в круг. Булат уже стоял как встроенный в землю столб — спокоен, собран, метроном в человеческом виде. — Давай без лишней лирики, — сказал и коротко коснулся моего плеча, разворачивая корпус. — Смотри сюда: полшага влево, плечо расслабь, бедро подключи. Ты всё время стараешься выиграть руками, но у тебя победа живёт в ногах. Сделай «снятие угла», обрежь мою линию, и я уже догоняю тебя, а не наоборот. — Значит, я перестаю быть мешком с кулаками и превращаюсь в мешок с ногами, — буркнул и повторил движение. — Если я сейчас упаду, сделаем вид, что это тренерская задумка. — Если упадёшь красиво, я скажу, что это дзюдо, — усмехнулся. — Пять повторов на обе стороны, затем подключим голову. И не лезь на силу, у тебя голова сегодня работает лучше, чем бицепс. Мы прогнали схему: шаг-поворот, резка угла, короткий укол корпусом и плечом, снова шаг. Песок послушно уходил из-под стоп, дыхание и ритм начали совпадать. Здесь у нас есть старая шутка: любую чрезмерную амплитуду и «размахивание» мы называем «мечом» — мол, махнул воображаемым клинком вместо того, чтобы работать корпусом. Так проще ловить себя на ошибке и не тянуться руками туда, где должна пахать стойка. — Хватит теории, — сказал он наконец и позвал Тацуми. — Тацуми, ты же сам напрашивался на спарринг. Раст готов. Сделаем три раунда «до чистого попадания». Я слежу за таймингом, и без геройств. — Я не напрашивался, я просто… хотел проверить форму, — пробормотал Тацуми. — И да, я готов. — Ты готов к тому, что твой меч весит как два моих плохих решения, — уточнил и встал напротив. — Не обижайся, если я шучу во время ударов. Так я тебя меньше бью. Касания — только ладони, предплечья и плечи. Работа ног — вся соль. Тацуми пошёл прямо и честно, пытаясь «прижать» меня к границе круга корпусом. Я скользнул в сторону, обрезал угол и ткнул пальцами в плечо — просто метка «сюда было бы плохо». Он среагировал быстрее, чем вчера, и перерезал мою траекторию коленом, заставив шагнуть глубже. Развелись — почти ничья по темпу. — Ещё, — сказал Булат. — Не забывайте дышать, вы оба превращаетесь в чайники с кипятком. — Это он превращается, — огрызнулся, обходя слева. — Я уже на стадии заварки. Второй раунд вышел чище: Тацуми перестал глазеть на мои руки, стал смотреть в сторону выхода, и поймал мой шаг-вперёд аккуратным тычком под рёбра костяшками. Признал попадание кивком, тут же вернул долг лёгким хлопком по предплечью, когда он потянулся закрыться. — Молодец, — произнёс Булат без эмоций, и это прозвучало громче аплодисментов. — Уменьшай амплитуду, не маши этим сараем, как флагом, и не забывай про левую ногу. Раст, ты иногда уходишь дальше необходимого — экономь движение. — Экономлю, — ответил и на третьем раунде воткнул «снятие угла», которое только что загонял в автомат: полшага, смещение, касание в корпус — «есть». Распались по местам. — Я всё видела, — донёсся голос со стороны. — Мужики, это был восхитительный балет с элементами пота. Леоне, как зритель премьеры, вышла из-за деревьев с кружкой и счастьем на лице, опустилась на корягу и закинула ногу на ногу. Следом вплыл Лаббок, что-то жуя. В одной руке у него было «овсяное счастье», в другой — ложка, которую он держал как указку судьи. — Доброе утро, шнуровщик человеческих судеб, — сказал я и кивнул на его завтрак. — Ты теперь шпион-диетолог, который следит, чтобы мы умирали сытыми? — Я питаюсь правильно, в отличие от некоторых, — возмутился Лаббок с полным ртом. — Завтрак чемпиона — углеводы, чтобы мозг работал, когда я спасаю вам жизни своими нитями. — Единственное, что ты «спас», — это ложку от одиночества, — парировал. — Хотя, если честно, зрелище благородное: нитью связываешь калории с пустотой. — Раст, прекрати мучить ребёнка, — рассмеялась Леоне. — Он ещё не проснулся, а ты уже на него агонизируешь сарказмом. — Если бы он не жевал в шесть утра как змей, я бы на него не агонизировал, — сказал и снова повернулся к Тацуми. — Давай последний раунд без фанатизма, а то у нас зрители внезапно начнут бросать в нас ложки. Финал отработали по учебнику рукопашки: вход-выход, короткие касания, чистый центр. Я выключил ему правую линию плечом, сместился и коснулся груди — «чистое». Он выругался тихо, но улыбнулся — честно, без обиды. Булат хлопнул в ладони, фиксируя конец. — Заканчиваем цирк и включаем дисциплину, — прозвучало у входа голосом, который режет тише любого лезвия. Акаме стояла на кромке площадки в фартуке и выглядела так, будто уже мысленно чистит ножи и сверяет рецепт. В руке половник, который в её ладони подозрительно напоминал оружие. — Раст, пора на кухню, — сказала она спокойно. — Удон сам себя не сварит, а мясо тем более не поджарится. Но сначала вы трое — в душ, и без дискуссий. Запах пота плохо сочетается с бульоном и тем более с мясом. Мы переглянулись, как пойманные на шалости в храме, и синхронно выдали: — Да, мэм. — Отлично, — кивнула Акаме. — На кухне через пятнадцать минут. Кто опоздает — получит пустую миску. — Слышали? — сказал, пятясь к тропе. — Только одна просьба: в душе мыло не ронять, а то у нас после тренировок и так проблемы с координацией. — Что ты сейчас сказал?! — слились в унисон Булат и Тацуми. — Я сказал, что проверю температуру воды для вас, дорогие товарищи, — состроил я невинную морду и сорвался первым. — Кто последний — тот моет пол! — Стоять, шутник, я тебе покажу «мыло»! — рявкнул Булат и понёсся следом, как локомотив без тормозов. — Раст, я тебя догоню и заставлю промывать уши песком! — взвыл позади Тацуми, запутавшись в собственных шнурках, но не сдаваясь. Леоне встала на скамье и заорала как болельщица: — Вперёд, ароматные герои, на финише вас ждёт святое мясо! — Делайте ставки, — поднял ложку Лаббок. — Я ставлю на то, что Раст первым добежит, но вторым выйдет — потому что Булат объяснит ему, что такое дисциплина. Акаме просто развернулась и ушла к кухне, как будто и не сомневалась: через пятнадцать минут увидит троих идеально вымытых идиотов, готовых к завтраку и новым подвигам. Честно говоря, я тоже не сомневался — пустая миска творит чудеса воспитания. Душевая в крепости всегда звучала как маленькая кузница: трубы гудят, вода бьёт по камню, кто-то непременно ругается на температуру. Я добежал первым, прыгнул в кабинку и включил ледяной режим — пусть кровь проснётся. За перегородкой хлопнула дверь, и влетел Булат, а следом Тацуми, который всё ещё кипел с последней шутки. — Если ты ещё раз пошутишь про «мыло», я запишу тебя в список целей на тренировку и не отпущу, пока сам не попросишь пощады. — Расслабься, герой, — ответил я сквозь шум, — Мыло сегодня держу крепче принципов Империи. — Очень смешно, — буркнул он и открыл кран так, будто нападал на врага. — Из-за тебя я теперь оглядываюсь даже на полотенце. Булат, намыливая голову, посмотрел через плечо с видом лектора: — Начнём с реестра претензий: во-первых, утренний намёк про «по-братски», во-вторых, анекдот про мыло, в-третьих, твоё вредное обаяние в момент, когда мне надо воспитывать дисциплину. — Согласен, — сказал я. — Виновен по всем пунктам, кроме «обаяния». Там у защиты есть встречный иск. — Принято, — усмехнулся Булат и бросил мне из-под перегородки флакон. — Держи шампунь и отработай хотя бы пену без сарказма. С минуту слышалась только вода и наше дыхание. Пар висел плотной пеленой, и даже злость у Тацуми начала испаряться. — Ладно, — сказал он уже спокойнее, — шутка про «объятия» всё равно была… не к месту. Но спарринг мне понравился. — Видишь, — ответил, — В душе люди говорят правду. Ещё чуть-чуть — и признаешь, что Булат лучший тренер. — Он и так лучший, — перебил Булат, — Просто некоторым ученикам требуется дополнительная мотивация. — Например пустая миска от Акаме, — хмыкнул и перекрыл воду. — Пора. Коридор отозвался нашей тройной поступью, и через пару минут мы вошли в кухню — и синхронно притормозили, как будто упёрлись в невидимый барьер. На плите шипел бульон, на второй сковороде мясо аккуратно подрумянивалось, лапша лежала рядами, как взвод на построении. Во главе этого парада — Акаме в фартуке, сосредоточенная и точная, и рядом с ней — Шелли. Да, именно Шелли, и в этот раз у плиты она держалась так, будто стояла в привычной стойке. — Ты опоздал, — сказала Акаме, даже не поднимая ножа. — Шелли решила помогать, и пока у неё получается достаточно уверенно. Твой вчерашний урок сработал, поэтому сегодня я доверила ей часть процесса. Шелли обернулась и смутилась, но не отступила от конфорки: — Спасибо за вчера, Раст. Я помню про температуру и про «не заглядывать в духовку каждые десять секунд». Здесь, кажется, принцип похожий. — Если пахнет настолько хорошо, значит принцип правильный, — ответил и вдохнул глубже. — И да, я официально объявляю: на этой базе есть ещё один человек, способный готовить и не сжигать мир. — Не увлекайся комплиментами, — хмыкнула Майн со своего места у стола, где уже выровняла палочки как по линейке. — Её лапша не обязана спасать вселенную, достаточно, что она не спасует перед нашей пачкой голодных ртов. Но, чёрт возьми, пахнет так, что я готова признать: это вкус победы. Леоне, усевшись рядом, утирала слюну тыльной стороной ладони и вовсе не пыталась скрываться: — Вот так я и хочу умирать — в окружении пара, лапши и мяса, а не под крики имперских офицеров. Лаббок высунулся из-за плеча Леоне и, как опытный критик, сделал вид, что вдыхает букет: — Нежная карамелизация, умеренное шкворчание, баланс между бульоном и корочкой. Я официально заявляю, что влюбился. В блюдо. Ну… почти. — Ешь глазами поменьше, — сухо обронила Надженда, стряхивая пепел в пепельницу. — И запомни, Лаббок, твои глаза не входят в рацион. Акаме, не меняя темпа, кивнула в сторону мисок: — Время пошло. Лапша должна дышать в бульоне, а мясо — не остыть. Раздача заняла считанные мгновения. Мы с Булатом и Тацуми, как наказанные и уже отмытые герои, тихо подхватили миски и устроились за столом. Первый глоток подтвердил всё, что обещал запах: бульон мягко давил на память о тренировке, мясо таяло, лапша держала форму, как будто вчерашние страхи Шелли растворились в пару. — Неплохо, — констатировал Булат и отложил палочки, чтобы закрепить мысль. — Ровно, без перегиба по соли, температура подачи — в точку. — Это серьёзная заявка на «ещё порцию», — добавил Тацуми и посмотрел на свою миску так, словно хотел считать лапшу палочками, чтобы не обидеть ни одну ниточку. — Я могу приготовить добавки, — тихо сказала Шелли и посмотрела на Акаме. — Готовь, — коротко ответила алоглазая и, переведя взгляд на меня, добавила негромко: — Если будешь продолжать давать ей понятные задачи и не навязывать лишнего, толк будет быстрее, чем ты думаешь. — Учту, — кивнул я. — По крайней мере, на кухне у нас теперь стабильность, а не полигон. — Полигон у тебя в голове, — встряла Майн, но голос у неё стал мягче. — И не смей делать вид, что Шелли справилась «случайно». Она справилась, потому что работала. Мы это видим. — Слышу нотки гордости, — протянул я с невинной миной. — Ого, Майн умеет хвалить не только себя и свой снайперский инвентарь. Мир определённо меняется. — Не провоцируй, — прищурилась, но уголок губ всё равно дрогнул. — Я просто не хочу, чтобы она снова боялась плиты. Пусть боится чего-то достойного — например, моих комментариев, если пересолит. — Тогда я официально предлагаю создать комитет по защите поваров от Майн, — сообщил я. — В состав комитета входят я, моя репутация и шлем. — Сам напросился, — вздохнула она театрально и потянулась к столовым приборам. — Лови комитет. Вилка взвизгнула в воздухе и вонзилась в деревянную колонну в полушаге от меня. Ложка отправилась следом, ударилась о стену и послушно спланировала в миску Лаббока. Тот сделал вид, что так и задумано: — Спасибо, я как раз хотел добавить немного металла в рацион. — У меня отступление по дисциплине, — вмешалась Надженда без повышения голоса. — Металлические добавки в пищу отменяются. Металлические добавки к голове Раста — по желанию ответственных. — Принял к исполнению, начальник, — отрапортовал, подтянул миску ближе и решил, что жить мне всё ещё нравится. — Шелли, если это было твоё «неплохо», я даже боюсь спросить, что будет, когда ты доготовишься до «отлично». — Тогда Майн перестанет бросаться вилками, — спокойно подытожила Акаме и положила себе ещё. — И все будут есть молча. — Нет уж, — отозвалась Леоне с полным ртом. — Без комментариев за столом еда теряет половину вкуса. Особенно когда Раст ловит столовые приборы взглядом испуганного кролика. Я украдкой посмотрел на колонну и решил, что на сегодня с философией хватит. Удон прогревал изнутри, команда звучала ровно, а в воздухе вместо пороха стоял запах бульона и жареного мяса. Иногда нормальный завтрак — лучшая форма победы.

***

Тем временем в Столице. Полдень. Кабинет премьер-министра был наполнен запахом жареного мяса и вина сильнее, чем чернилами. Онест, уткнувшись подбородком в салфетку, жевал так мечтательно, будто это был не обед, а государственное достижение. Жирные пальцы листали кипу бумаг — просьбы о зерне, жалобы на налоги, визги о защите от разбойников — и только изредка он задерживал взгляд дольше положенного, когда в тексте мелькало слово «деньги». Под руку съехала тонкая папка без гербовой печати. С краю торчала детская бумажка с кривым рисунком: тёмно-зелёный силуэт на четырёх колёсах, вокруг — штрихи, изображающие свет и дым, внизу коряво приписано: «чудо повозка». Онест хмыкнул, поправил салфетку, откинулся, сделал глоток. — Сначала мне пишут пастухи, что небо шипит и ездит, — пробормотал он лениво, — Теперь ещё и дети рисуют. Отлично. У нас, выходит, новая угроза — сказки на колёсах. Следующие записки были от стражников и лавочников. «Рычит, как зверь», «светится в темноте», «едет без лошадей и не пахнет навозом» — всё это Онест списал бы на белую горячку, если бы не сходство деталей. Он пощёлкал языком, перевёл лист — и попал на сводку по южным кварталам: «Две недели назад — свет и странный рёв, позже ночь, найден гражданин Занк, бывший палач, идентифицирован по приметам, смерть — повешение, табличка на шее: “Я — продукт премьер-министра Онеста”. Тело частично обгорело». Имя «Занк» неприятно кольнуло, потому что Онест слишком хорошо помнил, как когда-то подписывал списки казней и кому отдавал устные приказы. В графе «Тейгу» стояла пометка: «Наблюдатель», украденный некогда из тюрьмы тем самым Занком. Онест перестал жевать и положил мясо. Протер пальцы о салфетку внимательнее, чем обычно. — Кто-то показывает мне пальцем на моё же зеркало, — тихо сказал он в пустоту. — Очень остроумно. Ещё бы сделали вывеску крупнее. Он пролистал дальше. «Полторы недели назад, днём — замечена тёмно-зелёная повозка, двигалась на юг». Следом — «четыре дня назад, вечер — та же повозка у провинциальной дороги возле поместья наместника Лейна. Ночью поместье сгорело, охрана вырезана». Ещё ниже — ярлык «СРОЧНО»: «Утро после пожара — повозку видели на тракте, шла на север, предположительно к Столице. Требуется новый наместник южной провинции». Онест скривился. Лейн был удобен: исполнительный, алчный, любил подарки. Его легко было кормить охотничьими угодьями фон Кестнера и заводом Хоффера — пусть грызут, лишь бы держали порядок. Теперь вместо «держали» — пепел и списки расходов на восстановление. — Не люблю совпадения, — произнёс так же ровно, как утром «передайте соль». — Особенно когда одно из них висит на столбе с табличкой, а второе горит, как моя казна. Он ударил пальцем по звонку. Дверь мягко скользнула, и в кабинет вошёл человек в сером — доверенное лицо из тех, что не потеют и не пахнут. — Два вопроса, — Онест вернул себе ленивую, но холодную манеру. — Когда моя дорогая Эсдес закончит своё увлекательное упражнение с северными дикарями? — По последним голубиным депешам, генерал Эсдес вернётся в Столицу через два дня. Восстание подавлено, идут чистки, — советник кашлянул в кулак. — Её отряд уже на марше. — Превосходно, — Онест кивнул, даже улыбнулся своей, очень короткой улыбкой. — Наконец-то у кого-то появится достойная работа по дому. Ночному Рейду понадобится холодный душ, и никто не делает это лучше Эсдес. Но это второе. Первое — вот это. Он бросил на стол папку. Листы разошлись, как рыба при гарпуне, сверху остался рисунок ребёнка. Серый человек не моргнул, но глазом скользнул по зелёному силуэту. Он постучал пальцем по детскому рисунку, затем по заметке о Лейне. — С этой минуты собираешь всё, что у нас ползает по каналам про «чудо-повозку». Столица, провинции, кабаки, патрули — меня интересует каждая сплетня, которая повторяет слово «железная» и «без лошадей». Пусть фильтруют бред, но ничего не выбрасывают, пока я не скажу. — Есть, милорд. — Если это существует, у этого есть владелец. Если владелец — человек, мы его найдём. Не действовать напролом, не махать саблями, не бегать по улицам как бараны. Сначала ставим скрытое наблюдение, потом проверяем связи. Если хоть тень мятежа — докладывать напрямую мне. Если связи нет — тем более докладывать мне. — Понял. — Когда соберёте картину и выделите вероятного хозяина, подключаем все скрытые ресурсы. Повторяю: все. И приводим сюда и повозку, и хозяина целыми и невредимыми, так чтобы с его головы не упал ни один волосок. За любой синяк полетят головы. Не мои, как ты понимаешь. Советник кивнул так, будто пытался пригладить воздух над собой. — И ещё, — добавил Онест, подцепляя бокалом край папки. — Пресечь дальнейшую утечку информации. Слухи до меня дошли слишком медленно, а до тех, кого не надо, могут дойти быстрее, чем вы успеете поперхнуться. Революционная армия любит чужие игрушки, особенно если они быстрые. Закройте рот всем, кто его открыл. Наградите тех, кто вовремя промолчал. — Будет исполнено. — И подготовьте список кандидатур на наместника южной провинции, — сказал Онест уже буднично и вернул в руку мясо. — Один у нас, как вы могли заметить, на днях сгорел. Новый мне нужен живой, жадный и послушный. В такой последовательности. Советник исчез. Онест прожевал, запил, снова раскрыл папку и прищурился на детский силуэт — тёмно-зелёную тень с колёсами. — Если ты существуешь, — произнёс негромко, — Ты будешь моей. Если ты мираж — я научу людей не видеть миражи. В любом случае, дорога у тебя одна — в мой сарай с инструментами. Он взял перо, на одном из листов поставил жирную пометку: «На стол Эсдес по прибытии. Срочно». Потом вернул перо в чернильницу, пододвинул блюдо ближе и, наконец, вернулся к своему любимому делу — неторопливо, вкусно и очень дорого управлять Империей.

***

Двор у скалы тихо дышал соснами и пылью. Я разложил на брезенте аккуратные «сосиски» в пергаменте и шнуры, которые позже станут фитилями для связок. Из остатков того, что Леоне с Лаббоком притащили от Хагена ещё полторы недели назад, выходило два набора: первый — обычный, второй — с «приветом» в виде зажигательной смеси из того самого горючего для машины. Никаких подвигов — просто страховой полис на чёрный день. Шпагат затянул узлы, картинка получилась классическая: как из учебника для идиотов — пучок «динамита», общий носик фитиля, чтобы не путаться. Шелли подошла неслышно, поправила очки. — Это для задания? — тихо спросила. — Для того, если задание решит быть умнее нас, — ответил я. — Пусть лучше умничает на расстоянии. Она поморщилась от запаха. — Ты всегда делаешь запасной план? — Я всегда ищу повод не умирать зря. Она хотела что-то сказать, но дужка очков соскользнула — и те упали в траву. Лицо у неё моментально стало паническим. — Нет… только не они… Я же их только протёрла… — Спокойно. — я поднял ладонь. — Нашлись. Очки валялись прямо у её ботинка. Она поспешно надела их обратно, глубоко выдохнула. Я хотел пошутить, но вместо этого бросил связки в ящик и рванул к машине. В бардачке перелопатил мелочь, нашёл цепочку, оставшуюся ещё из прежней жизни. Вернулся и сказал: — Закрой глаза. — Э… почему? — Она замялась, но подчинилась. — Раст, только без глупостей. — Обещаю, никакого криминала. Снял очки, защёлкнул цепочку к дужкам, подогнал и накинул ей на шею. Вернул очки на место. — Готово. Теперь попробуй уронить. Она качнула головой — очки остались висеть. В глазах мелькнуло удивление, а потом — румянец. — Это… спасибо. Очень… вовремя. — Пусть гравитация ищет другую жертву, — пожал плечами. Мы сели на бревно. Она вертела цепочку пальцами, улыбка у неё была тихая, почти детская. — Можно спросить? — сказал я. — Почему ты здесь? Не «как боец», а почему вообще убийца? Шелли отвела взгляд в лес. — В Столице у меня всегда всё из рук валилось. Люди считали меня бесполезной, я сама в это верила. А потом у моей единственной подруги был… человек из прошлого. Он стал опасным. Я… защитила её и поняла, что в бою голова у меня, наоборот, становится ясной. Потом его люди пришли за мной. Они забрали родителей. А я… забрала у них всё остальное. Так я и нашла себя — в том, от чего нормальные люди бегут. Ночному Рейду был нужен кто-то, кто сможет делать… тяжёлую работу аккуратно. «Экстаз» подошёл мне так же естественно, как очки к глазам. И я впервые почувствовала, что кому-то пригодилась. — Звучит честно, — сказал я. — А честность здесь редкость. —Ну а ты, Раст? — спросила мягко, посмотрев на меня. — Тогда, месяц назад, на посиделке, ты сказал, что участвовал в гражданской войне. Мы спросили — ты отмахнулся: «Когда придёт время». Может… оно пришло? Я потер переносицу. — Обещай, что никому. Не потому, что не доверяю. Просто это мой груз. — Обещаю, — серьёзно сказала. В это время у арочного прохода остановились Майн и Лаббок. — Смотри на них, — пробурчала Майн, скрестив руки. — Он ей что-то шепчет, а она верит. Мне это не нравится. — Это называется «разговаривать», — лениво ответил Лаббок, жуя травинку. — Иногда полезнее, чем твоё «заткнись и стреляй». Она держит в себе слишком много. — Знаю, — сжала губы Майн. — Поэтому и не хочу, чтобы кто-то лез туда грязными ботинками. — Поверь, если кто и сунется в ботинках, она сама выгонит, — ухмыльнулся он. — Сейчас у них личное. Дай им закончить. Майн ещё пару секунд смотрела, потом резко отвернулась и пошла к крепости. Лаббок пошёл следом, на редкость молча. …Когда их шаги растворились в крепости, Шелли огляделась — двора хватило на нас двоих. Она вдруг шагнула ближе и обняла меня так, будто собирала в один узел и меня, и себя, и этот чёртов мир. — Ты ведь видел, как я обнимала Тацуми у могил его друзей, — шепнула она. — Тогда я думала, что мы одни. — Неважно, как ты догадалась, — ответил так же тихо. — Обещаю хранить этот секрет. И твой, и его. До последнего. Она крепче прижалась. Через тонкую цепочку я почувствовал тихое «спасибо». Где-то в глубине базы звякнула миска, кто-то крикнул про обед. Я поднял ящик со связками, протянул ей руку. — Пойдём. Завтра у нас работа. Сегодня — жизнь. Она кивнула, поправив очки и мы пошли в крепость. На цепочке блеснул солнечный отблеск.

***

Двор у скалы после обеда дремал. Кто-то ушёл на тренировки, кто-то — на посты, и воздух будто осел. Шелли устроилась на низкой каменной ограде у кромки двора, крутила в руках очки, лениво поглядывая на лес. — Прячешься? — раздалось сбоку. Майн шла неторопливо, но в её шаге угадывалось намерение: сейчас будет разговор. Она плюхнулась рядом, вытянула ноги и облокотилась на ладони. — Не прячусь, — улыбнулась Шелли. — Просто… здесь тише. — Ага, тише, — фыркнула Майн. — А ещё отсюда отлично видно, как ты десять минут уже вертишь цепочку. Шелли смутилась, поправила оправу. — Ты всё замечаешь. — Конечно. Ты же моя лучшая подруга. Я сразу вижу, когда тебя что-то гложет, — Майн повернулась к ней вполоборота. — Так что, выкладывай. Он тебе что-то наговорил, да? Шелли чуть опустила голову. — Мы просто поговорили. По-настоящему. И знаешь… это даже помогло. Не давит, не мешает. Просто стало легче. Майн прищурилась. — Легче, значит. Ну-ну. — сделала паузу и, словно между делом, усмехнулась. — Так и что, он тебе нравится? Шелли вздрогнула, а лицо тут же вспыхнуло. — Ч-что?! Нет! То есть… ты серьёзно? Майн! — она закрыла ладонями щеки, покраснев до ушей. Майн рассмеялась открыто и звонко. — Ну надо же, покраснела как рак. Я просто спросила! — Ты ужасная, — пробормотала Шелли, пытаясь спрятать смущённую улыбку. — Ага, зато честная, — отмахнулась Майн. И вдруг стала серьёзной. — Слушай, завтра у нас Тибил. У него охрана не из тех, кто стреляет для вида. Я хочу быть уверена, что твоя голова будет там, а не в этих вот розовых фантазиях. Шелли глубоко вдохнула, вернула очки на переносицу и посмотрела прямо. — В бою я всегда там, где должна быть. Ты это знаешь лучше всех. — Знаю, — нехотя признала Майн. — Но всё равно переживаю. Ты для меня дороже, чем все эти миссии. Шелли мягко улыбнулась и слегка коснулась её руки. — И ты для меня. Поэтому завтра я прикрою тебя так же, как всегда. Майн кивнула, и напряжение в её плечах спало. — Вот и договорились. А про красные щеки забудем. — Никогда ты не забудешь, — вздохнула Шелли. — Конечно не забуду, — довольно ухмыльнулась Майн. — Уж слишком это было мило. Обе засмеялись, и тишина двора снова стала лёгкой. Завтра их ждал Тибил, а сегодня у них было время побыть просто собой — не стрелками, не убийцами, а двумя подругами, которые держались друг за друга крепче, чем за любое оружие.

***

Стрельбище за скалой гудело от отдачи. Автомат рвал воздух короткими очередями, запах пороха оседал на камнях. Я проверял прицел, вымерял поправку, когда сбоку донёсся голос, в котором всегда угадывался вызов: — Серьёзно? Ты решил устроить концерт для камней? Майн появилась так, будто специально ловила момент, чтобы поддеть. Руки на поясе и глаза смотрели жёстко. — И тебе доброго времени суток, — я перезарядил и поставил оружие на предохранитель. — Как всегда вовремя испортила одиночество. — Это не одиночество, а бегство, — отрезала она и шагнула ближе. — И давай без отмазок. Я пришла поговорить не про стрельбу. А про Шелли. Я молча поднял бровь. — Ты слишком к ней прибился, — Майн прищурилась. — Советы, разговоры, подарочки на очки… Она стала увереннее, не спорю. Но завтра у нас Тибил. Мне не нужны мысли в её голове, которые не про прицел и Экстаз. — Значит, я отвлекаю? — спросил спокойно. — Ты меняешь её. И я не уверена, что мне это нравится, — она скрестила руки на груди. — Я знаю её дольше тебя. Я стояла рядом. Я была её плечом. А теперь приходишь ты и начинаешь чинить её по-своему. Кто тебе это разрешил? — Никто, — я пожал плечами. — Да и мне не нужно разрешение, когда речь о простых словах. Я не переписываю её жизнь. Я просто убираю лишний шум. — А вдруг этот «шум» — часть её? — резко парировала Майн. — Ты разговариваешь так, будто она сломанная вещь, которую можно подкрутить. — Ошибаешься, — ответил жёстче. — Она целая. Просто мир всю жизнь внушал ей, что она лишняя. Если я могу напомнить, что это ложь — значит, сделал полезное. Майн смотрела с подозрением, губы поджались в упрямую линию. — А моего «ты справишься» ей мало, да? — Хватает, — сказал я. — Но два голоса лучше одного. Ты — якорь, я — запасной парашют. На миссии это не мешает, а спасает. Несколько секунд она молчала, потом фыркнула: — Ты умеешь говорить вещи, от которых бесит ещё больше. Потому что они звучат логично. — Могу записать себе в талант, — усмехнулся. — Запиши, — Майн ткнула пальцем в мою парку. — Но знай: если из-за твоих слов Шелли хоть раз дрогнет в бою, я лично заставлю тебя пожалеть. — Договорились, — ответил серьёзно. — Жалость не в моём стиле. Она смерила меня долгим взглядом и наконец выдохнула, уже спокойнее: — Просто не суйся туда, где справляемся сами. Шелли моя лучшая подруга, и я не позволю никому делать из неё проект для личных экспериментов. — Тогда считай, что я не экспериментирую, — сказал я. — Я лишь помогаю, чтобы ты завтра увидела её такой же надёжной, как всегда. — Посмотрим, — буркнула Майн, но угол её губ дрогнул. — Возвращайся к своим игрушкам. А я пойду убедиться, что Шелли готова лучше тебя. Она развернулась и пошла к тропинке. Уже почти скрывшись, обернулась и бросила напоследок: — И да… если ты ещё раз подаришь ей что-нибудь «для удобства», я проверю твою голову на прочность. — Учту, — я кивнул. — Но цепочка ей идёт. — Бесишь! — выкрикнула Майн и скрылась за скалой. Я снова поднял оружие и выстрелил короткой серией. Прицел лёг точнее, чем раньше.

***

Я вернулся к крепости и первым делом нашёл Акаме. Она сидела за столом: лампа, карта северного квартала, несколько карандашных линий. Когда я подошёл, она подняла глаза — коротко, будто проверила, а я ли это, и снова уткнулась в схему. — Надо поговорить про Феррока, — сказал, прислоняясь к столу. — Лучше сейчас, пока всё свежо. — Данные старые, — сказала она, подняв глаза. — На них надеяться нельзя. В Столице всё меняется каждый день, иногда — каждый час. Я прислонился к краю стола. — Значит, идём почти вслепую. — Почти, — кивнула Акаме. — Известно только одно: Феррок прячется под северным рынком. Но где именно и сколько у него людей — неизвестно. — А вход? — Заброшенный дом возле рынка. В подвале должен быть проход в каналы. Если он не завален, это наш путь. Дальше придётся искать. Я криво усмехнулся. — То есть идём на охоту, не зная, где сидит зверь. — Мы привыкли к этому, — спокойно ответила. — Главное — не шуметь. Работать будем ночью, когда рынок закрыт. Я кивнул, потом уточнил: — А если наткнёмся на охрану? Стрелять можно или обходим? Акаме чуть прищурилась. — Если и убирать, то тихо. Без лишнего шума. — То есть ножи и тень в помощь, — пробормотал. — Автомат на крайний случай. Она кивнула. — Именно. Чем меньше следов, тем больше у нас будет времени. Я вздохнул и усмехнулся. — Ладно, понял. Тогда ещё вопрос: если что-то пойдёт не так? — Уходим разными путями, — ответила Акаме. — Встречаемся в городском саду на севере. Там ночью меньше патрулей. Я хмыкнул. — Сад? Звучит чересчур романтично для точки отхода. Она не улыбнулась, но в голосе мелькнула тень иронии: — Там удобнее всего. А «романтика» — это твои слова. — Хорошо, — поднял руки ладонями вверх. — Встретимся среди клумб и аллей. — Пока отдыхай. Завтра ночью идём. Она поднялась из-за стола, а у меня в голове всё равно вертелась не схема и не Феррок. Шелли. Если всё пойдёт по их нитке, после Тибила в парке вынырнет Серью Юбикитас со своим зверьком. Я помнил, как это должно было пройти: Шелли вытащит Майн, а Серью — живучая сучка — даже с отрубленными руками выстрелит из спрятанного в пасти ствола, успеет задеть, а Коро войдёт в бешенство и пойдёт давить напролом. У этой твари есть козырь — «берсерк», но после него он перегревается, и на короткое окно его можно просто выбить из боя. Вот для этого бомбы и могут пригодиться. Обычной бомбой я, если успею, отшвырну Коро в его разгар, чтобы он рухнул подальше, пока забираю Шелли. Второй — подожгу воздух вокруг Серью: хватит, чтобы сбить дыхание и шаг, даже если она выживет. А она, как мы уже выяснили, выживает чаще, чем хотелось бы. Оставалось не дать Акаме задать главный вопрос: откуда я знаю, где и когда. Значит, завтра возвращаемся порознь.

***

Проснулся от тихого стука и шороха у двери. В проёме стояла Акаме — уже собранная, Мурасаме на поясе, взгляд спокойный, как всегда перед делом. — Раст, вставай. Выступаем прямо сейчас. — Блять… — буркнул, подбирая штаны с пола. — Что там у начальника на уме, штурм небес? Дай хотя бы ботинки соображу в какой стороне. Акаме не спорила и не торопила, просто ждала у порога. Я накинул парку, проверил ремни, закинул автомат за спину, пристегнул саблю, убрал обрез под полы и сунул в рюкзак обе «сувенирные» связки. Щёлкнул молнией, кивнул: — Готов настолько, насколько это вообще бывает ночью. Во дворе уже собрались все. Шелли держа Экстаз в чехле, поймала мой взгляд и осторожно улыбнулась. Я подмигнул, и в тот же миг Майн нахмурилась, ткнула её в плечо — мол, «не сейчас», — и одарила меня взглядом из серии «жив будешь — поговорим». Булат, как всегда, стоял уверенно и тепло кивнул, Лаббок лениво покачивал нитями, как будто проверял ветер. Тацуми делал вид, что просто разминка, но рука уже легла на рукоять меча. Леоне ходила туда-сюда, готовая рвать и метать в любую сторону. Надженда вышла последней, затушила сигарету о край перил и сказала ровно: — Планы меняются. Выступаем немедленно. У каждого — своя цель, окна узкие, лишних минут не будет. Чисто вошли, чисто вышли, вернулись живыми. Слова упали в тишину, и этого хватило. Я махнул Акаме: — До северных ворот едем дугой, машину оставим в лесу, а дальше пешком. Так меньше шансов, что нас кто-то запомнит. — Идёт, — ответила она. Мы сели, мотор взял тон ровно, и база осталась позади. Я держал путь по дуге вокруг города, в темноте плавали редкие огни постов, дорога шуршала, как пружинящая тетива. До северных ворот добрались без лишних зрителей. Я свернул в полоску леса у въезда и заглушил двигатель. Ночь тут была гуще, пахла сыростью и корой. — Минуту, — сказал, вышел, открыл багажник и вытащил маскировочную сеть. Перекинул её через капот и крышу, подтянул края к кустам, закрепил верёвкой на корнях. В темноте машина стала просто комком теней. Акаме наблюдала без комментариев, потом едва заметно кивнула: — Теперь — пешком. И очень тихо. — Как мыши в лаптях, — выдохнул я и подтянул рюкзак. — Веди. Мы скользнули между деревьев к дороге, миновали тень ворот и растворились в ночи, где город дышал в полголоса и ждал, кому сегодня не повезёт встретиться с нами. Рынок встретил нас закрытыми ставнями и пустым ветром между рядами. Деревянные таблички поскрипывали, как зубы у старика, фонари дотлевали тусклыми кружками — самый удобный час для тех, кто не любит свидетелей. Мы обогнули лотки с брезентом, пересчитали переулки и нашли дом без вывески: окна заколочены, дверь держится на честном слове и ржавчине. — Сюда, — шепнула Акаме. Внутри пахло пылью, мышиным помётом и старой известью. Ступени в подвал уводили вниз на ощупь. Каждый шаг отзывался в стенах глухо, но без эха — кладка была плотной. В углу нашёлся люк — кованые петли, на щели печать из засохшей глины, сверху — ящик с хламом. Я поддел крышку ломиком, и в тот же миг ударило в нос так, что глаза заслезились. — Каналы, — спокойно констатировала Акаме. — Да ну, правда? Я думал, это новый аромат Столицы: «Ночное болото для ценителей», — проворчал я и накинул ткань на лицо. — Лезем. Шахта вывела в узкий ход с низким сводом. Вода в лотке шла лениво, как сон после похмелья. Я включил фонарик, прикрыл ладонью свет и повёл лучом по стенам. Слизь блестела, корка соли отсвечивала, где-то капало с потолка. Мы шли минут десять — без разговоров, только шаг, дыхание, кап-кап. И тут ботинок уехал в мягкое. С характерным звуком. Я застыл, прикусил язык, а потом всё-таки выдохнул: — Ну ёбаный в рот. — Что там? — отозвалась Акаме, даже не оборачиваясь. — Ничего такого, что стоило бы запоминать, — соврал и попытался вытереть подошву о край камня, не оставляя следов. Дальше стало хуже. Сначала попалась разбросанная шерсть и кости — мелкие, как от собак. Потом — обломки ребер покрупнее, обглоданные до желтизны. Запах стал плотнее, тише дышать не получалось. Луч фонаря уткнулся в то, что ещё недавно было человеком: растрёпанные волосы, пустые глазницы, половина грудной клетки в труху. Мою шею свело, желудок захотел всё пересмотреть на тему «зачем я сюда лез». Где-то впереди рыкнуло. Низко. Длинно. Как если бы хрипели трубы, а потом вспомнили, что у них есть зубы. — Скажи, что это твой живот, — прошептал я, и голос дрогнул сам, без разрешения. — Нет, — ответила Акаме, прислушиваясь. — Это подземный опасный зверь. Местные зовут «шипохвост». Они метят ход шипами и держатся стаей. По этому входу Феррок вряд ли ходит. Здесь никто не ходит. Тварь вышла из темноты, как пятно, которое решило стать живым. Крыса, но размером с телёнка. Спина лоснится, глаза красные, хвост поблёскивает костяными шипами, каждый — будто зуб ножовки. Я на миг просто застыл, и мозг почему-то сообщил, что «это не по инструкции». — Раст, берегись! — крик Акаме пробил ступор. — БЛЯТЬ, ДА ВОТ ЖЕ Ж! — заорал я в ответ и дал очередь в морду. Звук ушёл в кирпич, пули врезались в мясо, шипохвост завыл и дёрнулся вперёд. Блеснула сталь, и всё стало очень быстро. Акаме срезала ему ухо и плечо одним движением, полоснула по шее, едва коснувшись. От разреза в шерсти поползли чёрные жилки — как рваная татуировка, что расползается под кожей. Тварь захрипела, сделала ещё два шага и свалилась, дёргаясь хвостом. Шипы постучали по камню и затихли. Я стоял секунд пять, слушая, как шумит кровь в висках, потом встряхнулся, подошёл и ткнул тушу стволом. — М-да. Крыса XXL. С бонусами. Прямо мечта санитаров. — В твоём мире таких нет? — тихо спросила Акаме. — Ага. Если бы были, я бы решил, что она пережила аварию на атомной станции и теперь светится в темноте, — вытер лоб рукавом. — «Атомной»… что? — Неважно, идём дальше, пока меня окончательно не унесло в философию, — буркнул и шагнул мимо туши. Рык ответил почти сразу — но уже с двух сторон. В темноте зашуршало, закапало по-новому, и из бокового лаза вылезла ещё одна, а за ней — третья. Глаза мигнули, хвосты хлестнули по воде, воздух завибрировал свежей вонью. — Блять, у нас ещё гости! — выкрикнул и поднял ствол. — Левую беру, — бросила Акаме. Средняя метнулась ко мне — я отступил на полшага и дал коротко в пасть. Её занесло, хвост полоснул по стене, камень посыпался крошкой. Левая прыгнула на Акаме — и тут же рухнула, не успев понять, что с ней случилось. Правая рванула мне в колени — я успел боком, обрез выскочил из-под полы сам собой. Один выстрел в упор — и она развернулась, как мешок с костями. Эхо долго катилось по сводам, пока не растворилось. Я перезарядил, прислушался — только капли, только моё дыхание и ровная тишина в присутствии мечницы. — Дай Бог, чтобы этот концерт не услышали Феррок и его дружки, — пробормотал. — Иначе объяснять, почему в канализации завелись отверстия от пуль, будет крайне неудобно. — Идём, — сказала Акаме. Мы шли по каналам так долго, что шаги превратились в метроном, а капли — в аккомпанемент. Вода цеплялась за ботинки липкой полосой, мох лез с камня как старая простыня. Запах менялся: от тухлой сырости к ламповому маслу и чьей-то дешёвой махорке — значит, люди где-то рядом. Коридор упёрся в железную дверь с накладным засовом изнутри. Петли тяжёлые, щель тонкая, из неё тянуло тёплым воздухом. Я приложил ухо: гул голосов без слов, только ритм — трое, может, четверо. Потом шаги сместились, кто-то пробурчал, заскрежетал табурет, и шум ушёл в глубину. Остался один — дыхание размеренное, постукивание ногтем о приклад. — Один внутри, — едва слышно сказала Акаме. — Остальные ушли. — Есть идея, но не смейся, — прошептал, выдыхая носом, чтобы не закашляться от духоты. Я отступил шаг, взял автомат за цевьё и влупил прикладом в дверь так, что металл взвыл, а эхо побежало по сводам. — Эй! У вас там что, мозги водой залило?! Слив перекрыли или решили канал в ванну превратить? У меня ниже по течению всё всплывает, я неделю назад пол выровнял! Немедленно открой и прекрати эту херню, пока не затопило полквартала! Засов дёрнулся. За дверью ругнулись, щеколда пошла в сторону. Полотно приоткрылось — на полшага, ровно чтобы высунуться и огрызнуться. Мужик с винтовкой вытянул шею, прищурился на мой силуэт и не успел додумать, что что-то тут не сходится. Тень скользнула мимо меня. Лезвие шепнуло, как бумага, разрезаемая ногтем. Мужик осел без звука, будто у него выдернули штырь. Я придержал тело, чтобы не грохнулось, и так же тихо втянул в проём. Акаме уже вытирала клинок о край рукава убитого, взгляд у неё оставался ровным, но уголок брови дрогнул — почти удивление. — Сработало, — сказала она коротко. — Я сам в шоке, — пробурчал. — Видимо, у сантехников в этом городе репутация хуже, чем у убийц. Обшарил карманы: пять патронов к винтовке в холщёвом мешочке, пара монет, ключ на бечёвке, кусочек соли в бумажке и обглоданный сухарь. Никаких схем, ни единой записки. Ужасно непрофессионально со стороны людей, которые прячутся в подземельях. Я оттащил труп к стене, уложил так, чтобы в щель не бросался. Мы прошли внутрь и сразу прикрыли дверь. Помещение оказалось складом: своды низкие, по стенам полки, вдоль них — ящики, ящики, ещё ящики. На крышках клейма, кое-где чернила расплылись. Я подцепил ломиком одну крышку — сверху ткань, под ней кожаные чехлы и аккуратно уложенные приклады. — А начальник не врёт, — сказал я вполголоса, оглядывая ряды. — Похоже, наш Феррок действительно торгаш оружием. Смотри, сколько тут добра. — Не отвлекайся, — ответила Акаме так, будто отрезала нитку. — Мы ищем не добро, а Феррока. Чем меньше шума — тем быстрее уйдём. — Согласен, — кивнул и опустил крышку. — Пошли дальше по тёплому воздуху. Там, где пахнет свежим маслом и табаком, обычно сидит тот, кто считает деньги. Она кивнула, скользнула к боковой двери, потрогала ладонью зазор, оценила сквозняк. Мы двинулись вглубь, оставляя за спиной ящики и одного человека, который слишком сильно поверил в канализацию. Коридоры тянулись, как кишка старой рыбы: низкие своды, лампы под жестяными колпаками, редкие двери с затёртыми номерами. Мы шли в дыхание: шаг—пауза, тень—поворот. Я держал ствол на линии бёдер, Акаме скользила впереди, пальцы иногда касались стены — проверяла шершавость камня, как читает шрам. Резкий лязг перебил тишину, и на полуметре между нами рухнула решётка: зубья врезались в камень, воздух рвано втянулся в щели. С потолка хрипло щёлкнул динамик, и по коридору расползся мерзкий голос — как жир на холодном бульоне: — Так-так-так… в мои владения крысы забрели, да? Люблю, когда ужин сам идёт на склад. Я метнул взгляд на решётку — толсто, плотно, с боков замки как гниды. Акаме накрыла звук коротким жестом «тишина» и без тени паники сказала: — Найди Феррока. Если что — сад у северных ворот. Я кивнул. Она уже уходила в тёмную кишку бокового хода, как вода в щель. Я — в обратную сторону, на запах лампового масла и человеческой еды. Голос ещё раз прошипел что-то про «инвентаризацию», захихикал и умолк, оставив только гул электричества и тонкое жужжание вентиля. Дальше лабиринт начал повторяться: одинаковые повороты, ударные арки, одинаковые лампы — как будто кто-то копировал один и тот же кусок подземелья много раз. Я считал шаги, отмечал сквозняки, нюхал воздух. В один момент стало теплее, слышно стало по-другому — гул стал мягче, как в комнате с тканью и людьми. Дверь слева стояла приоткрытой. Пахло тушёным луком, дешёвой похлёбкой и табачным пеплом. Я толкнул её плечом — и замер. Столовая. Три длинных стола, железная печь гудит у стены, на крючке сушится куртка. Шевелятся только головы: семеро бандитов — кто с ложкой во рту, кто с кружкой у губ, кто с куском хлеба в руке. Секунда — глухая, как мешок. Мы смотрели друг на друга, как будто кто-то забыл крикнуть «мотор». Я опустил взгляд на магазин, нажал защёлку, снял его, заглянул в патроны — блеск на месте. Вставил, щёлкнул, передёрнул затвор. Металл сказал «готов». — Ну… давайте, поиграем, — произнёс ровно, без желания спорить с совестью. Первый двинулся к колоколу — я срезал ему кисть выстрелом, и верёвка осталась болтаться, как дохлый червяк. Второму подарил короткую очередь в плечи, пока он вытаскивал нож из сапога. Остальные очухались разом: табуреты летели, ложки звенели, кто-то опрокидывал суп прямо на пол, превращая его в вязкую ловушку. Я рванул к излому зала, прижался к простенку и проверил магазин — пустеет. Ещё двое выкатились на меня боком, один с винтовкой, второй с кочергой. Выстрел — винтовка улетела под стол, кочерга свистнула у уха, я ушёл вниз, плечом снес скамью, она зацепила обоих за голени — красиво, как в учебнике. Щёлк-щёлк — и вот уже затвор ударил вхолостую. Отличный момент, чтобы жизнь стала интересней. — Ну ты, блять, и вовремя! — выдохнул, бросая автомат на ремень. Сабля вышла из ножен с тем тихим «цзинь», которое я любил. Первый на меня — косой удар сверху. Я дал ребром, встретил его железо, и сноп искр лизнул клинок. Запахло горелым — покрытие схватилось, сталь вспыхнула тонкой рыжей кромкой. — Нихера себе, работает, — пробормотал и двинул в ответ. Пара накатов — и один уже катится по полу, держась за бок. Второй пыжится с дубинкой — я оставил ему только рукоять, остальное ушло огнём. Слева полетело что-то круглое — чугунная тарелка пролетела в ладони, я швырнул её обратно, как диск. За ней — половник с похлёбкой, прямо в лицо: щёлкнул зубами, выдохнул сквозь ругательство и отступил к стене. — Посуда — это уже низко, ребята! — рявкнул я. — Оружие хотя бы возьмите, циркачи кухонные! В ответ в меня прилетел батон — добротный, вчерашний, с краями как наждак. Он шлёпнул по плечу и отскочил. — Ах ты ж, хлебомет недоделанный, — обиделся я искренне. — Хлебом кидаться — это святотатство! Я нырнул под стол, сорвал обрез из-под полы и ударил в упор по тем, кто полез через столешницу. Доски взвыли, щепа пошла дождём. В уши ударил крик того, кто ещё секунду назад кричал «бей его». Я проверил патронник, перекатился и поднялся в стойку. — Ложись! — заорал кто-то с дальнего стола своему. Не помогло: я уже был рядом и забрал его ударом рукояти в висок. Остался один. Он держал нож так, будто с ним родился, и смотрел не на клинок, а в глаза — значит, не дурак. Мы обменялись двумя короткими сериями, стали на шаг, на полшага ближе. Искры срывались с кромки, как спелые семечки, запах горелого висел в воздухе. Он попытался уйти на контрудар — я подсунул носок ботинка, сбил опору и повёл острие вдоль рукава. Ткань лопнула, кожа треснула, и на секунду в зрачках у него промелькнуло: «как больно». Потом он сел на пол и уже никуда не торопился. Я вдохнул, прислушался. В столовой стало слышно только моё дыхание, капельки на плите и далёкий гул вентиляторов. Снял подсумок с первого, нашёл два магазина, добрал россыпь патронов из кармана у того, кто метил в колокол. Перезарядил автомат — металл сказал «жив». Пнул батон в угол, чтобы больше не раздражал. POV Акаме Тишина вела лучше карты. Камень был сухим у краёв, значит, здесь ходили часто. Свет от ламп дрожал ровно, не как в запасниках. Воздух проглатывал шаги. В третьем коридоре после решётки запах пота был уже не «канальный», а заливной и резкий — как в комнате, где много движений и мало окон. Дверь вела в просторный зал: на перекладине висела пара гирь, под стеной — штанга из водопроводных труб, на столике — бинты и порошок для ладоней. Дверь, из которой я вошла, скрипнула — и этого хватило, чтобы один у стены поднял голову. — Тише… — прошептал он своим. Другой уже оборачивался, потом увидел меня и осел голосом: — Это… Акаме. Ночной Рейд! Пауза мгновенно превратилась в движение. Цепи зазвенели, кто-то сорвал со стойки кожаный ремень, один схватил кувалду, как будто собирался вскрывать стену. Они кричали друг другу, а на меня уже бежали без криков. Я шагнула вперёд. Первый — ромб в грудь через треугольник плеча, коротко, почти мягко. Кожа под клинком распустилась, как мокрая бумага, он ещё успел сделать вдох, но уже не смог его выдохнуть. Второй бил ремнём с грузом — я дала клинку чуть-чуть уйти в сторону, щёлкнула по ремню и врезала в шею. Третий прыгнул с рывком, будто хотел навалиться всем весом, и тогда пришлось развернуть рукоять и ударить в солнечное сплетение, чтобы он сложился сам. — Держи её! — крикнул кто-то из глубины, и меня попытались взять вдвоём, сзади и спереди. Я услышала шаги раньше, чем они подошли, и ушла из линии, словно тень опустили на пол. Передний поймал острие под ключицей, задний промахнулся, и я услышала, как его пальцы скребут по стене. — На пол! — рявкнул у стены крупный, и двое по инерции легли, закрывая мне обзор. Это было правильно — и поздно. Когда кувалда пошла вниз, я уже была сбоку. Молот ударил в плиту, искры взлетели, крупный потерял равновесие — его пятка свела тело в сторону, и клинок нашёл ему печень. Он успел удивиться, что там можно что-то почувствовать, — и замолчал. Последний — тот, кто первым прошептал «тише», — стоял ко мне боком и держал в руках небольшой колокол с верёвкой. Он не поднял его. Он понимал, чем это закончится для него и для тех, кто с ним. Он смотрел на меня, потом на дверь. Я качнула головой — нет. Он опустил колокол на стол. Я шагнула ближе и провела кромкой по руке, едва касаясь. Он закрыл глаза. Пятна на полу остались чистыми — я старалась, чтобы кровь не мешала другим. Я вытерла клинок об край полотенца, глянула на дальнюю стену. Там была дверь с новым замком и свежей щеколдой. Я осторожно приоткрыла — чулан с утяжелителями, пустая бадья и сухая метла. — Не здесь, — сказала я самой себе и пошла дальше, оставив в углу маленькую царапину на кирпиче — метку на случай, если придётся возвращаться быстро. POV Раст Коридоры опять начали повторяться, но воздух стал жирнее — пахло деньгами и бумагой. Дверь справа была из другого дерева, с новой фурнитурой. Я тихо провернул ручку, приподнял полотно — и вошёл. Кабинет. Письменный стол, лампа с зелёным стеклом, три ящика, на стене карта северного квартала с красными нитками. И никого. На столе — открытая книга поставок, в пепельнице — тёплая папироса. Я приложил пальцы — пепел ещё держал форму. Значит, человек тут был минуту назад. — Феррок, ты где, слизняк? — прошептал в тишину и уже тянулся к ящикам, как вдруг из динамика под потолком раздалось это его тянущееся, масляное: — Крысы бегают, крысы грызут. Но сыр всегда на моей полке. — Да как ты меня заебал, — сказал громко и выстрелил в решётку. Металл треснул, голос захлебнулся и превратился в скрежет. Из коридора донеслись шаги — я метнулся к боковой двери, но за ней был узкий архивчик и ещё одна пустая комната. Радость. — Ладно, играем дальше, — буркнул и выскользнул обратно. POV Акаме После спортзала коридор вывел в помещение с решётчатыми окнами под потолком — туда лезла ночная духота. На столе — красная печать, рядом — связка ключей, на стене — доска с гвоздями и бирками. В углу — дверь, новая, тяжёлая, с обитым железом полотном. Я прислушалась — за дверью было слишком тихо. Я сняла один ключ, попробовала — не подошёл. Второй — с щелчком провалился. Полотно открывалось внутрь. Я вошла — и застала пустоту: большой зал, два стола, карта подземных ходов… и тишина. На столе — «сегодня» красным мелком, рядом — бланк с подписью «Ф.» — Ушёл, — сказала я тихо. — Или водит. На обратном пути я прибавила шаг. Затем повернула за угол — и буквально столкнулась с ним. POV Раст Мы встретились на бегу нос к носу — я успел прижать автомат к груди, но инерция всё равно свалила нас в пыль. Я закашлялся, оттолкнулся локтями, подсунул ей руку, чтобы поднялась. — В порядке? — спросил, вставая. — Да, — ответила она, поправляя плащ. — Его здесь нет. Только следы. — У меня та же песня. Зато в меня швырялись батоном, — сказал с искренней обидой. — Но, к твоему счастью, мясо не пострадало. Ни одного кусочка. Она моргнула, как будто проверяя, шучу ли я вообще на таком дыхании, и покачала головой — не из осуждения, из «пошли дальше». И тут снова ожил другой динамик, где-то сверху, в углу: — Крыса нашла крысу. Как мило. Я люблю, когда крысы дружат. — Серьёзно? — я поднял автомат. — У меня сегодня челлендж: «сбей все голосовые точки Феррока»? — Время, — сказала Акаме, — Он ведёт нас. Значит, где-то рядом. — Понял, — я выстрелил в решётку, чтобы она замолчала, и кивнул на коридор. — За сыром? — За человеком, — поправила она и пошла первой. Мы мчали по коридорам на дыхании. Лампы дрожали, тени прыгали, камень под ногами шуршал старой пылью. На повороте — дверь не из местных: свежее дерево, поперечины свежие, щель чёрная, будто рот, в который проситься не стоит. Я толкнул — петли хрустнули, и мы вошли в полутёмный склад: мешки извести по стенам, бочки с маслом, доски штабелями, верёвки, лестницы — рай снабженца и ад для тихого шага. — Поздравляю, крысы, — разлилось из угла по железу, тянутое и сытое. — Награда за смелость у двери. Брал у палачей самого Онеста. Мои люди их подлечили, откормили и научили новым трюкам. Наслаждайтесь. Из тьмы выкатились двое. Два метра в плечах, доспехи как бочки, шлемы без лиц, только щели. На грудях — клёпаные пластины, руки в наручах, на пальцах латные перчатки. Один потянулся к булаве, второй снял с крюка цепь с грузом на конце. Я вскинул автомат, дал одиночным по ближайшему — металл брякнул, пуля ушла в рикошет, как мокрая осина. Я сплюнул слово, от которого святой водопровод бы закипел: — Вот это нихрена себе подарочек. Первый пошёл ровно, как поезд, второй повёл цепью, рисуя в воздухе круги, которые не хотелось вдыхать. Акаме шагнула вбок, читая вес и углы, Мурасаме вышел из ножен так тихо, что по коже побежал холод. Я держал левый фланг, отбегая к мешкам. — В суставы не лезь, — шепнула она, — Только обнажённая кожа. — Да я и рад, только где она у этих шкафов… — огрызнулся, уходя от цепи. Груз просвистел, срезал кусок мешка, белое облако извести ударило в темноту. Я выстрелил по фонарю у потолка — стекло лопнуло, тень стала толще. Второй качнул цепью снова — и сам вздохнул этой пылью. Я ухмыльнулся и подхватил мешок, распоров его ножом. Известь пошла снегом, липла к визору и щелям, лезла под шлем, делала из дыхания кашель. Первый двинулся через бочки — я успел толкнуть крайнюю, масло рванулось на пол, блеснуло, как зеркало, и превратило камень в каток. Шкаф поставил ногу и поехал туда, куда не планировал. Лязг, грохот, цепной мат из-под забрала — музыка моей души. — Ложись! — рявкнула Акаме. Я нырнул за стойку. Цепь прошла над макушкой и врезалась в стоймя в стену, камень хрустнул. Акаме была уже там, где удар кончился: шаг, поворот, рез вдоль перчатки — кромка нашла щель между пластинами, кровь хлынула на металл, и чёрные жилки поползли по руке, будто кто-то лил чернила под кожу. Великан застыл на полвдоха — этого ей хватило, чтобы срезать ремень под плечом и врубить клинок в тонкую полоску кожи на шее, где шлем неплотно закрывал ворот. Он рухнул на колени и не встал. Второй, кашляя известью, махнул булавой наотмашь — удар превратил бочку в труху, масло поехало в наш дом, как маленькое море. Я разжал плечи, выхватил обрез, врезал ему в колено в упор — не пробил, но сустав подломило, и тушу повело. Он завалился на масляный пол, цепь шлёпнулась рядом, груз взвыл, загребая круги. Акаме взлетела, как фраза без запятой, и вколола сталь под забрало — ровно туда, где дыхание живёт. Он дёрнулся, хрипнул, пальцы скребли по камню ещё пару секунд — и тихо. — Сюрпризы закончились? — спросил у темноты, перезарядив обрез и ловя дыхание. — Или у нашего щедрого спонсора есть ещё скидки для первых клиентов? — Не засиживаемся, — сказала Акаме, пытаясь стряхнуть известь с плаща. — Ищем Феррока. — Ведёшь, — кивнул и закинул на плечо автомат. Мы выбрались из склада и пошли дальше. Коридор разветвился на три кишки — все одинаковые, будто их лепили по чеку. Мы прислушались: слева тянуло пустотой, справа шумела вода, по центру был тонкий запах табака и бумаги. — Центр, — одновременно сказали мы и двинулись. Три десятка шагов — и мир решил, что скучно. Пол подо мной сначала хрустнул, как старый хлеб, потом ушёл вниз, и я провалился по пояс, а дальше целиком, скользя по влажному лотку, цепляясь локтями и спиной за слизь, кувыркаясь через плечо и вставая на чужие кости. — Раст! — сверху голос Акаме был острым, как клинок. — В норме, — отозвался, выпрямляясь. — Не останавливайся, ищи Феррока наверху. Я догоню. Или догоню его внизу. Динамик возле меня кашлянул и ожил, как ржавая жаба: — Добро пожаловать в питомник, крыса. Мои шипохвосты давно хотели десерт. Рык прошёл по стенам, как холод. Сначала один, потом ещё, потом третий — уже ближе, басовее, с тем жирным «ррр», которое делает ноги лёгкими без тренировки. — Отлично, только вас мне сейчас и не хватало, — выдохнул, проверяя магазин, дёргая затвор и чувствуя, как ладони становятся влажными не от масла. — Людей я хотя бы понимаю… а вас — нет. Из туннеля передо мной выдавилась тень, которая решила стать зданием. Альфа-шипохвост, мать его, спина как крышка рояля, морда сочленённая, хвост в шипах толщиной с моё бедро. Он рванул так, что воздух сдул мне волосы назад. Я развернулся и побежал, не стесняя себя философией: пули такой туше только крошки, а мне жить хочется. Канал расходился дугой. Я увидел низкий лаз, как щель под дверью, и прыгнул в него плечом, двигаясь на локтях и коленях, пока камень не начал снимать кожу с костяшек. Тварь врезалась в край, хвост ударил по входу, шипы застучали по камню. Он попытался полезть — не пролез, взвыл, поскрёб когтями и, обдав меня запахом тухлых рыбьих голов, ушёл в сторону. Я лежал, слушал, как сердце бьётся, и чесал языком зуб — просто чтобы убедиться, что я ещё целый. Ползти пришлось долго. Шахта шла вверх, потом снова вниз, потом опять вверх. В какой-то момент впереди показался слабый свет через решётку, а вместе с ним — голоса. — …надо убить ту из Ночного Рейда, — сказал один, шепча так, как шепчут трусы, когда хотят звучать грозно. — Да как мы её убьём, если она одним касанием… — прошептал второй, и его ладонь хлопнула кого-то по плечу. — Не ныть. Приказ есть приказ. Говорят, Феррок сам смотрит. Я двинулся тише, где-то под мной скрипнула балка. Я успел подумать «не сейчас», но мир любит хорошие входы. Дерево провалилось, и я вместе с куском потолка рухнул им на стол. Мы разлетелись кто куда: я — на спину, они — по лавкам, миски, карты, кружки — всё летело, как метеоритный дождь по чужим судьбам. Я поднялся, отряхнул известь и грязь, посмотрел на пятёрку очень удивлённых лиц и сказал ровно, без улыбки: — Парни, я не в духе, грязный, уставший и чёртовски голодный, поэтому давайте сэкономим время: сдаётесь, кладёте железки на пол и дружно говорите, где Феррок. Я даже обещаю не ломать вам всё сразу. Ответом было дружное шуршание стали. — Хуёвый ответ, — констатировал и вскинул автомат. Первого с арбалетом я снял сразу — плечевой сустав разлетелся, болт ушёл в потолок и погас в паутине. Второй шагнул со шпагой слишком близко — получил прикладом под ухо и присел, как будто вспомнил молитву. Двое оставшихся веером пошли в обход: один поднял топорик, второй держал кинжал обратным хватом, а пятый, упёртый как табурет, почему-то сжал в кулаке деревянную ложку. Видимо, человек принципов. — Мужики, экономим время: кладёте железки, говорите, где Феррок, и я забываю ваши лица, — сказал без улыбки. Ответ прилетел прямо в плечо: засохший батон, древний как Империя, хрустнул о кость и отскочил под лавку. — Вы там совсем охренели батонами кидаться?! — рыкнул, но это было ещё полбеды. Потому что через секунду в меня прилетела кружка с пивом. Пиво расплескалось, запах ударил в нос, капли покатились по парке. — Всё, блять. Вы меня разозлили, — сказал уже очень спокойно. Арбалетчик стонал у стены — я добрал его одиночным, чтобы не мял воздух. Топорик пошёл в плечо — я поймал рукоять на гарду сабли, провернул кисть, всадил колено под рёбра и отвесил короткий рубящий по предплечью. Топор упал, рука повисла тряпкой. Кинжальщик нырнул в корпус — я дал шаг назад, срезал ему паховую складку кромкой, он выдохнул, как меха кузнеца, и рухнул на колени, пытаясь понять, где у него теперь ноги. Ложка. Ложка попыталась ткнуть мне в глаз — честно, смело — но я отбил запястье, поймал ворот, приложил лбом в переносицу и подставил его лобешник под край стола. Дерево хрустнуло, человек сел и решил подремать. Шпажист очухался, шагнул, выстрелил на меня глазами. Клинок у него дрожал, как у начинающего скрипача. Я сорвал обрез из-под полы, щёлкнул стволами и врезал ему в грудные пластины в упор — не разорвало, но отбросило в стойку с картами. Он осел в бумаги, как в снег, и больше не мешал. Остался один — тот, кто кидал батон. Я прижал его к стене стволом, ударил рукоятью в печень и сказал тихо: — Гони ключи и говори где Феррок. Иначе ты будешь очень долго думать о хлебе насущном без внутренних органов. Он закивал, затрясся, сбросил с пояса связку и ткнул подбородком в сторону двери с ржавыми накладками. — Там… по коридору… Он… он в «диспетчерской»… у него там пульт… я всё сказал, правда… — Верю, — кивнул и стянул связку. Он вытянул руку, словно ждал благодарности. Я глянул на него и понял, что если оставить его дышать, моя физиономия завтра будет красоваться на досках розыска рядом с Акаме, Булатом и Шелли. Лишняя слава мне нахер не нужна. — Ничего личного, — сказал и дал короткую очередь. Потом прошёлся контрольными по тем, кто ещё шевелился: без истерики, без пафоса, просто чистая математика выживания. Тишина моментально стала гуще. Пиво капало с края стола, батон выглядывал из-под лавки, как позорная улика. Я поднял кружку, глянул на пару оставшихся капель и вздохнул: — Грех, суки, пиво проливать. В коридоре динамиков не видно, зато рядом была странная дверь с металлической решёткой вместо глазка. Из щели шёл легендарный шёпот: — Крыса… крыса… Я усмехнулся без веселья, спрятал автомат за спину и взял в руки обрез — для близкого знакомства он подходит лучше всех. POV Акаме Склад тянулся рядами полок, обитых бархатом, на них лежали чужие кольца, браслеты и серьги, снятые с тех, кто уже ничего не носит. Ковер глушил шаги, лампы светили приглушённо, будто боялись разбудить золото. Воздух был сухим, пахло тканью, маслом для замков и слабой пылью. Я вошла на половину шага и остановилась, чтобы услышать, как дышит помещение. Решётка под потолком ожила сиплым электрическим треском, а затем разлился голос — вязкий, с притворной лаской: — Ах, вот ты где, крыса. Моя коллекция контрабанды впечатляет? Наслаждайся напоследок: твоего напарника уже доедают. Я не ответила. Глупо разговаривать с человеком, который спрятался за железо. Но внутри кольнуло коротко и холодно. Раст не молчит без причины, он шутит даже на крови. Сейчас тишина — и это плохо. Дыши ровно, ты помогаешь ему только тишиной. Из тени отделились трое. На запястьях — обмотки, вместо мечей — то, чем удобно калечить: крюк на коротком древке, тяжелые кусачки от якорных тросов, мешочек с песком на ремне. Они шли полукругом, рассчитывая связать движения. Правильно придумали, поздно начали. Крюк пошёл сверху, я дала клинку встретить металл не силой, а касанием, провела лезвием вдоль его пальцев и забрала хват. Рука рефлекторно раскрылась, крюк упал, человек потерял центр. Кусачки щёлкнули, целя в кромку — я позволила им ухватить сталь на удар сердца, чтобы ногой выбить колено в сторону. Хруст ушёл под ковёр, дыхание у человека стало рваным. Мешочек полетел в лицо — правильная грязная техника — я закрыла глаза на полмига и шагнула в пустое место, где рука уже прошла, провела лезвием по коже под мышкой, чтобы сердце не спорило. Трое легли так тихо, будто их здесь не было. — Как ловко ты шуршишь, крыса. — продолжил голос. — Жалко, что внизу уже накрыт стол. Я подняла взгляд на решётку и сказала спокойно: — Он жив. Ответом была смешок и слабый треск. Ещё четверо поднялись у дальней стены. У двоих — цепи на манер плетей, у одного — длинный багор, у последнего — брус с прибитой скобой. Они пошли широкой дугой, наваливаясь количеством. Я не люблю шум, я люблю, когда после движения мир становится проще. Первый рванул цепью, я шагнула к источнику, чтобы лишить плеть силы, ударила гарду под ключицу и перевела клинок в горло так, чтобы кровь не плеснула. Багор пошёл дугой — я оказалась у древка, где он бессилен, мягко развернула рукоять и отправила сталь под ребра. Скоба ударила в ящик с кольцами. Золото посыпалось на ковёр, как горох, и тот, кто бил, отвёл взгляд на миг. Этого хватило, чтобы кромка нашла кадык. Последний попытался ухватить плащ — я оставила ему ткань, ушла за спину и закончила быстро. — Ты одна, крыса, — вновь провёл по нервам голос. — Скажи мне, как звучит его имя, пока его рвут зубами. Я не стала отвечать. Слова здесь не двигают воздух. Я слушала. За стеной тянуло сквозняком, слева пахло металлом от свежих петель, внизу шёл слабый вибрирующий гул — там, где работают вентели. На ковре не осталось клякс. Я вытерла клинок о край чехла и двинулась вдоль ряда к двери с тройной щеколдой. За ней — пустота, воздух стоял, как в запертой шкатулке. Это ловушка на время. Оставила её закрытой. Коридор уводил к холоду. На развилке я оставила ногтем узкую царапину на кирпиче, чтобы в спешке никто не потерял путь. Воздух стал влажнее, и откуда-то снизу донёсся глухой рык. Сердце сделало лишний удар. Я произнесла едва слышно, так, чтобы слова остались в груди: — Держись, Раст. Решётка сверху снова зашипела: — Спеши, крыса. Твой сыр уходит. Пусть называет нас как хочет. Он не знает, как звучит тишина, когда в ней идут двое.

***

POV Раст Дверь поддалась на лёгком скрипе, и мир сразу попытался встретить меня пулей: из-за угла выпрыгнул тип с пистолетом, глаза круглые, палец уже дёргает спуск. Я не стал играть в джентльмена — шаг в корпус, замах — и обрез врезался стволами прямо в физиономию. Железо звякнуло о кость, он качнулся, но устоял на чистом упрямстве. Слева хлопнул выстрел. Я успел нырнуть под пульт — а у бедолаги, что я только что оглушил, во лбу распустилась аккуратная дырка. Пуля прошила его вместо меня и ушла в стену с сухим треском штукатурки. Над пультом стоял барон собственной персоной — Феррок из досье, только без лакированной самоуверенности. Он держал пистолет двумя руками, как свечку, и таращился так, будто увидел в подвале привидение, а не человека в грязной парке. — Ты не должен был выжить, — произнёс он искренне, почти с детским удивлением. — Оттуда никто не возвращался. В чём секрет? — В меня швырялись батонами и пивом, — ответил без улыбки. — А такое я не прощаю. Я высунулся на миг и выстрелил. Дробь собрала ему кисть вместе с железом в красное крошево. Феррок взвыл, как раненый бык, отшатнулся, облил кровью рычаги и бумаги. Пистолет отлетел под стойку. Он потянулся за запасным — на панели вторым рядом. Я поднялся, шагнул ровно и прострелил колено, чтобы не бегал. Его сложило вдвое. Он рухнул на бок, захрипел, облизал пересохшие губы и попытался сделать голос мягким, как масло: — Не спеши. Ты даже не представляешь, что сейчас выбрасываешь. Я заплачу больше всех твоих романтиков вместе взятых. Сделаю тебя неприкасаемым. Тебя полюбят самые нужные люди. Я дружу с премьер-министром, меня слушают у трона. Хочешь встречу с Императором? Я устрою. Ты талантлив, я это вижу. Ты не обязан погибать в грязи ради чужих лозунгов. Ты будешь жить. —Если мне захочется, чтобы мне в уши ссали, я телевизор включу, — подумал, потом вспомнил, что телевизоров тут нет, и даже стало легче. — Сказка хорошая. Даже голос приятный. Но поздно, барон, — сказал и выключил микрофон на пульте одним щелчком. Тоннели притихли. На столе лежала схема: коридоры, отводы, и густо размеченные углём «ЛЮК №1… №6». Стрелки сливались в круг, подписанный собственной рукой Феррока: «Питомник». Я нашёл карандашную пометку с номером «4» — туда, где меня уже пытались скормить шипохвосту-гигантору. Архитектор ловушек оказался обстоятельным: у каждого люка — маленькая рукоять под потолком с той же цифрой. — Мы договоримся, — торопливо заговорил, цепляясь за каждое слово, как за край ямы. — Я уйду к вашим. Отдам склады, людей, списки. Хочешь — только с тобой и буду работать. Ты же умный, ты не идеалист… Не надо, не дури… — Ты много наговорил через решётки, — ответил и отстрелил второе колено, чтобы не ползал туда, где не ждут. Он завыл, попытался отползти, оставляя на камне размазанные следы. Я взял его за ворот и поволок к стене, где латунная канделябра была украшена выбитой цифрой «3». Метка. Под ногами плита звенела тоньше — пустотой. — Прошу… пожалуйста… — он уже не строил из себя торговца. Простая человеческая паника. — Я всё исправлю. Я исчезну. Я нужен тебе живым. Я буду твоим человеком. Только не… не туда. Не к ним. Делай что хочешь — только не это… Ты пожалеешь. Онест сметёт вас всех в пыль, ты сдохнешь в канаве, тебе даже воды никто не подаст, понял? Ублюдок, остановись!.. — Запомни последние слова, — посоветовал я и отпустил ворот. Я шагнул к пульту, нашарил под балкой верёвочную рукоять с «№3» и дёрнул. Где-то в недрах что-то лязгнуло, плита у стены провалилась — и барон исчез в тёмной прямоугольной пасти. Пауза длилась один вздох. — Помогите! — орал он снизу так, что кирпичи звенели. — Вытащите! Я заплачу! Я всё отдам! Уберите их! Они кусают! Отцепись! Отстань! Больно! Больно, чёрт! Шорохи пошли густо, как дождь по оцинковке. Но это был не дождь. Это было то, как много зубов разом находят много мягкого. Я стоял у люка и слушал — не потому что хотел, а потому что так устроен звук. Потом в глубине послышался звук ниже и тяжелее — гигантор пришёл на пир. Воздух у меня в груди качнулся, как от баса. И сразу же — последний выкрик, в котором уже не было ни торга, ни угроз: — БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ, КРЫСА!!! Дальше началась работа мяса, и слова нам уже не понадобились. Я закрыл люк обратно. Пульт снова стал похож на пульт, а не на приговор. Я втянул носом воздух и скривился. Пахло каналами, порохом, потом и — особенно обидно — дешёвым пивом, которым меня обрызгали десять минут назад. — Если бы в моём мире узнали, чем я занят, меня бы отвели не домой, а в психушку, — сказал я самому себе и закурил. Раз уж воняю — пусть будет запах, который я выбрал. Задание выполнено. Акаме, скорее всего, слышала только преамбулу и уже пойдёт к точке встречи в городских садах. Мне туда нельзя. У меня свой маршрут на ночь: парк, где через несколько минут начнётся бой Шелли и Майн против Серью. Я потушил окурок о металлический край, развернулся — и заметил её. В стене справа от пульта — узкая дверь, почти потайная, с ключом, оставленным небрежной рукой. Никаких табличек, только свежие отпечатки ладоней на лаке. Я обхватил рукоять, поднёс ухо к полотну и подождал — вдруг внутри кто-то дышит слишком громко. Тишина ответила сухим деревом. Я провернул ключ. Коридор за дверью оказался настолько узким, что рюкзак цеплял камень молнией, лампа под потолком моргала, как сонная шавка. Шаг — и я уже в «кладовой совести»: столы усыпаны монетой, по краям кучки драгоценной трухи, на крышке кованого сундука размашисто — «Для двора». Вид у надписи такой, будто её писал человек, который никогда не краснел. Я покосился на мешки, подумал о Хагене, о ценнике на топливо и о том, что Ночной Рейд, конечно, друзья, но пустой желудок никогда не голосовал за революцию. Выбрал мешок поменьше, утрамбовал во внешний карман рюкзака и буркнул себе под нос: — Простите, коллеги, но машина сама себя не заправит. Следующая комната выглядела как музей для богача-странника: стеклянные кубы на постаментах, подсветка снизу, и в каждом — какая-то дорогая чушь. Вот компас с двойной стрелкой, который дёргается, даже если стоять смирно. Вот узкий цилиндр с янтарной жижей и костью внутри, будто кто-то держит на полке чужую детскую болезнь. Вот маска с каменной улыбкой. Вот коробочка, которая тихо мурчит, если её сдвинуть локтем. В центре стоял куб побольше. Внутри на чёрной ткани — рука. Не манекен, а цельная металлическая лапа от плеча до кончиков пальцев, чёрная, чуть глянцевая, по ней шли тонкие узоры, похожие на письмена, только не из тех, что мне приходилось читать. В воздухе дрожал голубой ореол, слышался еле-еле уловимый гул, как будто в стене засела невидимая пчела. В кармане шевельнулся «Наблюдатель». Я вытащил глаз. По оправе тоже побежало то самое голубое сияние, и в пальцах ощутился зуд — электрический, как от старого трансформатора. — Это что за херня… — сказал, не особо рассчитывая на ответ. Если это из «тех самых» вещей, про которые любят шептаться — в манге и аниме таких я не видел, да и показали далеко не все сорок восемь. Империя умела прятать свои игрушки. Открыл дверцу, поднёс левую ладонь и коснулся металла. Меня тряхнуло, как если ухватиться мокрой рукой за оголённый провод: укол в пальцы, выстрел в виски, мир на секунду ушёл в белый шум. Я отшатнулся, схватился за голову, «Наблюдатель» щёлкнул в ладони — и всё разом погасло. Ореол исчез, гул умер, в комнате стало так тихо, что слышно было собственное «чёрт». — Ладно, красавчик, — выдохнул, приходя в себя. — Здесь тебе точно не место. Нашёл в углу плащ, снял с него рукав, обернул артефакт плотной тканью и уложил в рюкзак между бомбами — аккуратно, будто прячу сердце опасного зверя. Куб закрыл, защёлки щёлкнул, прошёл к панели, где висели схемы. Ближайший выход вёл на центральный рынок. Мы заходили с севера. Если всё это связать на бумаге, получится второй город под городом. Приятно, когда мир подтверждает паранойю. Шёл по коридору, считал шаги, держал дыхание ровным. Сначала в ушах появился ровный звон — такой, которым точат ножи внутри черепной коробки. Потом поверх стены всплыли те самые знаки, что были на руке: линии, дужки, узлы, будто кто-то пишет изнутри глаз. Я моргнул — не помогло. Поднял ладонь — знаки повели себя так, будто ждали жеста. — Э-э, нет, ребята, — пробормотал, чувствуя, как в груди становится холодно. — Давайте без этого. Сделал ещё два шага и ощутил, как меня «выключают». Ноги стали ватными, камень под ботинками превратился в кляксу, лицо встретилось с полом без лишних церемоний. Последнее, что я уловил, — тонкий щелчок «Наблюдателя», точно кто-то поставил точку в чужой фразе. Тьма накрыла аккуратно и без объяснений.

***

Ночь в Столице дышала холодом, и парк на краю торгового квартала утопал в тенях. Светящаяся часовая башня в центре площади горела мягким золотом, её циферблат отбрасывал отблески на потрескавшуюся мостовую и высохший фонтан. Тени платанов дрожали, словно живые, под порывами ветра. Шелли и Майн, только что покинувшие дом Тибила, двигались бесшумно, но напряжение в воздухе было густым, как предгрозовой туман. Экстаз в руках Шелли чуть поблёскивал, Тыковка Майн висела на ремне, готовая к бою. — Этот Тибил был не так прост, — пробормотала Майн, её взгляд скользил по тёмным аллеям, где луна выхватывала кусочки брусчатки. — Но мы всё равно его переиграли, — ответила Шелли, её голос был мягким, но с твёрдой ноткой, как струна, натянутая до предела. Они шагнули на площадь, когда земля под ногами вздрогнула. Удар пришёл из теней — невидимый, но тяжёлый, как молот. Камни разлетелись, и Шелли с Майн прыгнули в стороны, приземляясь в облаке пыли. Часовая башня мигнула, будто в тревоге. — Что за чёрт? — выдохнула Майн, вскидывая Тыковку. — Я не чувствовала их присутствие. Они не похожи на обычный патруль, — Шелли прищурилась, её глаза ловили движение в темноте. Из мрака, под светом башни, выступила фигура в полицейском мундире. Серью Юбикитас сжимала плакат «Розыск», где лицо Шелли было вычерчено с пугающей точностью. Её глаза горели холодной яростью, но губы тронула улыбка — почти детская, но оттого ещё более жуткая. — Я знала, что найду тебя, Шелли, — голос Серью был мягким, но в нём звенела сталь. — Ты из Ночного Рейда. И твоя подруга с этой пушкой... вы обе — яд для Столицы. Из-за таких, как вы, погиб командир Огр. Из-за таких как вы, погиб мой отец. Сегодня правосудие свершится. Коро, ко мне! Рядом с ней возник маленький белый пёс с чёрными глазами — биотейгу Хекатонхейр, или Коро, как звала его Серью. Его силуэт дрогнул, будто внутри шевельнулась другая форма, готовая вырваться. Коро мог расти, регенерировать и убивать, пока цело его ядро — слухи об этом тейгу доходили даже до Ночного Рейда. Из теней вышли трое в полицейской форме, без знаков отличия. Их движения были чёткими, но в глазах мелькала неуверенность. — Марин, Мидзуэ, Кара, — Серью кивнула им, как учительница ученикам. — Помогите мне очистить этот город. — Марин, — шагнула вперёд тёмноволосая, сжимая револьвер. По рукоятям пробежали огненные нити, и оружие вспыхнуло, как факелы в ночи. Это было шингу «Прометей». Шингу стреляло не порохом, а энергией — капризной, но смертельной. — Мидзуэ, — высокая, с холодной грацией, вынула клинок, сияющий синим. Шингу «Меч Водяного Дракона». Он давал силу на три минуты, но после иссушал, как пустыня. — Кара, — третья защёлкнула ошейник, и броня обтекла её, как жидкий металл. Шингу «Рэйр Суит». Костюм позволял нырять в землю и выскакивать, как призрак. — Майн, держись рядом, — тихо сказала Шелли, её пальцы сжались на Экстазе, чувствуя его голод. — Не учи меня жить, — фыркнула Майн, но шагнула ближе, её щёки вспыхнули в свете башни. — Хотя... да, лучше вместе. — Во имя правосудия... — начала Серью, её голос дрожал, как будто она сдерживала слёзы. — ...мы вас остановим, — подхватили трое, но их голоса звучали неуверенно, как эхо в пустом храме. — Хватит болтать, — Майн щёлкнула переводчиком Тыковки. — Давайте уже выясним, кто тут главный. Тыковка рявкнула, выпуская ленты трассирующего огня, разрывающие ночь. Коро вспух, как чёрная туша, закрывая Серью. Энергия Тыковки пробила дыры в его шкуре, но раны стягивались с хрустом. — Попала? — Майн сбросила жар со ствола, её глаза горели. — Попала, но он... регенерирует, — Шелли нахмурилась. — Тогда я его поджарю, — процедила Майн, переводя Тыковку в одиночный режим. — Тонфы! — крикнула Серью, и из её дубинок вырвался шлейф выстрелов, как рой светляков. Шелли ушла в сторону, ножницы Экстаза сверкнули под луной, отражая свет башни. Майн, подпитывая Тыковку своей яростью, выпустила луч, который заставил Коро взвыть. — Коро, фас! — голос Серью сорвался, полный боли и гнева. Зверь рванул на Майн, его лапы разрывали мостовую. Она дала ему подойти и всадила луч в пасть — огонь лизнул шкуру, тушу занесло в фонарь, но раны затягивались, как в кошмаре. Марин выпустила веер огненных плевков из «Прометея», заставляя Шелли кружить в тенях башни. Та нырнула за фонтан, срезав его цепь Экстазом. Звенья брызнули, ослепляя Кару в лунном свете. — Не лезь! — Шелли скользнула вперёд, её движения были как танец, точные и лёгкие. Экстаз чиркнул по броне «Рэйр Суит», и Кара, вынырнув из земли, отскочила, но поздно. Ножницы сомкнулись, и Шелли тихо шепнула: — Прошу прощения. — Кара! — крикнула Марин, её голос сломался. Она выпустила ещё один залп, но Шелли ушла в перекат, и Экстаз отрезал ей кисть вместе с Прометеем. Марин рухнула, хватаясь за руку, её лицо исказилось от боли и шока. — Отступай! — рявкнула Серью, её глаза пылали. — Мидзуэ, прикрой её! Мидзуэ метнулась к Майн, её «Водяной Дракон» делал движения резкими, как удар хлыста. Майн отступила, выпустив короткий залп, который отбросил Мидзуэ к перилам фонтана. Та сцепила зубы, но не остановилась, её клинок сверкал в свете башни, мешая Майн сосредоточиться на Коро. — Назойливая... — буркнула Майн, переводя Тыковку на одиночный режим. — Прочь с дороги! Коро, воспользовавшись моментом, рванул на обеих. Его красные мышцы перекатывались, как волны, а на плечах выросли новые руки — массивные, как молоты из плоти. Тень зверя накрыла половину площади, и свет башни отразился в его глазах, как в зеркале. — Майн, за меня! — крикнула Шелли, складывая Экстаз в щит. Она встретила град ударов Коро, каждый из которых гудел в её руках, как колокол. Камень вокруг трескался, мостовая покрывалась паутиной, но Шелли держала угол, отводя силу на лезвия. — У биотейгу есть ядро, — выдохнула Майн, её голос дрожал от напряжения. — Найдём его — и ему конец. — Нужен момент, — ответила Шелли, её глаза следили за ритмом ударов Коро, будто читая ноты. Мидзуэ, уловив паузу, снова бросилась к Майн, её клинок сверкнул, как молния. Майн уклонилась, но атака сбила её прицел, и луч Тыковки ушёл в сторону, лишь задев бок Коро. — Да отстань ты! — рявкнула Майн, отбрасывая Мидзуэ прикладом. Та отлетела к фонтану, но тут же поднялась, её шингу всё ещё гудел силой. Серью поднесла к губам свисток. Резкий звук разорвал ночь, эхом отразившись от башни. — Подкрепление... — Майн стиснула зубы, заметив, как Тыковка начинала уходить в перегрев. — Это плохо. — Времени мало, — Шелли посмотрела на подругу, её голос был твёрдым, но тёплым. — Если Тыковка откажет, уходи. Я разберусь. — Ты серьёзно? — Майн фыркнула, но в её глазах мелькнула тревога. — Мы пришли вместе, Шелли. И уйдём тоже вместе. — Пожалуйста, — Шелли улыбнулась, но в её улыбке была боль. — Доверься мне. Майн выдохнула, её пальцы сжали Тыковку, и она выпустила луч в голову Коро. Энергия, подпитанная её страхом и яростью, пробила шкуру, и на миг в ране мелькнуло тёмное ядро, пульсирующее, как сердце. Шелли, уловив этот момент, скользнула за часовую башню, её тень слилась с золотым светом циферблата. Она обошла Коро по дуге, двигаясь так, будто ночь была её союзником. — Нельзя недооценивать тейгу! — крикнула Серью, её голос дрожал от ярости. — Тейгу — это только инструмент, — ответила Шелли, её голос донёсся из-за спины Серью, холодный и ясный, как лунный свет. — Он уймётся, если убить хозяина. Экстаз! Ножницы вспыхнули фиолетовым сиянием, тонким и острым, как нить судьбы. Шелли обрушила серию ударов — быстрых, как вспышки молний. Серью парировала тонфами, искры летели, отражаясь в стёклах башни, но с каждым ударом она пятилась, её каблуки скользили по брусчатке. Коро рванул к хозяйке, но Майн, сцепив зубы, ударила ещё раз. Луч пробил его бок, заставляя повернуть голову. — Эй, пёсик, я ещё тут! — крикнула Майн, её голос дрожал, но в нём был вызов. Она чувствовала, как Тыковка нагревается, как её собственные руки начинают дрожать, но сдаваться не собиралась. Серью оступилась, её каблук зацепился за трещину в мостовой. Одна тонфа выпала, звеня по камням. Шелли не замедлилась: Экстаз пошёл змеёй, и фиолетовая кромка рассекла вторую тонфу вместе с кистями Серью. Та вскрикнула, но тут же, как будто это было частью её дыхания, выдернула из культи компактный огнестрел. Выстрел грянул в упор. Шелли встретила пулю плоскостью Экстаза — металл взвыл, искра угасла, и обратный взмах отрезал оружие вместе с креплением. — Хватит, — сказала Шелли, её голос был тихим, почти ласковым. — Сдавайся. Но Мидзуэ, на последнем дыхании своего шингу, бросилась вперёд, её клинок сверкнул, как река под луной. Шелли отступила, меняя угол, и это дало Серью секунду на вдох. — Коро! Берсерк! — выкрикнула Серью, её голос сорвался, полный отчаяния. Коро вспыхнул, будто внутри него зажгли костёр. Его шкура стала багряной, мышцы выросли, клыки заскрипели, как металл. Рёв ударил по площади, и стёкла в окнах домов задрожали, отражая свет башни. Майн дёрнула Тыковку — и ничего. — Чёрт... — прошептала она, поднимая взгляд. Коро был уже рядом. Правая рука схватила её, обвила пальцами, сжала, подняла над землёй, как сломанную куклу. — Раздави её! — крикнула Серью, её голос был полон боли и ярости. Шелли рванулась вперёд, её движения были как танец в тенях, отточенные и стремительные. Она метнулась к Коро, целясь в руку, что держала Майн. Ножницы разошлись, и с точностью, которой позавидовала бы сама Акаме, Шелли рассекла плоть тейгу. Багровая конечность отлетела, брызнув чёрной кровью, и Майн упала на мостовую, задыхаясь от боли. — Майн! — Шелли скользнула к подруге, её голос был тёплым, но твёрдым, как сталь. Она подхватила Майн, помогая ей выбраться из хватки. — Уходи. Сейчас же. Майн, хватая ртом воздух, попыталась возразить, её глаза блестели от боли и упрямства: — Ты что, серьёзно? Я не брошу тебя! — От тебя сейчас толку нет, — Шелли посмотрела ей в глаза, её голос смягчился, но в нём звенела решимость. — Иди, Майн. Я догоню. Слёзы хлынули из глаз Майн, смешиваясь с пылью на щеках. Она сжала кулаки, её голос сорвался в крик: — Ты обещала, Шелли! Возвращайся живой! И поскорее! Она подхватила Тыковку, пошатнулась, но, бросив последний взгляд на подругу, побежала в темноту аллеи, её розовые волосы мелькнули в свете башни и исчезли. Коро, не теряя времени, восстановился. Его отрубленная рука срослась с хрустом, как будто ночь сама зашивала его плоть. Багровая шерсть засияла ярче, глаза тейгу горели, как угли, и он рванул к Шелли, сотрясая площадь. Камни разлетались под его лапами, а свет башни отражался в его клыках, как в зеркале смерти. Шелли отступила на шаг, её дыхание было ровным, но сердце билось, как барабан. — Ну, давай, пёсик, — прошептала, и Экстаз снова вспыхнул, фиолетовое сияние разрезало тьму. Тейгу снова ожило в её руках, как продолжение её воли. Она бросилась на Коро, её удары были стремительными, как молнии, каждый взмах ножниц оставлял в воздухе светящиеся дуги. Она рубила всё чаще, интенсивнее, целясь в шкуру, в мышцы, в надежде найти ядро — сердце тейгу. Коро ревел, его лапы-молоты били по мостовой, но Шелли танцевала между ударами, её движения были как вода, текущая вокруг камня. Она рассекла бок, плечо, шею — чёрная кровь брызгала, но раны затягивались. На миг, в свете башни, она увидела проблеск — тёмное ядро, пульсирующее в голове Коро, как звезда в черепе. Но оно было слишком глубоко, за бронёй из плоти, и каждый её удар не достигал цели. Бой длился минуты, но казалось — часы. Коро становилось тяжелее, его движения замедлялись, шкура дымилась от перегрева, как раскалённый металл. Шелли, чувствуя его слабость, усилила натиск, её ножницы пели, оставляя шрамы на ночи. В какой-то момент Коро замер, его глаза потускнели, а тело застыло, будто машина, исчерпавшая топливо. Площадь затихла, только ветер шуршал в листьях платанов, и свет башни дрожал на его чешуе. Шелли выдохнула, её грудь вздымалась, пот стекал по виску. Она шагнула вперёд, Экстаз наготове, готовая нанести решающий удар. Но в этот момент ночь разорвал выстрел. Пуля ударила в спину, и Шелли пошатнулась, её дыхание сбилось. Она обернулась — Марин, бледная, с безумным взглядом, стояла в тени фонтана, сжимая «Прометей» в здоровой руке. Кровь сочилась из её культи, но ненависть держала её на ногах. — Ты думала, я уйду? — прохрипела Марин, её голос дрожал от боли. — Это за Кару! Шелли попыталась поднять Экстаз, но второй выстрел грянул, как гром. Он пришёл от Серью — из её рта, где скрывалась имплантированная пушка. Пуля пробила грудь Шелли, и она рухнула на мостовую, ножницы звякнули рядом. Кровь хлынула изо рта, окрашивая камни, её глаза затуманились, но пальцы всё ещё цеплялись за рукоять Экстаза. Коро не двигался, его перегрев держал его в оцепенении, как зверя, пойманного в ловушку. Серью, тяжело дыша, шагнула вперёд, её культи кровоточили, но в глазах горел фанатичный огонь. К ней подошли Марин и Мидзуэ, последняя сжимала «Меч Водяного Дракона», её лицо было бледным от истощения из-за шингу. — Вот оно, правосудие, — сказала Серью, её голос был тихим, но полным торжества. — Они думали, что смогут нас сломить. — Она заплатит за Кару, — прохрипела Марин, её глаза блестели от слёз и ярости. — И за всё остальное. — Что с ней делать? — спросила Мидзуэ, её голос дрожал, но она старалась держаться. — Она ещё жива. Серью посмотрела на Коро, чья шерсть всё ещё дымилась. — Подождём, пока Коро очнётся. Он съест её во имя правосудия. — её губы тронула улыбка, холодная, как лунный свет. Марин и Мидзуэ кивнули, их лица были измождёнными, но в них читалось согласие. — Надо дождаться подкрепления, — добавила Мидзуэ, оглядываясь на аллею. — И врача. Нам всем нужен врач. Они стояли над Шелли, чья кровь растекалась по брусчатке, отражая свет часовой башни. Ночь молчала, но в окнах домов вдалеке мелькали лица зевак, не смевших приблизиться. Площадь застыла, как сцена перед финальным занавесом, где правосудие Серью и судьба Шелли висели на тонкой нити.

***

Очнулся от глухих толчков — земля вибрировала, пыль сыпалась с перекрытий, будто кто-то наверху тащил по мостовой целый дом. Несколько секунд тупо лежал, пытаясь поймать мысль, почему пол у меня под ухом, а не под ботинком — и тут же всплыла картинка: диспетчерская, витрины, эта чёртова металлическая рука в рюкзаке, вспышка в голове — и тьма. На миг захотел выкинуть её к чертям, но передумал настолько же резко: эта штука могла быть чем угодно — от проклятого металлолома до моего билета домой. Домой — туда, где бензин пах бензином, а кошмары не ходили на четырёх лапах. Глянул на часы — и внутри всё провалилось: двадцать минут в минус. Отлично, блять. Если я сейчас опоздаю на тот чёртов момент в парке… Нет, не вариант. Не дам Шелли закончить в пасти Коро, как в их «оригинальном» сюжете. И Серью… чёрт с ней, но я уже видел достаточно, чтобы не путать правосудие с личной истерикой. Поднялся, отряхнулся. Проверка: автомат на ремне за плечом, обрез под паркой, сабля на поясе. Всё на местах. Рванул по коридору к люку. Ночной воздух Столицы ударил в лицо. Пустые улицы тянулись цепочками фонарей, где-то гремело железо, сверкали бледные отблески. В тишину врезались визгливые очереди «Тыковки» — за ними шёл тяжёлый, надрывный рык. Похоже на Коро. Я ускорился. И вдруг — тишина. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки мира. Я сорвался в спринт, сердце бухало в горле. Через пять минут, на повороте к парку, прямо из темноты на меня вылетела Майн. Вся в слезах, волосы прилипли к вискам, обеими руками пытается удержать Тыковку. — ГДЕ ОНА?! — сорвалось громче, чем хотел. Майн заморгала, будто не узнала, губы открылись, но выдохнули только воздух. Я щёлкнул её по щеке ладонью — быстро, резким щелчком, как по выключателю. — МАЙН! ГДЕ ШЕЛЛИ?! Она очнулась, дёрнула подбородком в сторону парка, туда, где над кронами висела мутная дымка. Я поймал её взгляд, говорил чётко, по слогам, не оставляя места истерике: — Слушай внимательно. Акаме ждёт меня в саду. Вместо меня пойдёшь ты. Как только найдёшь её — сразу уходите на базу. Передашь ей: я пошёл за Шелли. Повтори. — Я… Найти Акаме и уходить с ней на базу. А ты за Шелли. — Вот и умница. Беги. Я рванул в сторону парка, скользя в тени аллей. Меня вёл запах пороха и крови.

***

В парк я влетел на ходу и завис — картинка не сходилась с тем, что у меня в голове называлось «каноном». Коро стоял, как чёртов монумент, из пасти валил пар, голова дымилась, будто крышку кастрюли забыли приподнять. А рядом — не одна Серью. Безрукая, бледная, упрямо живая. С ней две девицы в полицейской форме: одна, насколько я видел, с «Прометеем» в оставшейся руке, вторая едва держалась на ногах со своим мечом. — Чего, блять… — выдохнул в кору дерева. — Откуда вы взялись? М-да. Вот он, эффект бабочки: шевельнул крылом, получил тропический шторм. Но думать некогда. Я скользнул дальше за стволы. Коро стоял в перегреве — Серью сама в манге талдычила, что после режима берсерка он выбывает на месяцы. Если это тот самый момент, то окно у меня узкое. Мой взгляд метнулся дальше, к мостовой. И вот тогда сердце дёрнулось, как будто его током ударило. Фиолетовый силуэт. Шелли. Она лежала, вся в крови, очки болтались на золотой цепочке, грудь и спина пробиты пулями. Недвижима, как кукла, выброшенная в грязь. Меня затрясло, пальцы задрожали, как у алкаша без бутылки. Я стиснул зубы и полез в рюкзак. Мои талисманы — две связки шашек. Одна просто взрывается, другая поджигает всё к чёрту. План не изменился: Коро — подрыв, Серью — поджог, Шелли — забрать. Я достал зажигалку, чиркнул, и фитили зашипели, как змеи. Шагнул вперёд, медленно, отсчитывая секунды в голове, как в каком-то долбаном боевике. Фитили горели, время таяло. Я прибавил темп, перешёл на лёгкий бег. Фитили были на исходе. И вот, на выходе из паркового леса, у самой мостовой, я рванул, как спринтер, и швырнул обе связки — одну в Коро, другую в девчонок. Два взрыва грянули, как гром. Коро отшвырнуло с мостовой в лес, его туша врезалась в деревья, ломая ветки, как спички. Девчонки... им досталось хуже. Взрывная шашка рванула, и поджигающая смесь брызнула на них. Серью отлетела к часовой башне, её голова хрустнула о камень, и она затихла. Не переживаю по этому поводу. Её тело усилено, максимум — будет в отключке. А вот её подружки вспыхнули, как факелы, и их крики разорвали ночь — дикие, полные боли, будто их жарили заживо. Я даже не смотрел в их сторону. Не до того. Я рванул к Шелли. Она лежала, вся в крови, очки свисали, цепочка блестела в свете башни. Два огнестрела — грудь и спина. Дыхание еле уловимое, как шепот. Я подхватил её, в стиле жениха на свадьбе, и побежал прочь. Не к садам, где ждала Акаме, а к воротам города, к моей машине. Ноги горели, автомат бил по спине, рюкзак с металлической рукой оттягивал плечо. Я ничего ей не говорил. Не мог. Слова застряли в горле, как ржавый гвоздь. Просто шёл и слышал, как кровь капает с моих рукавов на камни. На третьем повороте внутри подкатило — поздно. Да, я мог бы яростно вломиться в схему и гоняться за «идеальным исходом», как дебил в херовой пьесе. Но я уже видел, что делает со временем одно моё «привет». Выбираешь меньшее зло — и молчишь. — Прости меня, Шелли. Правда, прости, — сказал мысленно, сильнее перехватывая её под коленями и плечами. И прибавил шаг — к воротам, к лесу, к машине, к хоть какой-то чертовой надежде. У ворот творился бардак — стража носилась, кто-то орал про взрывы у часов, кто-то пытался перекрыть выезд, но я проскользнул на их собственной панике. Камень сменился грунтом, дальше — лесная кромка. В лесу, у старого дуба, я опустил Шелли на землю, прислонив к стволу. Её лицо было белым, как мел, очки болтались на золотой цепочке, теперь покрытой кровью. Она хрипела, еле слышно, и её глаза дрогнули, как будто она пыталась зацепиться за жизнь. Я рванул к машине, сдирая с неё маскировочную сеть, и запихал её в багажник. Шелли что-то прохрипела, её голос был слабым, как шёпот ветра. — Экстаз... Я замер. Блять. Я оставил её ножницы там, на площади. — Чёрт, Шелли, я... забыл его. Она чуть улыбнулась, её губы дрожали. — Ничего... страшного. И тут небо треснуло. Дождь хлынул, сначала мелкий, как слёзы, а потом — ливень, будто кто-то наверху решил утопить этот проклятый мир. Вода стекала по моему лицу, смешиваясь с пылью и её кровью. Я подхватил Шелли, открыл пассажирскую дверь машины и осторожно усадил её на сиденье. Кровь капала на обивку, тёмные пятна расплывались, как чернила. Я захлопнул дверь и прыгнул за руль. — Скоро будем дома, — сказал, будто это что-то решало. Шелли снова улыбнулась, слабо, но так, как только она умела — будто видела что-то хорошее даже в этом аду. Её очки всё ещё висели на цепочке, блестящей от крови и дождя. Двигатель зарычал, и я погнал по обратной дуге, к базе Ночного Рейда, через лесные тропы, где ливень превращал дорогу в грязь. Она заговорила, её голос был хриплым, прерывистым, но полным тепла, как будто она хотела уместить всю жизнь в эти слова. — Раст... ты поверил в меня. Не только как в бойца... но и как в человека. Ты научил меня... малому, но важному. — Шелли, молчи, — я стиснул руль, глядя на дорогу, но голос предал меня, дрогнув. — Тебе нельзя говорить. Береги силы. Но она не слушала. Её слова лились, как дождь за окном, и каждое било в грудь, как пуля. — Ты подарил мне тот вечер... ту чёртову запеканку. Все хлопали, и я видела — они были искренне рады за меня. Впервые... я почувствовала себя не просто убийцей. И та уборка... ни одной разбитой чашки, ни одной тарелки. Ты был рядом, и всё было... правильно. Я сжал челюсти, чтобы не заорать. Дождь барабанил по крыше, заглушая её слова, но я слышал каждое. Она продолжала, её голос слабел, но не ломался. — А потом... эта цепочка для очков. Чтобы я их больше не теряла. — она попыталась коснуться цепочки, но рука лишь дрогнула. — Ночной Рейд... стал моей семьёй. Но ты, Раст... ты перевернул всё. Своим странным характером, своими шуточками... ты сделал меня частью чего-то большего. Ты стал... семьёй. Теперь — да. Я почувствовал, как горло сжалось, как будто кто-то затянул петлю. Чёрт, Шелли, не надо. Но она не останавливалась. — Я помню твой секрет, Раст. То, что ты рассказал мне... Спасибо, что верил в меня. Спасибо, что веришь. Спасибо... огромное спасибо... за всё. — её голос задрожал, слёзы смешались с кровью. — И... передай Тацуми, что я прошу прощения. Я больше... не смогу его обнять. И тебя... правда, прости меня... — Хватит, — я вдохнул сквозь зубы, чтобы не сорваться в крик. — Я всего лишь хотел подобрать тебе подходящие винтики, чтобы в голове перестало тарахтеть. Доедем — сама всем всё скажешь. Просто… не геройствуй сейчас. Она тихо засмеялась, и этот звук был хуже крика. — Живи, Раст... Несмотря ни на что. Живи... ради меня... ради наших друзей. Просто живи... Я обернулся, всего на секунду. Её глаза были закрыты, лицо спокойное, как будто она просто уснула. Кровь всё ещё капала с цепочки, смешиваясь с дождевой водой на сиденье. Смотрел на неё, и мир остановился. Ночь, ливень, дорога — всё исчезло. Осталась только она, и я не успел сказать ей ничего. Я отвернулся к дороге, челюсти сжаты так, что зубы скрипели. Угрюмо вцепился в руль и погнал дальше, к базе. Дождь лил, как будто хотел смыть этот мир, но он не мог смыть её кровь с моих рук. Прости, Шелли.

***

(https://ibb.co/xq6yDKVc - момент из этого эпизода) Ливень бил по двору, как по барабану. Камень блестел, ручьи бежали к стоку у стены. Во внешнем проходе, между скалой и воротами, полукругом стояли свои: Леоне — с мокрыми волосами, сцепив ладони. Лаббок — без привычной ухмылки, глаза не отводит. Акаме — только что вернувшаяся вместе с Майн. Булат — плечом прикрывает Тацуми. Надженда — без сигареты, что логично в дождь. По центру — Майн. — Где Шелли, Майн? — спросил Булат тихо, как в храме. — Она сказала мне уходить, — Майн сглотнула, упрямо держась, — Пообещала догнать. По пути встретила Раста, он велел мне бежать к Акаме и возвращаться на базу, а сам… Он сказал, что побежит за ней. — Он вытащит её, — выдохнул Тацуми, будто пытался убедить не их, а самого себя. Ответ не понадобился: из темноты лесной дуги вырезались фары — две бледные стрелы в дождевой завесе. — А вот и они, — сорвалось у Тацуми с облегчением. Машина, вся в грязи, подпрыгнула на каменном порожке и встала. Из-за руля вышел я: вонючий, грязный, с ссадинами на лице — но на ногах. — Раст! — Акаме шагнула ко мне. — Где Шелли? Я кивнул на пассажирскую дверь. Слова застряли, и это было даже к лучшему. Тацуми сорвал ручку, распахнув дверь и замер. В горле застрял вдох. Шелли сидела пристёгнутая, будто дремала после долгой дороги. Очки висели на цепочке, цепочка и платье — в крови. Лицо ровное, слишком спокойное для живого человека. Леоне подалась вперёд и схватилась за косяк, Лаббок сжал кулаки так, что побелели костяшки. Булат на шаг подтолкнул застывшего Тацуми, и тот посторонился — мимо него, почти бегом, влетела Майн. Опёрлась ладонью о сиденье, дрожащими пальцами скинула прядь с лба Шелли, заглянула в лицо. — Эй… слышишь? — голос сорвался на шёпот. — Ты дома. Всё уже… ты дома, понимаешь? Раст тебя привёз. Проснись, пожалуйста, ну же… Шелли, не поступай так со мной. Тишина лежала на её ресницах, как дождь. Майн всхлипнула, втянула воздух, качнулась, а потом прорвало: — Шелли, нет! Нет-нет-нет! Только не сейчас, слышишь, только не сейчас, когда всё… когда ты… — она уткнулась лбом в плечо подруги, рыдания хлынули, как этот чёртов ливень. — Вернись, слышишь меня, вернись, я не отпущу! Она выпрямилась резко, глаза горели так, что дождь отступил. — Серью Юбикитас! — сказала Майн так, будто произнесла приговор, — Я буду той, кто уничтожит тебя! — Надо… — выговорил я наконец, — Надо похоронить по-человечески. — Где она? — обернулся Тацуми, и голос сорвался на крик. — Где эта Серью? Где она, Раст? — А какая, нахер, разница? — рыкнул, не прикрывая злость. — Я сделал, что мог. Вытащил её из того месива. А знаешь, что ещё хуже? Экстаз теперь у имперцев. Хотя... нет, это херня. У нас тут другое — Шелли, мёртвая, сидит в моей машине. А ты? Геройствовать собрался или что? — А ты как думаешь?! — сорвалось у Тацуми, он шагнул ко мне, кулаки поднялись. — Они убили нашего друга! Думаешь, я просто так это оставлю? Я не собираюсь сидеть и... Звук удара заглушил дождь. Булат, не выкрикнув ни слова, вложил в прямой удар ровно столько, чтобы сбить пламя, а не сломать шею. Тацуми рухнул на землю, ошарашенный, и уставился на виновника. — Стыдно, Тацуми! — рявкнул Булат. — Возьми себя в руки! Тебя предупреждали, что мы можем погибнуть в любой момент! Ты знал, на что идёшь, став одним из нас! Кровь выступила у него из под кулака — слишком сильно сжал. — Слушайте внимательно, — Надженда заговорила ровно, каждое слово как камень в фундамент. — Смерть Шелли была не напрасной. Империя поймёт, что против владельцев тейгу нельзя выходить без равного оружия. Они начнут гонку за артефактами, мы — тоже. Битв станет больше и они будут смертельными. Но это наш путь к шансу переломить войну. Сегодня мы понесли тяжёлую потерю. Завтра мы сделаем так, чтобы это имело смысл. Меня повело от этих «смыслов». Мотнул головой, отвернулся и пошёл к крепости. По мокрому камню ступни громко шлёпали, и это бесило. — Раст! — позвала Надженда. — Постой. Мы— — Начальник, — я даже не обернулся, — Пошла ты знаешь куда со своими абсолютно пустыми речами? Я эту херню семь лет назад слышал, и она не стала лучше. Махнул рукой и пошёл дальше, игнорируя её возмущённые возгласы. Мне было плевать. Плевать на всё, кроме одного — мне нужно было отмыться. От крови, от грязи, от этой ночи.

***

Я проснулся от стука в дверь — тихого, но настойчивого. Открыл глаза — на пороге стояла Акаме. — Надо проводить Шелли. Слова встали поперёк горла. Вместо привычного ворчания я только кивнул: — Сейчас. Накину что-нибудь. Натянул китель, чёрную футболку, другие джинсы, ботинки. Захватил кепку, ополоснул лицо холодной водой. Акаме коротко кивнула — пойдём — и мы спустились. Ливень стих к ночи, утро вышло прозрачным, до боли трезвым. Во дворе никого не было — все ждали у утёса. Мы поднялись тропой наверх, где на краю леса — две старые могилы Саё и Иэясу. Рядом — свежая яма, рядом — открытый гроб. Все стояли полукругом: Леоне, Лаббок, Булат, Тацуми, Майн с обеими перебинтованными руками, Надженда. Тишина держалась так крепко, будто и ветер боялся пролезть. Я подошёл, приподнял полотно. Лицо Шелли было чистым, спокойным, как будто она просто задремала и вот-вот проснётся. Очки — те самые, с золотой цепочкой — лежали ровно. Провёл ладонью по фиолетовым волосам, взял её за руку — холодную, лёгкую — и отпустил. — Давай, — сказал я глухо. Лаббок с Тацуми молча закрыли крышку, забили гвозди. Дерево глухо отзывалось каждым ударом — будто сердце, которое уже не стучит. Надженда выступила первой. Голос был не строевой — человеческий. — Вчера я говорила, как генерал, и это было неправильно, — начала она, её серебристые волосы колыхались на ветру. — Сегодня я говорю, как человек, как часть нашей семьи. Шелли была светом в этом мраке. Она спотыкалась, разбивала чашки, но её сердце было больше, чем у всех нас. Она учила нас смеяться, любить, помнить, кто мы есть. Её больше нет, но она в каждом из нас — в наших сердцах, в наших воспоминаниях. Прощай, Шелли. Мы будем нести твой свет. Леоне смахнула слезу, её золотые глаза сверкали, как солнце: — Ты была моим солнышком, Шелли. Помнишь, как мы танцевали? Ты наступила мне на ногу, а потом хохотала до слёз. Я думала, мы ещё станцуем. Прости, что не уберегла тебя. Прощай. Лаббок кашлянул, будто отгоняя привычную ухмылку, и заговорил тихо: — Шелли, ты всегда ржала над моими шутками, даже когда они были отстойными. Ты видела во мне не просто ловкача с нитями, а друга. Я... я не забуду тебя. Прощай. Булат выпрямился ещё больше и приложил ладонь к груди: — Ты была воином по-своему. Держала линию не силой, а сердцем. В моём отряде такие всегда были на вес золота. Обещаю защищать наших так, как ты нас берегла. Спи спокойно. Тацуми смотрел на могилы Саё и Иэясу, его голос был хриплым, как будто он проглотил стекло: — Шелли, ты приносила им цветы. Каждую неделю. Говорила, что они должны знать, что их помнят. Теперь ты с ними. Я стану сильнее, клянусь. Ради тебя. Прощай. Акаме стояла долго молча, потом сказала очень просто: — Ты была добра ко всем. Ко мне — тоже. Я это помню. Спасибо. Мы закончим начатое. Майн рухнула на колени, её бинты намокли от слёз, гипс скрипел, когда она пыталась сжать кулак: — Шелли! — её крик разорвал тишину, как выстрел Тыковки. — Ты была моей сестрой! Ты терпела мои вопли, мои шуточки, а я... я не спасла тебя! Я клянусь, я разнесу эту Империю за тебя! Прости меня, Шелли! Прощай! Они посмотрели на меня. Я шагнул, поправил кепку, вдохнул — так глубоко, чтобы выдавить голос через горло. — Я помню твою последнюю просьбу, — сказал я. — И вот мой ответ тебе. И всем вам. Я буду жить. Всем назло. Если ад существует — пусть горит подо мной, если я не сдержу слово. Покойся с миром, Шелли… Прости нас. Слеза разрезала щёку. Я отдал воинское приветствие. Надженда — следом. Булат и Лаббок — тоже, по-военному ровно. Леоне тихо приложила кулак к сердцу. Акаме коротко склонила голову. Майн — просто держала край гроба лбом, шепча «прости». Лаббок и Тацуми на верёвках опустили гроб. Земля полетела глухо, плотными лопатами. Мы закидывали яму втроём — я, Лаббок, Тацуми, — пока доски полностью не затянуло коричневым. Надмогильный холм лёг, как закрытая книга. Люди стали расходиться. Кто-то молчал, кто-то вытирал злые слёзы. Я остался. Перед тремя холмами — Саё, Иэясу, Шелли. Ветер поднялся с леса, шевельнул кепку. Хотелось выкурить сигарету — и не хотелось одновременно, как будто дым мог обидеть воздух здесь. Стоял, пока не окончательно отсырели китель и мысли. Потом развернулся и пошёл обратно в крепость, к своим — к тем, кто ещё жив.

***

Автомат лежал на тряпке, как уставший пёс после долгой погони: крышка ствольной коробки рядом, затвор и пружина по правую руку, магазин пустой, на столе — полоска масла, шомпол, щётка и тряпки. Я протирал зеркало затвора, будто пытался стереть вчерашнюю ночь: каналы, крысы, бандиты, известь в глаза, масло под ногами, громилы Феррока, их лязг, моя ругань, потом питомник с этими шипохвостами, а наверху — тот парк, взрывы, крики, дождь и тяжесть на руках, от которой немеют пальцы даже сейчас. Рюкзак стоял под столом — молчаливый, но ощутимо чужой в комнате. Потому что внутри лежала та самая рука. От одного лишь воспоминания, как меня тогда кольнуло током, лоб сам собой поморщился. «Наблюдатель» в кармане ещё тогда завибрировал и засветился тем же холодным оттенком, будто узнавал родственника. Плевать, что это такое — тейгу, шингу или подарок чёрта с подписью «не вскрывать». Одно я понял сразу: покажи я эту штуку Надженде — и через час её увезут куда-то в штаб Революции, навесят семь печатей, и конец. А я останусь с очередным «потом обсудим». Кто знает, может это мой реальный шанс вернуться домой. — Столько вопросов, а ответов — хуй, — сказал в пустоту, заканчивая протирать зеркало. Постучали. Я не поднимал головы: — Войдите. Зашла Акаме. Скользнула глазами по столу, по деталям, по моим рукам, кивнула на табурет. — Можем поговорить? — спросила без лишних кругов. — Садись, — отодвинул табурет ногой. Села, сложила ладони, как будто грела их. Молча посмотрела в окно — там гас вечер, под скалой шумел мокрый лес. — Ты вчера всех взбаламутил. — В смысле «взбаламутил»? — я поднял бровь. — Я сказал то, что думал. Она на секунду отвела взгляд, и воздух в комнате сменился — как перед вспышкой памяти.

***

Дождь всё ещё хлестал, но уже начинал стихать. Машина стояла фарами в каменную стену. Я ушёл, шлёпая по лужам, послал Начальника по известному адресу и исчез в коридоре. Пауза сперва была глухой. Потом Леоне, прикусив губу, хмыкнула: — Эй, так и будем стоять столбом? Шелли мёртвая, а мы тут трындец устраиваем! Лаббок, теребя нити своего тейгу, кивнул: — Раст сказал, надо похоронить её по-человечески. Он прав. Она этого заслуживает. Тацуми, всё ещё глядя на Шелли, прохрипел: — Она была нашей семьёй. Мы не можем просто… оставить её так. Булат провёл ладонью по лицу, выдохнул, будто камень от груди скинул: — При всём уважении, Босс... Раст хотел сказать, что мы люди, а не инструменты. Шелли не была пешкой. Она была одной из нас. Леоне повернулась к Надженде, её глаза горели: — Он ушёл, потому что вы говорили, как генерал, а не как человек! Шелли заслужила больше, чем речи о войне! Надженда стиснула зубы, её серебристые волосы прилипли к лицу: — Чёрт возьми, этот ублюдок прав. Я перегнула. — она выдохнула, её голос стал тише. — Хорошо. Мы сделаем это правильно. Булат, ты за гроб. Тацуми, Лаббок, вы копаете яму рядом с могилами Саё и Иэясу, но только когда дождь стихнет. До этого — помогаете Булату. Леоне, Акаме, выносите Шелли, отмойте её, переоденьте. Похороны завтра. Акаме кивнула, её красные глаза сверкнули: — Мы сделаем всё, как надо. Майн, всё ещё рыдая, подняла голову: — Я хочу… хочу быть там. Для неё. Надженда посмотрела на неё, её голос смягчился: — Ты будешь, Майн. Мы все будем.

***

— Вот это я и называю «взбаламутил», — сказала Акаме. — Ты сказал что-то, что мы все думали, но не хотели произносить. И ушёл. Пришлось договаривать самим. Я перевёл дух, сдвинул в сторону пружину и газовую трубку, поднял взгляд: — Начальник злилась на меня? — Сильно, — честно ответила. — Но взяла себя в руки. — Я не святой, — сказал вытирая руки от масла. — Но и мои друзья — не пешки на доске. Вся эта блевота про «смысл смерти» — я это слушал семь лет назад, когда нас кидали туда, где нас не ждали. Не хочу это слушать здесь. Акаме кивнула. Не согласилась и не возразила, просто отметила. — Субординация всё равно нужна, — добавила негромко. — Если мы начнём сжигать мосты словами, в бою не останется тропинок. — Согласен, — выдохнул. — В следующий раз буду кусаться тише. Но менять смысл не стану. Я отодвинул железо, расстелил на столе столичную газету, достал из тумбы бутылку рома, два стакана, поставил тарелку с вяленым мясом. — «Нарушение субординации», — пробормотал, — Оформим как «реабилитацию морально-психологического состояния». Пить будем правильно. Налил по три пальца. Она взяла свой, хотела коснуться моего стакана — я качнул головой: — Не чокаясь. Мы выпили. Горло обожгло, стало теплее. — Как ты узнал, что Майн и Шелли столкнутся с Серью? — спросила Акаме. Голос оставался ровным, но в нём было то самое человеческое — когда спрашивают не отчёт, а правду. — После того как убрал Феррока, возникли трудности с выходом на поверхность. Как ты поняла, это тот ещё лабиринт. Только выбрался и услышал знакомую канонаду — «Тыковка». А вместе с ней было слышно звериный рык. Побежал на звук — и на встречу мне бежит Майн, руки — в хлам, глаза — как у зверька в капкане. Втащил ей пощёчину, чтоб дыхание вернулось, спросил где Шелли, она показала. Я крикнул ей — беги в сады, там ты ждёшь, и чтоб вместе уходили на базу. Я всё равно опоздал. Но хотя бы… — я оборвал, потому что рот сам хотел договорить «вынес её», а горло не пустило. Акаме коротко кивнула. Села ровнее. — Понятно, — сказала. — Теперь всё понятно. Мы выпили второй раз. — Может, всё-таки сдержишь своё слово? — спросила она. Голос тот же — сухой, но без льда. — Ты сам сказал, что был на войне. Тогда я спросила: кем. Ты ответил: «Расскажу, когда придёт время». Думаю, время пришло. Я потёр переносицу, прикурил, выпустил дым в сторону стены. — Ну что ж, — сказал после короткой паузы. — Похоже, действительно пора. Предупреждаю: рассказ будет длинный, и, боюсь, одной бутылки не хватит. — Не перебарщивай, — на миг дрогнул уголок губ. — Просто расскажи. Расскажи мне всё. — Ладно, мечница, — кивнул. — Слушай.