Между молотом и наковальней

Утро было столь же безмолвным, как и последний час, когда огонь пожирал поместье Хоффера. В воздухе витал запах гари, окутывая нас и оставляя горький привкус на языке. Мы с Челси шли молча, но не в полной тишине. Её взгляд прожигал меня сбоку, не просто смотрел, а сверлил, будто я был диковинным существом, сбежавшим из лаборатории. И это начинало меня раздражать. Я знал, о чём она думает. Конечно, я это знал. — Ты действительно считаешь, что это было необходимо? — наконец произнесла ровным голосом, почти без эмоций, но с таким ядовитым подтекстом, будто её леденцы были сделаны из жгучего перца. — Или ты просто безумец, которому нравятся фейерверки с трупами? Я замедлил шаг и посмотрел на неё. Рыжие пряди выбивались из-под капюшона, сверкая на солнце, словно насмешка. Её обычно весёлые и ленивые розовые глаза теперь смотрели жёстко, с подозрением и гневом. — Какие фейерверки? — спросил, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. Я понимал, к чему она ведёт, но нравоучения сейчас были последним, чего я хотел. Челси резко остановилась и шагнула ко мне почти вплотную — так близко, что я мог различить едва уловимый запах её парфюма и металла, исходящего от её тейгу. — Не строй из себя идиота, Раст. — её голос стал тише, но не мягче. — Я не знала, что ты задумал, но чувствовала, что в этом есть какой-то подвох. — она ткнула пальцем в воздух, словно пытаясь проколоть дыру в моей душе. — И вот результат: дети, твою мать! Ты спалил их всех! Какого хрена это вообще было? Я стиснул зубы. Она не знала о котле, о детонаторе и о заряде, который я заложил ночью. Никто, кроме меня, не знал — и это было правильно. В этом мире взрывчатка была чем-то вроде алхимической легенды. Даже в Ночном Рейде не все понимали, с чем имеют дело. А Челси? Её тейгу был про обман, маскировку и убийство без шума. Для неё я был кем-то вроде неуклюжего мясника с фейерверками. — А если бы знала — что бы ты сделала? — бросил я. — Предупредила охрану? — Я бы попыталась остановить тебя, — холодно отрезала. — Потому что ты не просто устранил цель. Ты устроил… бойню. — Хоффер мёртв. Задание выполнено, — произнёс я хрипло. — Остальное — детали. — Детали? — она подняла руки, и её глаза сверкнули гневом. — Ты разрушил всё, что только можно! Это что, новый тейгу? Или ты теперь по ночам занимаешься алхимией? Я усмехнулся. — Это называется «инициатива», дорогая. — К чёрту твою инициативу, — процедила сквозь зубы. — Я думала, ты просто бросишь нож или, может, прострелишь ему голову. Но ты устроил настоящий огненный ад. А я в это время смотрела на детей, которые там... были. И знаешь, что самое ужасное? Она шагнула ближе. Я уже знал, что будет дальше. — Ты не сожалеешь. Я глубоко вдохнул. — Жалею, — произнёс с напором. — Но жалость не меняет того, кем они могли бы стать. Эти дети — не просто невинные создания. Они наследники. Будущие хищники. Я видел таких не в сказках, а в реальной жизни. Вырастая, они бы надели мундиры и стали охотиться на таких, как ты. Как я. Челси на мгновение умолкла. Затем, приложив ладонь ко лбу, она театрально вздохнула: — Ну вот, началось. Раст, палач будущего. Защитник от возможных монстров. — Она посмотрела на меня с плохо скрытым отвращением. — Только вот ты сам становишься монстром. И даже не морщишься. Я вздохнул тяжело, глядя, как Челси сверлит меня взглядом. — Это война, Челси, — мой голос был ровный, почти ленивый. Как у человека, который уже привык объяснять очевидное глухим. — Никто здесь не убивает ради красивых речей. Даже ты. Ты вонзаешь свои иголочки в глотки так же, как я закладываю взрывчатку в подвал. Разницы нет. Она прищурилась. Пальцы чуть дрогнули, как будто хотела что-то сказать — и передумала. — Так вот, что ты обо мне думаешь, — тихо выдохнула Челси. Я смотрел на неё. И понял, что сказал лишнего. — Челси... — начал, но тут же захлопнул пасть. Извиняться? Прямо сейчас? Да кому здесь нахер всрались извинения? Она отвернулась. Плечи ровные. Лицо, скорее всего, тоже — маска. — Я вижу лица тех, кого убиваю, — сказала глухо. — Ты — нет. — А я вижу последствия, — сказал сухо. Без особой надежды на понимание. Челси молча посмотрела на меня, потом отвернулась и пошла вперёд по дороге. На прощание кинула: — Иди уже, подрывник. Пока ты снова не начал философствовать. Молчание между нами натянулось, как туго смотанная проволока. Я чувствовал её взгляд в спину — не просто осуждающий, а оценивающий. Словно она пыталась понять: кто я на самом деле? Или, может, просто жалела, что рядом оказался не тот, на кого рассчитывала. Спустя минуту — может, час — она нарушила тишину: — Когда выдвигаемся обратно к Лейну? Я поднял бинокль, вглядываясь в линию горизонта. Лес стоял мёртво, недвижимо, как застывшее полотно. Ни души. Только тлеющий дым, растворяющийся в багряном небе. — Ночью, — бросил коротко. — Хочу убедиться, что из-под завалов никто не вылезет. Буду наблюдать до темноты. Челси закатила глаза и, покачав головой, произнесла: — То есть целый день торчать здесь и пялиться на руины? Восхитительно! Просто мечта. Я не стал отвечать. Какой смысл? Пусть успокоится. Мы оба были погружены в свои мысли, и у каждого из нас они были свои. Но атмосфера между нами изменилась. Стала тяжёлой, словно что-то треснуло. И если раньше между нами был тонкий лёд, то теперь под ним — чёрная вода. Скоро вечер. Солнце почти утонуло в лесу, оставив на небе кровавые разводы. Челси то исчезала в чаще, то возвращалась. Её силуэт скользил между деревьями, как отражение — неуловимый и рассеянный. Я не спрашивал, что она делает. Ответ был бы в лучшем случае колким, в худшем — вообще никаким. Я смотрел на остатки поместья. Каменные кости дома Хоффера торчали из земли, обугленные и чернеющие. Дым по-прежнему поднимался в небо тонкой нитью, словно сама смерть курила сигарету. Среди обломков виднелись тела. Одно из них лежало у разрушенной стены — чёрное пятно, когда-то бывшее человеком. Ещё двое, кажется, успели улизнуть. Я мельком заметил их на бегу, но не стал преследовать. Работа была сделана, всё остальное — фон. Мы начали собирать вещи: несколько одеял, аптечка, остатки еды и оружие. Наша палатка, хотя и с натяжкой можно было назвать лагерем, представляла собой полотно, натянутое на верёвки. Спартанский быт, без лишних украшений. Я уже собирался погасить костёр, когда услышал шорох в кустах. Резкий. Живой. Моя рука легла на кобуру. Рядом напряглась Челси, её пальцы замерли на поясе, где прятались иглы. Мы застыли в ожидании. И из зарослей вышла… девочка. Худая. Измождённая. Её волосы были белёсыми, спутавшимися и обожжёнными, а лицо в пятнах копоти. Кожа — серая, как зола, исцарапанная. Кровь текла из ушей и носа. Но взгляд — огромный, не по возрасту старый, — в нём ещё тлела жизнь. Она посмотрела на нас, и её губы дрогнули в слабой улыбке. — Дяденька… Помогите моей сестре встать… — голос был настолько тихим, что я услышал его не ушами, а всем своим существом. Она сделала шаг и упала лицом в землю. Я замер. Челси тоже. Это была одна из дочерей Хоффера. Как? Как она могла выжить? Взрыв должен был уничтожить всё вокруг. Котёл — это была точка поражения. Пожар. Обрушение. Я всё рассчитал. Но вот она стоит перед нами — живая. Обугленная, изломанная, но живая. Первой пришла в себя Челси. Она молча подбежала, опустилась на колени и достала аптечку. — Раст, помогай! — сказала без тени сарказма или фальши. Я медленно подошёл к ней, словно в полусне. Когда я увидел её состояние, у меня задрожали колени. — Где она? Где твоя сестра? — спросил тихо, почти шёпотом. Девочка с трудом подняла руку и указала в сторону леса. — Хорошо, — сказал, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Я пойду проверю. Челси не обернулась, только кивнула, всё ещё склонившись над ребёнком. Её движения были точными, быстрыми и без суеты. Я взял фонарь и пистолет и шагнул в лес. Тени шевелились в глубине, каждый шаг отдавался глухо, словно земля сама запоминала мои движения. И в голове стучало только одно: — Ты был уверен, что всё предусмотрел. Лес казался мне живым существом — беззвучным, тёмным и хищным. Он поглощал не только свет фонаря, но и мои мысли. Под ногами хрустели ветки, цепляясь за одежду. Всё вокруг казалось ненастоящим. Но один вопрос не давал мне покоя: как они выжили? Я видел, как дом взлетал в воздух, как с грохотом рушились перекрытия, как пламя вырывалось наружу, сжигая всё живое. И вот теперь одна из них лежит в лагере, а вторая... где-то здесь, среди теней. Во мне не было ни ярости, ни сожаления. Только глухая тяжесть, вязкая, как болотная жижа. Раздражение смешивалось с чем-то, на что не хотелось смотреть в упор. Чем-то темным. Когда я уже начал думать, что всё это — пустая затея, в свете фонаря мелькнуло что-то светлое. Я замер. Сделал шаг, потом ещё один, медленно, словно подходил к чему-то, что могло исчезнуть, если дышать слишком громко. Это была она. Такая же, как первая: закопчённая, измазанная в грязи, с кровью из носа и ушей. Хрупкая, будто её можно было раздавить ладонью. Она лежала, не двигаясь, лицом в мох. Я присел рядом и проверил пульс девушки. Он был едва ощутимым, но всё же был. Она была жива. — Ну что ж, малая, умеешь удивлять, — пробормотал, осторожно поднимая её на руки. Она была лёгкой, словно пёрышко. Только холод её кожи напоминал мне, что это не сон, не иллюзия, всё это было реально. Возвращение заняло больше времени, чем я ожидал. Ноги путались, фонарь дрожал. В голове шумело — не от страха, нет, — от непонимания. Почему они остались? Почему не сгорели, как все остальные? Почему мне, чёрт возьми, надо было их увидеть? Когда я вернулся в лагерь, Челси уже закончила перевязки. Она сидела, поджав ноги, лениво крутя леденец между пальцами. Услышав шаги, обернулась — её брови взлетели вверх. — Так, значит, и вторая уцелела? — голос был спокойным, но под ним скрывалось напряжение. — Кажется, это правда, — кивнул, укладывая девочку рядом с её сестрой. — Час назад я бы поклялся, что это невозможно. Челси молчала. Она лишь наблюдала, как я проверял дыхание и пульс девочки. Результаты были те же: слабая, но живая. — Что будем делать? — начала, но я перебил её. — Мы не оставим их. Ни одну, — мой голос звучал хрипло, но уверенно. — Если судьба решила, что они выживут, пусть будет так. Я не собираюсь быть тем, кто добивает детей. Даже таких. Она закатила глаза, но без ехидства. Скорее, как будто задумалась. ащищаясь от моих слов. Затем пожала плечами: — Может, Лейн что-то придумает. У него есть люди, врачи, связи. Без помощи они не справятся. Имя Лейна вызвало у меня знакомую, неприятную волну. Внутри что-то ёкнуло. — Да… — выдохнул. — Девать их некуда. А он хотя бы сделает вид, что заботится. Мы начали собираться, спешно, но без паники. Всё было отработано: свернуть лагерь, спрятать следы, проверить оружие. Челси молча помогала нам, не язвя и не шутя. Просто работала. Мы подняли девочек на лошадей. Я взял одну, а она — другую. Их маленькие тела покачивались в такт движению. Каждое их дыхание — хрупкое, сбивчивое — резало мне душу. Не жалость, нет. Понимание. Они не должны были выжить, но они выжили — вопреки нашим планам и расчётам. По дороге мы почти не разговаривали. Лишь изредка переглядывались. Челси была сосредоточена, её лицо казалось закрытым, словно она снова надела свою маску. Я делал то же самое. Маски — проще, чем чувства. В какой-то момент я поймал себя на надежде. Что эти девочки выкарабкаются, что врачи помогут им, что это не будет очередным шагом вниз. Но потом я вспомнил: кошмары не исчезают. Они просто переодеваются. И один из них — всадник с девочкой на руках — ехал верхом, в седле. Я понимал, что возмездие неминуемо. И не за них, не за Хоффера. За себя. Но пока нужно было двигаться дальше, пока главной целью было выжить.

***

Тем временем на базе Ночного Рейда. Я сидела в своей комнате на полу, скрестив ноги. Передо мной на ткани лежал Мурасаме, его лезвие, как всегда, было опасно даже в состоянии покоя. Я аккуратно зажала рукоять левой рукой, достала хирургический зажим и кусочек мягкой ваты, пропитанной очищающим раствором. Запах был резким, с металлическими нотками — знакомым и успокаивающим. Работа началась. Каждое движение я отмеряла, поскольку нельзя было пораниться. Один порез — и моё сердце остановится. Это правило я выучила раньше, чем научилась спать спокойно. В комнате было тихо. Только скрип ткани и редкое дыхание нарушали тишину. После последней операции в Столице мне наконец дали передышку. Но мысли... Они не уходили. Особенно одна. Раст Холдейн. Недавно мне довелось услышать имя, которое вызвало у меня настороженность. Это был некий союзник, о котором Леоне отзывалась как о человеке, «возможно, не лишённом ума». Он казался мне слишком загадочным, слишком замкнутым и совершенно не похожим на нас. Я узнала о нём в тот день, когда возвращалась с задания, выполненного на окраине Империи. Мне предстояло устранить цель, связанную с поставками рабов из Западного Королевства. Работорговец, о котором шла речь, имел дом на окраине, куда привозили девушек — измученных, испуганных, одетых в лохмотья. Согласно полученной информации, сделка должна была состояться прямо в здании. Я заняла позицию на крыше и наблюдала за происходящим. В помещении находились девять человек, трое — снаружи. Всё шло по плану. Когда переговоры закончились, я положила руку на рукоять меча. В моей голове за долю секунды пронеслись мысли о выборе угла атаки, расчёте дистанции и движении воздуха. Согнув ногу, я оттолкнулась и легко приземлилась. Трое у входа даже не успели понять, что произошло. Мурасаме проскользнул мимо них, как ветер — тихо, холодно и смертельно. В здании началась суматоха, но она быстро улеглась. Один человек попытался открыть огонь, но не успел. Другие молили о пощаде, но у меня не было на это права. Я нашла ключи у главаря. Девушки начали кричать, плакать, улыбаться и благодарить меня. Я отвела их к месту эвакуации в лесу, где их уже ждали наши. Они спросили, как меня зовут. — Акаме, — ответила я. — Из Ночного Рейда. Мне было важно, чтобы люди знали: мы не призраки и не слухи. Мы настоящие. И мы боремся за них. Некоторые из них обняли меня. Это было странно, но они не оттолкнули меня и не боялись. Они уехали, а я вернулась на базу — уставшая, перепачканная и голодная. Снаружи раздался странный звук, похожий на пение скворца. Через мгновение я услышала шаги. Это была Леоне, и она пришла не одна. Из темноты вышла Леоне, как обычно, в своей небрежной манере. Рядом с ней был молодой человек, на первый взгляд совсем ещё юноша, лет восемнадцати или девятнадцати. Он был худощав, среднего роста, с короткими каштановыми волосами. Его одежда была простой, а обувь выглядела необычно. Было ясно, что он не местный житель. — Кто это с тобой, Леоне? — спросила, выходя из тени. — О, Акаме! Ты уже вернулась? — Леоне, как обычно, заметила меня только в последний момент. — Этого мальчишку зовут Раст. Тогда это имя ничего для меня не значило. Но уже тогда что-то в нём привлекло моё внимание. Не одежда, не возраст, не манеры — его взгляд. Он смотрел иначе. Слишком пристально, словно знал больше, чем должен был. В нём было что-то загадочное. Он присоединился к нашей группе совсем недавно, но уже успел привлечь внимание всех. Не столько своими навыками, хотя их у него и не было, сколько своей необычностью. В мире, где все были напряжены и готовы к борьбе, Раст казался островком спокойствия.  — Миссия выполнена. Можно ли ему доверять? — мой голос был спокоен, но в каждом слове чувствовалось испытание. Я не скрывала, что оцениваю его. Если Леоне привела его сюда, он может быть с нами. А может быть… лишь временно. Лишь до тех пор, пока не выяснится, что ему нужно на самом деле. Пока я перебирала в голове возможные варианты, заговорил парень — Раст. Его голос был спокойным, чуть глухим, с хрипотцой. — Доверять — вопрос времени. А вот насчёт умений… это вы скоро сами увидите. Ответ был неожиданным. Для кого-то с его внешностью — слишком самоуверенно. Но, похоже, он не играл. Он говорил так, будто проверял нас, а не наоборот. Я сделала шаг вперёд и встала ближе. Мне хотелось услышать ответ на главный вопрос. Почему — не знала. Инстинкт, наверное. Или просто подозрение. Он явно напрягся при виде меня. Я отметила это автоматически: дыхание сбилось, зрачки расширились, плечи чуть подались вперёд. Он будто знал, кто я. — Ты готов присоединиться к Ночному Рейду? — спросила его без лишних церемоний. Он почти сразу кивнул, не отводя взгляда: — Вполне. Мы стояли и смотрели друг на друга, может быть, минуту или меньше. Этого времени хватило, чтобы понять: этот человек — не просто солдат. В нём чувствовалось что-то… сломанное. Или, наоборот, слишком хорошо собранное. Тишину прервала Босс: — Кто шумит? Это ты, Леоне? И кто этот парень? Надженда, как всегда, говорила прямо, без лишних церемоний. Из их разговора я узнала больше. Раст прибыл недавно и не просто так. По слухам, он появился здесь не через обычные каналы и не совсем как наёмник. Упоминалась повозка, какая-то техника… Возможно, из далёких земель. Может быть, это транспорт из другой цивилизации. Или из другой… реальности? Это звучало абсурдно. Но… Я верю в странные вещи. Я видела слишком много. Леоне рассказала мне о его манере говорить и о том, как он действует. В его ауре ощущалась тревога и нестабильность, а также что-то тёмное и серое, словно пепел от неугасимого пожара. Я всё это чувствовала. И просто молчала. Надженда снова напомнила о себе, выводя меня из раздумий: — Опасность — это наш язык. Пусть пока отдыхает. Утром посмотрим, что он из себя представляет. Я кивнула. Пусть. Но я уже знала: за ним придётся следить внимательно. Я сидела у костра, наблюдая, как пламя облизало сухие ветки, потрескивая в холодной ночи. Воздух был чистым, свежим, с лёгким запахом дыма и хвои — он бодрил лучше чая. Мы выбрались с базы, просто чтобы немного выдохнуть. Иногда Надженда устраивала такие вылазки: один вечер без приказов, без тренировок, без крови. Раст сидел чуть поодаль, молча подкладывая хворост. Лицо его было скрыто в полумраке, только отблески пламени подсвечивали скулы, глаза и сжатые губы. Он был спокоен. Не ленивый — именно спокойный. Ни одного лишнего жеста, ни одного словца. Просто делал своё дело. — Что ты о нём думаешь? — тихо спросила я у Майн. Она сидела рядом, на корточках, и жевала жареную картошку с видом человека, которому всё надоело, но он ещё держится. Она подняла глаза, чуть склонив голову. Медленно. Не спеша. — Слишком странный, — буркнула. — Слишком… невозмутимый. Как будто вокруг него нет мира. Или есть, но другой. Я кивнула. Это чувство было у меня с самого начала. И это пугало. — Сказал, что ему нечего рассказать о себе. Ага. Как будто мы тут родословные друг другу расписываем, — продолжила Майн, откусывая картошку. — Но с него не соскользнуть. Этот тип что-то прячет. Я это чувствую. Она всегда чувствовала. Упрямая, язвительная, но наблюдательная до ужаса. В этот момент он поднял голову. Посмотрел прямо на нас. Его взгляд — спокойный, но внимательный. В нём не было вызова. Просто факт: он видел, что мы за ним следим. Потом — лёгкая усмешка. Почти тень улыбки, но в ней было больше жизни, чем я привыкла видеть на его лице. — Всё в порядке? — спросил он. Голос тихий, но с хрипотцой, и уверенность в нём была… правильная. Без позёрства. Он встал, потянулся, подошёл к нам. Челка закрывала один глаз, на ремне покачивался фляжка с вином. Ни в чём не торопился. — А ты что, не видишь? — Майн прищурилась, уставившись на него. — Или тебе так интересно узнать, о чём девочки сплетничают? Он хмыкнул, опуская взгляд. — Думал, ты будешь рада, если я проявлю заботу, — пожал плечами. — Но, видимо, ты из тех, кого лучше не беспокоить. — Ха. И это всё, что ты понял о чувствах девушки? — фыркнула Майн, поправляя повязку на руке. — Ты не поверишь, — сказал он, наливая вино в два жестяных стакана, — Но мне не чуждо быть полезным. Даже если это просто вино. — Хмпф. Ну, за вино спасибо, — пробурчала Майн, принимая стакан. Я тоже приняла свой, кивнув благодарно. — Благодарю, — сказала я. Вкус был терпким, с запахом металла. Но приятным. Сзади послышался голос Лаббока: — Эй, Раст! Чего флиртуешь там, иди к нам! Булат уже разминается, будет канат! У тебя нет шансов! Раст покосился на нас, выдохнул носом. — Ничего я не флиртую. Просто проявляю тактичную вежливость, — отозвался и направился к остальным. — Булат, если мы в одной команде — считай, победа у нас в кармане. — Фиг тебе! Мы с Лаббоком уже в паре, — отрезал Булат. — Ты с Тацуми. — Команда неудачников, — захохотал Лаббок. — Но, может, повеселите публику. — Эй! — возмутился Тацуми, хватаясь за канат. — Мы вас ещё удивим! Я наблюдала, как они готовятся. Булат стоял, как скала. Тацуми — заведённый, словно всё это был настоящий бой. Раст разминает плечи, бросая взгляды на соперников. Уверенный, но не резкий. Он не шутил, не показывал зубы, но всё в его позе говорило — он не проиграет. Майн хмыкнула: — Ставлю на Булата. — А я на Раста, — сказала Леоне, вытягиваясь на пледе. — Люблю ставки на тёмных лошадок. — Я просто хочу, чтобы никто не сломал себе спину, — пробормотала Шелли. — И чтобы не забыли потом прибрать за собой, — добавила Надженда, присев на бревно с кружкой кофе. Канат натянули. Игра началась. А я всё смотрела на Раста. Он тянул, вгрызался в землю кабаньими шагами, рвал этот канат с яростью. Не дикий. Но будто гнал что-то из себя — злость, память, страх. И на миг я подумала: он не просто чудик. Из мыслей меня вывел скрип двери в мою комнату. На пороге стояла Босс. — Засиделась, Акаме? — В её голосе звучала привычная хрипотца, ироничная, но спокойная. — Ты даже не заметила, как я вошла. Я подняла глаза и увидела всё тот же силуэт: чёрный костюм, короткие серебристые волосы, повязка на глазу и металлическая рука. Она стояла неподвижно, как скала, излучая уверенность, которая была самой сутью этой женщины. — Просто задумалась, — коротко ответила я, продолжая держать ватку над Мурасаме. Повисла пауза. — Как там… Раст? Надженда слегка приподняла бровь, словно ждала этого вопроса. Затем кивнула. — Пришло сообщение от его напарника. Они на связи, работают над задачей. Краб жив, цел и с настроением, как всегда, через край, — она хмыкнула. — Так что пока не сдох, как ни странно. Я кивнула. Облегчения не было, как и беспокойства. Просто констатация факта. Но внутри что-то всё же отпустило. — Хорошо, — произнесла я тихо. — И ещё. Зайди ко мне в кабинет через десять минут, — добавила она, разворачиваясь. — Мне нужен отчёт по твоему последнему заданию. Доклад, краткий и без излишней поэтики. Ты же знаешь, как я это люблю. — Поняла, — коротко ответила я. Не дожидаясь больше слов, босс вышла. Я осталась одна, и мир снова погрузился в тишину. Мурасаме лежал в ножнах — чистый, отполированный, сверкающий. Я закончила. Где-то далеко от нас Раст был жив. И это почему-то значило для меня больше, чем следовало бы.

***

Мы ехали в полном молчании, словно пытаясь укрыться от всех своих мыслей в спасительном забытьи. Я, Челси и две измученные девочки — это безмолвие было громче, чем стук копыт по грязи. Когда перед нами возникли ворота поместья Лейна, я не испытал ни облегчения, ни раздражения. Просто осознание того, что мы наконец-то достигли цели. Стража узнала нас сразу, без лишних вопросов и подозрений. Как будто им заранее был предоставлен список, кого пропускать, а в кого — стрелять. Двор спал, собаки молчали, воздух был тяжёлым и влажным. В этом безмолвии ощущалось что-то зловещее, как перед грозой, которая вот-вот разразится. У ворот нас уже ждал Лейн. Он стоял, скрестив руки, словно уже знал, кого мы привезли, сколько их и в каком они состоянии. Его лицо не выражало никаких эмоций — слишком никаких. — Вижу, вы не с пустыми руками, — произнёс он без улыбки. Я спрыгнул с лошади, ощущая, как тело натянуто, словно канат. Осторожно снял девочку с седла, держа её так осторожно, будто она была не ребёнком, а миной. Челси повторила мои действия, не глядя на меня. Взгляд Лейна обратился к ним, и я заметил в нём нечто необычное. Не страх, не удивление, а нежелание. Он не был рад видеть наших пассажирок, девочек, и тому, что они живы. Я понял это сразу. Его губы не дрогнули, он медленно кивнул — слишком медленно, слишком осторожно. Его глаза были внимательны, как у опытного офицера на параде, который ищет недостатки в строю. Только теперь этим недостатком был я. — К лекарю. Сейчас же, — обратился к слугам. Те подчинились без вопросов, без паники. Я заметил, как один из них переглянулся с другим, прежде чем взять девочку у меня из рук. И это был взгляд людей, которые знали, кто это такие. Пока девочек уносили, Лейн, обернувшись ко мне, спросил: — Что, чёрт возьми, там произошло? Я понимал, что это вопрос-ловушка. Не обвинение или допрос, а просто способ узнать, насколько мои слова соответствуют его ожиданиям. Я пожал плечами: — Взрыв котла. Старый дом, изношенные трубы, искра — остальное ты можешь додумать сам. Он кивнул, словно услышав именно то, что хотел. Или, возможно, он уже знал ответ и ждал, что я выберу именно его. — Странно, — заметил почти небрежно. — Всё выглядело… слишком аккуратно. Словно вы не просто выполнили задание, а инсценировали бедствие. — Ты же хотел, чтобы они все умерли, не так ли? — пронеслось у меня в голове, но я промолчал. Даже не шелохнулся. Рядом со мной Челси тоже хранила молчание. Она стояла чуть позади меня, взгляд её был отстранённым, но внимательным. Как будто она взвешивала, стоит ли вступать в диалог или пусть этот театр доиграется без неё. — Хорошо, — произнес Лейн. — Не буду вас пытать. Пусть будет так. На бумаге — несчастный случай. А вы — призраки. Он слабо улыбнулся, и эта улыбка была такой, от которой хочется проверить, не залез ли кто-то к тебе в карман. Мы вошли во дворец, но я чувствовал, что за нами следят. Может быть, не глазами, а чем-то другим. Местные слуги были слишком молчаливы. Стража — слишком незаметна. Всё вокруг — стерильно вежливо. Притворно ровно. Это не было место для случайностей. Я вспомнил, как мы убрали фон Кестнера. Как Челси превратилась в служанку, а затем, во время побега, — в стражника, чуть не доведя меня до инфаркта. Теперь — Хоффер. Только с огнем. С разрушением. С детьми. Я ощущал, как внутри меня медленно зарождается беспокойство. Что-то было не так. Лейн вёл себя слишком идеально для наместника. В Империи за такое поведение тебя бы уже давно сместили с поста. Улыбки, доброта, готовность помочь — в этом мире добряки долго не живут, особенно при власти. Но Лейн не только живёт, но и процветает. Он знает слишком много. И главное — он всегда кажется на шаг впереди тебя. — Ты опять за своё, — пробормотала рядом Челси. Я обернулся. Она смотрела на меня не раздражённо, а настороженно. Прищурившись, как хищник, готовый к прыжку. Леденец в уголке её губ был словно приманка. Волосы были растрёпаны, как после урагана. На лице виднелась лёгкая тень усталости, как шрам на закате. Но голос её был знакомым и резким, как бич, рассекающий тишину. — У тебя опять глаза, как у человека, который раскладывает чужие кости по полочкам, — добавила она. — Просто думаю, — ответил я, пытаясь скрыть своё напряжение. — О чём? Я долго и молча смотрел на неё, словно пытался найти ответы в бездонной глубине её глаз. Затем я произнёс: — Обсудим это, но не здесь. Здесь слишком много глаз и ушей. Это место похоже на рыбацкий пруд, где каждая тень может стать сетью, а каждый шорох — наживкой. Я проснулся сам, что уже было странно. Не было слышно сладкоголосого «вставай, трупик» с ноткой утреннего леденца. Ни подушки в лицо, ни громких шагов по комнате, ни характерного шуршания юбки. Всё было тихо и пусто. Челси отсутствовала. Я на минуту задержался в кровати, глядя в потолок, как в небо над окопом. Он был слишком белым и чистым, и мне не верилось, что он не рухнет. Такое уже случалось. Я встал, умылся. Полубритва встретила меня, как старая знакомая — порезала, но без ненависти. Я уже не жаловался. Кто в этом мире вообще жалуется на то, что кровь — своя? Я собрался, оделся и проверил кобуру. Всё было на месте. Выходя из комнаты, я не удивился, когда прямо у двери увидел Каллиаса. Этот человек, казалось, всегда знал, где я окажусь. Он не просто работал секретарём, а играл в шахматы с каждым нашим шагом. Как всегда, он выглядел безупречно: чёрный костюм, безупречный галстук, фиолетовые глаза — холодные, но вежливые. В его взгляде не было ничего личного, но и ничего пустого. — Доброе утро, Раст, — сказал он с лёгким поклоном. — Его светлость просит вас зайти. Возникло новое задание. — У него что, бессонница? — буркнул, глядя ему в глаза. Он ничего не ответил. Просто дождался, пока я закрою дверь и пойду рядом. — Как Челси? — спросил я, больше чтобы посмотреть на его реакцию, чем из любопытства. — Она уже покинула комнату. Вероятно, завтракает. — Вы всегда были наблюдательным, Каллиас. — Стараюсь. Это часть работы. Мы шли по коридору — гулкие шаги по полированному полу. Всё здесь было словно нарисовано: ровные углы, идеальные пропорции, отсутствие пыли. Это здание кричало о порядке — вежливо, но требовательно. А я... Я всегда лучше чувствовал себя в местах, где стены облуплены, а пол скрипит. Там люди честнее. Или хотя бы тупее. — Третья цель, значит, — сказал я негромко. — Именно. Задание поступило буквально этой ночью. Его светлость предпочёл бы объяснить его лично. Это более деликатный случай. — То есть опять не просто «вынеси гниду и уйди в тень»? Каллиас чуть улыбнулся уголком рта. Почти по-человечески. — Мы работаем с людьми. У них, как правило, есть нюансы. Но, боюсь, подробности — только в кабинете. Я кивнул. Плевать. Всё равно он бы не сказал. Он и так сказал слишком много, по его меркам. Мы остановились у тяжёлой двери с вычурной бронзовой ручкой. Всё выглядело чинно. По-имперски. И только в одном зеркале в холле я на секунду увидел отражение Каллиаса. Не его лицо, нет. Спину. И она была... напряжённой. Чуть, но достаточно, чтобы я заметил. Он не был просто секретарём, подающим кофе. Он тоже что-то скрывает. — Прошу, — сказал он, открывая дверь. Дверь в кабинет Лейна закрылась за мной с тихим щелчком. Пахло бумагой, воском и каким-то неуловимым дорогим духом, который был слишком чист для этой страны. Он сидел за массивным столом, заваленным бумагами, аккуратно перекладывал одну из них на другую, как будто от этого зависела жизнь кого-то в сотнях километров отсюда. А может, и зависела. Его лицо, как всегда, ровное — приветливое, но вежливое. Слишком вежливое, чтобы быть искренним. На противоположной стороне, удобно развалившись на кожаном кресле, как будто это был не кабинет чиновника, а веранда на вилле, сидела Челси. Нога за ногу, леденец во рту, руки закинуты за голову, будто сейчас она скажет: «Где мой коктейль и зачем вы все такие серьёзные?» Увидев меня, она моментально оживилась: — Ого, ты проснулся. Чудеса всё-таки случаются. Я уж думала, ты там отлежал себе спину и совесть одновременно. Я даже не удивился. Это Челси. Она могла подшутить над казнью, и всё равно это звучало как часть её шарма. — Ну, ты знаешь, — протянул я. — Когда не просыпаешься от леденцового хруста в черепной коробке, организм сам начинает вспоминать, как это — просыпаться. Биология, говорят, штука живучая. Она щелкнула леденцом, улыбнувшись с оттенком победы. Я подошел ближе и взглянул на Лейна, потом на нее. Мимолетная мысль, как щепка, застряла в мозгу. — Ты, я смотрю, прям уютно тут устроилась, — усмехнулся я. — Прямо как дома. Прямо как… у старого друга. Или, быть может, у старой любви? В голосе — ядовитая ленца, а в глазах — холодный металл. Лейн поднял бровь. Челси вздрогнула. Смешно, как мгновенно на ее лице леденец сменился на «что ты только что сказал, мразь?» — Серьёзно, Челс. Такой уровень комфорта и расслабленности рядом с Лейном? Учитывая, что он женат на вашей общей подруге. Надеюсь, она в курсе, что ты тут расползаешься по креслам, как в своей спальне. Лейн коротко, сдержанно кашлянул, и даже улыбнулся, прикрыв рот рукой — дипломатично, но глаза его блеснули. Челси же выпрямилась, как кошка, которой на хвост наступили. — Ты — мудак, — коротко сообщила она. — Причём не просто мудак, а мудак с премией. — Приятно, что ты обратила внимание, — сказал я с улыбкой. — Я, видишь ли, стараюсь изо всех сил. Лейн, как и ожидалось, отреагировал с мягкой усмешкой и приглушённым смехом: — Рад, что вы снова… синхронизировались. Приятно видеть вашу… профессиональную химию. Я шагнул вперёд и прислонился к подоконнику. — А девочки? Его лицо мгновенно стало серьёзным. — Пока без сознания. Обе в тяжёлом, но стабильном состоянии. Лекари делают всё возможное. Если бы вы привезли их чуть позже, они бы не выжили. — Понятно, — буркнул я. Внутри что-то дёрнулось, но я, как обычно, это подавил. — Перехожу к делу, — продолжил Лейн, возвращаясь к бумагам. — У нас новая цель. Срочная. Времени мало. Он протянул мне тонкий аккуратный конверт, из которого выглядывала карточка. — Генрих Дёрншталь, — произнёс он. — Официально — педагог, благотворитель, меценат. Один из тех, кто продвигает программу "Новых Граждан Империи". В реальности — куратор и архитектор проекта по подготовке детей-сирот в шпионов и убийц. Промывка мозгов, психологическая сломка, рабская дисциплина. Экспорт боевой машины — буквально. Я взглянул на фотокарточку. Старик с благородным лицом, добродушной улыбкой и глазами, которые знали, как ломать людей. — Прекрасно, — хмыкнул я. — Сначала один убивал ради спорта, второй пускал людей на жир. Теперь — тот, кто ломает детей. Что дальше, Лейн? Тот, кто продаёт детские органы с утренним кофе? — Я бы хотел, чтобы это был сарказм, — тихо ответил он. — Где он? — Город Хейнц, на стыке провинций. Один из лагерей расположился на окраине, прикрыт под учебный центр для «одарённых». Он там с инспекцией. У вас — неделя. Путь займёт сутки, если вы выдвинетесь сейчас. — Значит, снова в дорогу, — кивнул я, пряча карту за пазуху. — Без отдыха, без пафоса. В лучших традициях. — Это работа, — спокойно заметил Лейн. — И вы с Челси справляетесь с ней… впечатляюще. Я поймал его взгляд. Он всё ещё был вежлив. Всё ещё идеален. Слишком идеален. И я знал, что он что-то не договаривает. Но сейчас — не время. Не место. Челси встала, громко потянулась. — Ну что, подрывник, тряхнем стариной? — Только если ты не уснёшь в седле, — бросил я через плечо. — Не хотелось бы нести тебя на себе как моральную ношу. — Ха-ха. Осторожнее, а то я подменю тебе чай на слабительное в пути. Лейн покачал головой, усмехаясь. В этой усмешке было что-то слишком… удобное. Мы готовились в путь. Солнце пробивалось сквозь облака, когда я вышел во двор с сумками на седле. Спина ныла после вчерашней скачки, но жаловаться — не в моём стиле. В этом мире слабость — это билет в яму. Я затягивал ремни, когда услышал шаги. Медленные, ленивые, вызывающие. Как будто человек идёт не на задание, а на рынок. Но наши походы за фруктами обычно заканчиваются кровью и телами. — О, ты уже почти готов, — протянула Челси, приближаясь. Её голос, как всегда, был тягучим, с иголками под кожей. — Неужели ты наконец освоил ремни и пряжки Впечатляюще. Правда, я думала, что ты потратишь на это ещё час… или два. Я бросил на неё короткий взгляд, сдержанный, как будто смотрел на кошку, которая вот-вот уронит вазу. — Просто я не трачу время на подбор юбки, которая лучше развевается на ветру, — буркнул я. — Не все могут позволить себе миссии в стиле «смерть с подиума». Она слегка прищурилась, и леденец издал характерный щелчок. — Ну знаешь, я хотя бы отвлекаю врагов эстетикой. В отличие от тебя — ты отвлекаешь только своим лицом. Причём в плохом смысле. — Зато никто не остаётся в живых, чтобы пожаловаться, — возразил я. — В этом и есть суть стратегии. — Вот это да! Уничтожить всё живое и несъедобное. Как благородно! Мы оседлали лошадей, словно ничего не случилось. Однако я продолжал наблюдать за ней краем глаза. Что-то изменилось. С появлением детей. Она стала… тише. Не молчаливая — нет, Челси никогда не бывает молчаливой. Скорее — паузы между словами стали длиннее. Ирония не ушла, но осталась в пределах. Раньше она бы закатила сцену, плясала на нервах. Теперь же — лишь легкая усмешка да прежняя неспешная походка. Она справилась с этим и не упрекнула меня, когда вернулась к Лейну. Что, чёрт побери, пугало сильнее, чем если бы она закатила истерику снова. — Как спалось? — спросил между делом, не глядя. — Без снов, — ответила просто. — А у тебя? — Без сна. — Ну, тебе не привыкать. — Мне вообще ни к чему не привыкать. Каждый раз — как первый. Каждый раз — как последний. Она кивнула, и мы оседлали лошадей почти одновременно. Синхронность — не запланированная, но выученная. Как рефлекс. — Ну что, мистер «Суровый убийца», — усмехнулась Челси. — Повезёшь меня в бой? Надеюсь, без взрывов в этот раз? Я бы хотела сохранить прическу. — Не обещаю. Но если что — похороним тебя с бабочкой на голове. В гробу с подиумной подсветкой. — Раст… — её голос стал медовым, как перед тем, как кого-то ударить. — Знаешь, почему тебя до сих пор не прирезали во сне? — Потому что ты не умеешь шить подушки? — Потому что я надеюсь, что однажды ты скажешь что-то нормальное. Пока не получается — но я человек терпеливый. — Так оно и есть. Особенно когда ты пытаешься осуществить манипуляции с использованием иглы в моей области моей спины, — отметил с легкой иронией.— Истинный образец выдержки. Челси молча покачала головой, и мы направились к воротам. Прислуга открыла их без лишних слов. Всё было готово. Всё кажется идеальным, но такое чувство, что за гладкостью может скрываться угроза. Я глянул назад — на здание, где всё ещё лежали те девчонки. Я бы слукавил, если бы сказал, что мне всё равно. — Надеюсь, они выживут, — бросила Челси, будто прочитав мои мысли. — Они… ведь дети. Я ничего не сказал. Да и что я мог сказать? Пожелать, чтоб они выжили, после того как своими руками их чуть не угробил? Я не имею на это права. Теперь уж точно нет. Она смотрела на меня, погружённая в свои мысли. Её взгляд был полон непонимания: она не знала, о чём я размышляю. Мы молча ехали. Впереди — дорога, ведущая к новой цели.

***

Сутки в седле превращают человека в хромую кучу боли и мата. Лошадь, конечно, благородное животное, но после двадцати часов тряски твоя задница начинает философствовать: задаёт вопросы о смысле жизни и проклинает всё, что движется. Даже траву под копытами. Мы сделали один привал — короткий, как прощание перед расстрелом. Поели что-то условно съедобное, напились воды из источника, и снова — в седло. Челси ныла, как будто ей в сапог камней насыпали, но по-своему — с леденцом в зубах и жалобами на тему: «Если мои ноги отвалятся, ты их потом носить будешь, понял, подрывник?» Я фыркнул. — Максимум, что я понесу, — это твою жалобу к богу. Если он, конечно, существует. К городу мы прибыли ближе к закату. Хейнц встретил нас без фанфар и без интереса. Место… никакое. Ни красоты, ни уродства. Ни запаха свежей выпечки, ни вони помойки. Просто город. С лицом чиновника и запахом посредственности. Узкие улочки, покатые крыши, немного стражи у перекрёстков. Торговцы вели вялые торги, разнося по воздуху ароматы душистых трав и пота. Обычный муравейник, где каждый стремится показать свою значимость, хотя на самом деле просто ждёт конца дня. — Очаровательно, — протянула Челси, слезая с лошади и потягиваясь. — Прямо чувствую, как меня начинает душить серость. — Может, это твой жилет, а не серость, — буркнул я, подтягивая поводья. Она вскинула бровь, прикусила леденец — с тем самым звуком, как будто сейчас воткнёт его мне в глаз. — Сказал человек, чья харизма уступает печной золе. Мне вот что интересно. — посмотрела она на меня изучающим взглядом. — Тебя хоть когда-нибудь девушки звали на свидание? — Да. Но они потом исчезали, — ответил я. — Некоторые — буквально. Челси только закатила глаза. Я, впрочем, знал, что попал. У неё был свой стиль реагировать на удары — чуть театрально, чуть по-кошачьи. Но по-настоящему задевают её только вещи, которые не проговариваются вслух. Прошли мимо площади. Ни на доске «героями провинции», ни на стенде с «разыскиваемыми» наших лиц не было. Кроме Надженды, Акаме и Булата с менее вызывающим причесоном. — Значит, пока гуляем свободно, — сказал я. — Ну да. В кои-то веки можно пройти по улице, не думая, с какой крыши в тебя плюнет ассасин, — хмыкнула Челси. — Грех не насладиться. — Да, особенно учитывая, что вон тот парень у мясной лавки косится на нас третий раз за минуту. Она мгновенно повернула голову, но лениво, как будто просто рассматривала витрину. — Не люблю, когда ты прав, — пробормотала она. — Придётся смириться. Это происходит часто. — Самообман — тоже. Прошлись по рынку. Купили лепёшек, трав для чая, флягу — она куда-то делась ночью, и никто не признался. Вели себя как обычные проезжие. Челси даже флиртовала с торговцем тканями, выпросив скидку, а потом, проходя мимо меня, прошептала: — Учись, подрывник. Это называется харизма, а не твоя “методика молчания, пока люди сами дохнут от неловкости”. Я буркнул что-то про «воспитание в суровой реальности», но суть была в другом. Я чувствовал это. Кто-то шёл за нами. Не впрямую, не топорно. Без спешки. Но шёл. — Раст, — подала голос Челси, отрываясь от витрины с какими-то украшениями. — Ты опять мыслями где-то в болоте? Я глянул на неё. — Извини. Просто хотел убедиться в одной вещи. — Опять твоя тревожная интуиция? Или просто увидел слишком весёлое лицо и заподозрил подвох? — Пока ничего конкретного. Просто… слишком тихо. И слишком гладко. Она кивнула. Серьёзно. Без подкола. — Ладно. Но если кто-то вылезет — кричи. Я сэкономлю на распознавании врага. — Конечно, — сказал я. — В этот раз даже не буду дожидаться, пока ты высмеешь мой план. — О, ты ещё и план составишь? Это неожиданно. Я думала, ты работаешь по системе «бах-бах и что-то вышло». — Иногда «бах-бах» — это оптимальное решение. Особенно когда тебя хотят лишить жизни.

***

Трактир постепенно наполнялся шумом. Люди ели, пили, шумели по-настоящему, без фальши. Приятно было видеть, что у кого-то в этом мире ещё есть силы на обычную жизнь. Челси ушла к стойке узнать про комнаты. Её походка, как всегда, чуть ленивая, чуть нарочитая, как будто она не искала ночлег, а выбирала, где устроить премьеру. Я остался за столиком. Дожидался. Делал вид, что расслабляюсь. Делал вид, что пью ради вкуса, а не чтобы смазать шарниры внутри. Пиво было… терпимое. Землистый привкус, немного сухой хмель — без понтов. Как, наверное, сама жизнь в этом городе: на вкус — не фонтан, но живёшь. И не умираешь. Уже неплохо. Ко мне подсел кто-то. Тихо. Слишком мягко для местных. Я не посмотрел сразу. Просто глотнул ещё и поставил кружку. Потом повернулся. Парень лет 16-17 на вид. Тощий, кожа на скулах как натянутая ткань. Глаза серые, тревожные. Волосы тёмные, зачёсаны назад не по моде, а потому что так удобнее работать. Одет бедно, но аккуратно. Пахнет мылом и улицей. Лицо — с отёчностью на скуле. Неделя, не больше, как получил по зубам. Он вздохнул и выдал: — Знаю, вы тут не случайно. Ни вы, ни девушка с леденцом. Видно сразу. Вы не торгуете. Не просите. Не ищете. Смотрите как те, кто что-то уже понял. — А ты, значит, у нас местный психолог? — спросил, не торопясь. Он усмехнулся. Горько. Без злости. — Меня зовут Трой. Я живу с младшим братом, Арелем. Родителей давно нет. Тиф. Мы с ним как-то выкарабкались. Два года всё вроде шло. Я работал на складе, он учился в церковной школе. Голос стал ровным. Без попытки давить. Просто — факты. — Два месяца назад пришли вербовщики. Из центра подготовки. От Дёрншталя. Забирали сирот. «Патриотическая программа», говорят. Взяли пятерых. Арель — один из них. Я пытался вернуть его. Пошёл туда. Потом второй раз. После третьего раза мне разбили лицо и сказали, что если ещё раз появлюсь — выкинут в канаву. Сначала меня. Потом его. Мы молча смотрели друг на друга, как два человека, которые не знают, с кем именно сейчас разговаривают, но чувствуют — лучше этой возможности больше не будет. — Почему пришёл именно ко мне? — спросил я. — Я понял, что сам ничего не смогу. Но потом увидел вас… вашу напарницу. Как она смотрела на местных. Как стояла. Это точно не взгляд путника. Он посмотрел мне в глаза. — Вы можете помочь. Я знаю. Я не прошу бесплатно. У меня есть немного денег, и… есть где переночевать. Я всё расскажу. Как устроен центр, кто туда ходит, кто охраняет. Я поставил кружку. — Мы обсудим это. Но не здесь. Глаза, уши, лишние языки. Понимаешь? — Понял, — кивнул он. — Тогда пойдёмте со мной. Места в квартире хватит. — Гостеприимный ты, — буркнул я. — Не боишься, что мы тебе что-нибудь сломаем в случае чего? — Уже всё сломано. Осталось только либо молчать, либо делать. В этом месте я уважительно кивнул. Честно — мало кто в его возрасте умеет не разыгрывать драму, а просто говорить. Я махнул Челси, которая как раз вернулась от стойки. — Отмени бронь. У нас... новое место для ночлега. — Ты что, зацепил кого-то? — протянула она, скрещивая руки. Хмыкнул, представляя в голове такую картину. — Нет. Один человек предложил нам приют на ночь. — Надеюсь, там хотя бы не воняет мёртвыми крысами? — Как знать. Она фыркнула, взглянула на парня, потом на меня. Её взгляд был холодным, прицельным. Потом она пожала плечами. — Ну, веди нас, юный благодетель. Только предупреждаю: я ем много, сплю долго и комаров не люблю. — У меня москитная сетка, — спокойно сказал Трой. Он пошёл вперёд, а мы за ним. Дом Троя был двухэтажный, старый, с облупленной штукатуркой и кривыми ступеньками, которые скрипели под ногами так, как будто у них были претензии к каждому входящему. На втором этаже пахло жареным луком, сыростью и жизнью — той самой, которую ты в Столице больше не найдёшь даже за взятку. Трой ловко открыл дверь — простая щеколда без лишних церемоний — и жестом пригласил нас внутрь. Квартира — три комнаты и крошечная кухня. Бедно, но аккуратно. Всё на своих местах. Только кое-где на стенах видно — кто-то бился о них кулаком. Или головой. Эмоции, которым негде было выйти, так и остаются в трещинах. Я огляделся. Ничего подозрительного. Но привычка заставила ещё раз машинально проверить окна, углы, возможные точки захода. Лучше паранойя, чем посмертная записка. Челси тем временем устроилась с характерной грацией на ближайшем стуле. — Ну ничего себе, — протянула, оглядывая помещение. — А я-то считала, что в моём детстве у меня была маленькая комната. Я фыркнул: — У тебя и сейчас в голове комнатка небольшая. Со сквозняком. — О, как тонко, — улыбнулась она лениво. — Прямо бальзам на мои уши. И всё равно ты первый в очереди будешь, если я когда-нибудь стану выдавать премии за чувство юмора на уровне дохлого барсука. Я уселся напротив, положил шляпу на стол и наконец повернулся к Трою. Тот уже плеснул всем нам воды в старые глиняные кружки и сел, не дёргаясь, не ерзая. Мальчишка держался спокойно. — Ладно, — сказал, потянувшись. — Давай без танцев с бубнами. Мы — Раст и Челси. Всё, что тебе надо знать. Челси театрально склонила голову: — Приятно познакомиться, потерянная душа. Надеюсь, ты умеешь держать язык за зубами лучше, чем некоторые. — Умею, — коротко кивнул Трой. Я откинулся на спинку стула, сцепив пальцы. — Говори. Мы слушаем. Трой переглянулся с нами — короткий взгляд: “готовы?” — и начал. — Дерншталь прибыл сегодня утром, — начал он спокойно. — С шумом, с людьми. Утром весь рынок гудел, как улей. Его караван остановился прямо у центральной площади. Лошади, фургоны, знамёна. И... эти люди. — Какие люди? — спросил я. — Охрана. Не обычная стража. Эти другие. Идут строем, молчат. Глаза — стеклянные. Никаких разговоров с местными. Только сигналы руками и кивки. Я поймал взгляд Челси. Она подняла бровь. — Имперская гвардия, — произнесла она. — Похоже. — Уверена? — спросил я. Она пожала плечами. — Обычных охранников так не натаскивают. Это либо гвардия, либо какие-то элитные придворные псы. Возможно, смесь и того, и другого. Трой наклонился вперёд. — Говорят, что Дерншталь приехал не только с проверкой лагеря. Мол, после недавних… происшествий в провинции решили перестраховаться. Я прищурился. — Происшествия? Он кивнул. — Да. Слухи про двух аристократов. Один — фон Кестнер. Говорят, его нашли мёртвым у себя в кабинете. Никто толком не понял как. Говорят, тихо. Без следов. Я мельком посмотрел на Челси. Она невозмутимо изучала свой леденец, словно размышляя, с какой стороны его удобнее откусить. — Второй — Декарт Хоффер. Его поместье взорвалось. Погиб сам и почти вся прислуга. — Котёл, наверное, — фальшиво удивилась Челси, щёлкнув пальцем по столу. — Такое бывает, если плохо топить. Ужасная небрежность. — Страшное дело, — добавил я в тон, склонив голову. Трой смотрел на нас с лёгкой искрой сомнения в глазах. Но не задавал вопросов. Умный пацан. Не надо задавать вопросы, на которые можешь получить ответ, от которого тебя стошнит. — Стража, — продолжил он, — теперь время от времени рыщет по улицам. Обыски, проверки документов. Ищут кого-то. Не знаю, кого именно, но похоже — не местных. — Насчёт центра подготовки, — сказал я, перекатывая кружку в руках. — Что ещё? Трой выдохнул. — Систему они сменили. Теперь детей держат не в главном здании, а в западном флигеле. Там раньше была библиотека. Здание проще оборонять. Меньше окон, толстые стены. Переход только один. Я кивнул. Всё запоминал. Пока без планов. Пока только факты. Планы строят на живом материале, а не на слухах. Трой замолчал, как будто колебался. Потом заговорил тише, но твёрдо: — Есть ещё кое-что. Не ради денег. Не ради сделки. Просто... если вы действительно собираетесь идти туда... — он замялся на долю секунды, потом выдавил: — Если мой брат... Арель... ещё жив... пожалуйста, вытащите его. В комнате повисла тишина. Даже Челси перестала вертеть в пальцах свой леденец. Я посмотрел на Троя долго. Потом встал. — Мы не обещаем чудес, — сказал я. — И не обещаем вытащить всех. Мы делаем то, что нужно. Без соплей. Он только кивнул. — Я понимаю. — Ладно, — бросил я. — Считай, услышали. Челси встала, хрустнув спиной. — Ладно, командир, — усмехнулась она. — Какие приказы? Я оглядел их обоих. — Отдыхать. Завтра будем думать, как навестить старину Дерншталя. А пока — глаза в пол, уши открыты, рты на замке. Трой кивнул. Челси — поклонилась наигранно, как актриса на сельской сцене. — Слушаюсь, великий стратег. Надеюсь, в твоём плане есть пункт "пожрать нормально"? — Если ты не отравишь мне воду своим сарказмом — да, — отрезал я. — Тогда у нас ещё есть шанс, — пропела, улыбнувшись. Ночь была тёмной и необычно тёплой, не такой, к какой я привык. В сумерках Хейнц казался даже слишком тихим для города, на котором лежала печать Империи. Я всё ещё не мог избавиться от ощущения, что в воздухе что-то витает. Будто кто-то, скрытый в темноте, наблюдает за мной. Но, как обычно, я не позволил себе поддаться паранойе. Я просто сел на край кровати и закурил, глядя в окно. Спать не хотелось. Прошло некоторое время, и я уже не мог точно сказать, сколько его прошло, когда почувствовал, что в помещении стало трудно дышать. Я встал и направился в коридор, остановившись у кухни. Там горел свет. Зашёл. Челси расположилась на одном из стульев. В её руке не было привычного леденца, а на лице не играла привычная улыбка. Вместо этого она держала в руках кружку. И в ней был не чай. Я не был слеп. Запах алкоголя чувствовался сразу. Тёмный, тяжёлый. Вероятно, это был местный напиток с добавлением какой-то неизвестной мне травы. Она сразу же обратила на меня внимание. — Ты много куришь, — произнесла она, словно размышляя вслух. — И много думаешь. Я не стал отвечать. Просто присел рядом. Попытался успокоиться, но не вышло. — О чём ты думаешь? — поинтересовалась она, не поднимая глаз от своей чашки. Она задала вопрос, словно надеясь на чудо. Она хотела, чтобы я открылся ей, как перед началом долгого разговора о чём-то важном. Но не было необходимости говорить неправду. Я заметил выражение её лица и осознал, что в этот момент это не имело значения. — Мне кажется, что Лейн не так добр, как хочет показаться, — произнёс, выдыхая дым и внимательно глядя на неё. — Этот человек не так прост. Она остановилась, словно это произошло само собой, и аккуратно опустила чашку на стол. — Что ты сказал? — спросила, её голос стал низким и холодным. Она посмотрела на меня, и в её взгляде не было прежней иронии. Теперь в нём было что-то другое — неприятие. — Я сказал, что Лейн — не такой. Он в своих играх, а мы — пешки. Ты не заметила? Ты, конечно, можешь говорить, что я параноик, но… всё не так просто, как кажется. Он не за нас. Он за себя. Челси поднялась на ноги, её движения были грациозными, словно у кошки, но в них чувствовалось скрытое напряжение. — Ты в своём уме? — спросила она, и её голос прозвучал резко. Она посмотрела на меня с негодованием. — Лейн — мой друг. Он помогает нам, Раст. Он всегда помогает! Ты что, думаешь, я не знаю, кто он? Я был готов спорить. Силы внутри поднимались, но я продолжил сдерживать свою злость. Она всё ещё не могла видеть правду, как я её видел. — Челси, ты не понимаешь, что происходит. Он играет с нами, он играет с тобой. Ты видишь в нём друга, а он видит в нас лишь средство для достижения своих целей. Он ещё не доказал, что может быть другом. Поверь мне, я встречал таких людей, как Лейн. На её лице отразился гнев. Она подошла ко мне и встала передо мной так, словно я не имел права дышать. В этот момент она была готова наброситься на меня. — Раст, не смей так говорить! — её голос стал громче, но спокойнее. — Ты не понимаешь. Он наш. И ты не можешь просто взять и уничтожить всё, во что я верю! Только не ты! Я глубоко вдохнул, не сводя с неё глаз. Неожиданно я ощутил, как её ладонь распрямляется в воздухе, и прежде чем я успел что-либо сказать, её рука с силой ударила меня по лицу, словно гром среди ясного неба. Тишина. Она стояла напротив меня, её руки были сжаты в кулаки, но даже в этом жесте чувствовалась её глубокая печаль. Я осторожно провёл рукой по своей щеке. — Это я запомнил, — ответил ей. Мой голос звучал ровно, но внутри меня нарастало волнение, как прилив. Челси сделала глубокий вдох. Её тело слегка дрожало, и она отвела взгляд. — Я не позволю тебе разрушить всё, что я вижу в нём, Раст, — произнесла она спокойно. — Ты не понимаешь, какой он. Ты просто не понимаешь. Я встал. — А я и не собираюсь понимать, — ответил, поворачиваясь к двери. Меня тянуло в другую сторону, и я не хотел больше говорить об этом. Её слова повисли в воздухе, но я не хотел отвечать. Мы оба понимали, что не сможем двигаться дальше, пока не разберёмся в ситуации. — Спокойной ночи, Челси. — сказал, не оборачиваясь. Она не отреагировала. Она просто стояла, будто мои слова ещё не достигли её. Проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. Тихо, но настойчиво. Не как враг, скорее как муха, которую ты не убил с первого удара. Я открыл глаза — передо мной Трой. — Челси ушла, — сказал он. — Пару часов назад. Сказала, что сама пойдёт на разведку. Велела тебе... не дёргаться. И сидеть здесь. Я посмотрел на него, не сразу понимая, кто из нас должен сейчас извиниться за происходящее. Потом тяжело вздохнул и закрыл глаза обратно. — Прекрасно. Это всё? Или ты ещё скажешь, что она забрала мою куртку и ушла петь в кабак? Он пожал плечами, вежливо, но с намёком, что тоже не в восторге от роли будильника. Я махнул рукой — мол, иди. Он ушёл. А я остался в тишине. Голову ломило. Щека ещё горела после вчерашнего. Вспоминать не хотелось. Слово “пощёчина” в этом случае не совсем подходило. Это было не “ой, ты меня обидел” — это было “заткнись, пока я не вломила сильнее”. И я заткнулся. Потому что спорить дальше не имело смысла. У каждого из нас была своя правда, и обе — как нож под рёбра. Челси вернулась, когда на улице уже загорался второй фонарь. Дверь хлопнула с характерным щелк, и её шаги — чёткие, резкие, чуть злее обычного — раздались по полу. Без слов. Без взгляда. Без «привет». Она прошла мимо, как будто я был стулом, и поставила на стол свёрток бумаг, пахнущий уличной пылью и лёгкой парфюмерией. — Приём у бургомистра через два дня. Официальный сбор мразоты. Чины, деньги, юбки, деликатесы. И Дёрншталь будет. Без охраны, в маске порядочного человека, с бокалом вина в руке. Идеальное время, чтобы перерезать глотку. Голос — деловой, чёткий, с привычной усмешкой под поверхностью. Только эта усмешка была фальшивой. Она говорила через зубы. Я встал, подошёл, глянул на бумаги. — Планы особняка? — Старая схема. Я уже посмотрела. Он скорее всего будет выходить на заднюю террасу. Покурить, перевести дух или изобразить, что он «ближе к народу». Там у него окно. Полторы минуты одиночества. Я войду, выведу — и... щёлк. Готово. Я смотрел на неё. Она всё разложила. Как всегда — чётко, надёжно. Но внутри у меня всё протестовало. — Нет, — сказал я тихо. — Что — «нет»? — её глаза вспыхнули, как у кошки, которой наступили на хвост. — Это план. Рабочий. Проверенный. — Это план устранения. А не спасения. Я вздохнул. — Если мы его убьём — всё. Арель остаётся в лагере. Навсегда. Она прищурилась. Рука с леденцом, который она вертела между пальцами, застыла. — Ты серьёзно? Ты хочешь оставить его в живых? Этого... упыря? — Если есть шанс вытащить пацана — да. Дёрншталь знает, где он. Знает, как туда попасть. И если он заговорит — мы вытащим не только Ареля. Челси медленно опустилась на стул. Улыбки не было. Только ледяная тень на лице. — Слушай внимательно, подрывник. Этот человек ломал детей. Он делал из них убийц, марионеток, пустые глаза с оружием. И ты говоришь — спасти? — Нет, — ответил я. — Я говорю: использовать. А потом решать, что с ним делать. Она помолчала. И вдруг, резко, как выстрел: — Это потому что ты думаешь, что я не права. Снова. Я напрягся. — Что? — Ты не споришь из-за плана. Ты споришь — потому что я его предложила. Потому что после истории с Лейном ты решил, что теперь должен всё контролировать. Я сжал челюсти. — Это не про Лейна. — Нет, это именно про него, — она подалась вперёд. — Ты смотришь на меня, как будто я слепая. Как будто не вижу, кто он. Она ткнула пальцем в стол: — А теперь ты хочешь, чтобы я поверила, что ты лучше разбираешься даже в таких, как Дёрншталь? У тебя сколько допросов за плечами? Ноль? Один? Я ничего не сказал. Только смотрел на неё. Она усмехнулась. — А ты упрямый, оказывается. Я думала, ты просто мрачно-ироничный, с трупом совести за плечами, а ты ещё и с замашками командующего. — Я не командую, — сказал я. — Я прошу подумать. Всё, что мы делаем — либо даёт шанс, либо нет. Убийство — это финал. Я просто хочу оставить хотя бы одну дверь приоткрытой. Она уставилась на меня. И это был не взгляд профессионала. Это был взгляд женщины, которая устала. Устала доказывать. Устала спорить. Устала чувствовать, что её мнение теперь — вечно под сомнением. — Ты реально хочешь сделать это по-тихому? Похищение, допрос, а потом — финал по вкусу? Я кивнул. — Ладно, — произнесла она. Голос стал тихим. Странно усталым. — Хорошо. Тогда так. Я всё равно вхожу. Только теперь — не с иглой, а с приманкой. Вывожу на террасу. Ты — ждёшь. Уводишь. Я тебя прикрою. Я обеспечу точку. Я... — она сжала леденец в кулаке, — ...буду всё делать. И знаешь почему? Я молчал. — Потому что ты не умеешь. Ты просто не умеешь это делать. Ни похищать, ни допрашивать, ни сливаться с толпой. Ты умеешь взрывать. Убивать. Но не всё, Раст, решается взрывами. Я опустил взгляд. — Значит, ты научишь, — тихо сказал я. — Если мы уж идём по моему пути — мне нужно, чтобы ты провела, сенсей Челси. Челси отвернулась. Долго молчала. Потом выдохнула сквозь зубы: — Чёрт бы тебя побрал. Она встала. Подошла к двери. В проёме обернулась. — Ладно. Я тебя научу. Но запомни: один косяк — и я вырубаю тебя, сама тащу к месту для допроса, и возвращаюсь к первоначальному плану. Понял? — Понял, — сказал я. Она задержала взгляд. В нём — усталость, раздражение и... что-то похожее на заботу. Угрюмую. Скрытую. Но живую. — Спать будешь у стены. Пока не заслужишь обратно место у костра, понял? — Уже скучаю по твоим леденцам, — буркнул я. — Я тебя ими задушу. Со вкусом малины, — бросила она, прежде чем выйти, но дверь негромко постучали. — Открыто, — бросил я. Зашёл Трой. Лицо серьёзное, как у человека, который уже репетировал, что скажет. Глаза цепкие, не мальчишеские. Вошёл как тот, кто хочет стать частью чего-то большего. — Я слышал, как вы обсуждали приём у бургомистра, — начал он. — Про Дёрншталя. И то, что он будет без охраны. Я... не подслушивал. Просто... стены тонкие. Я усмехнулся, не отрывая взгляда от кружки. — Стены тонкие, а уши длинные. Понимаю. — Не в этом дело, — отрезал Трой, — я хочу быть полезен. Не просто ждать. Я хочу участвовать. Челси повернулась к нему. В её взгляде не было ни удивления, ни раздражения. Только лёгкая прищуренная оценка — как будто прицеливалась. — В чём именно? — её голос — ровный, хлёсткий. — Вытаскивать педагога? Вести допрос? Или просто держать верёвку, пока мы связываем его? Трой чуть напрягся, но не отступил. — Я не прошу оружия. Не хочу мешать. Просто... если Дёрншталь заговорит, если он хоть что-то скажет о моём брате — я должен это услышать сам. Не после. Не в пересказе. Я хочу быть рядом. Челси смотрела молча. Несколько секунд — длинных, как вечность. — Эмоции — плохой советчик, — сказала она. — Особенно, когда ты слышишь то, что хочешь услышать. Но... — она чуть склонила голову, — если ты хочешь быть полезен — будешь. Я поднял бровь. — Щедро. Обычно ты мягче людей в пыль стираешь, прежде чем дать им задание. Она бросила взгляд в мою сторону — быстрый, как нож. — Не все так упрямы, как ты, — холодно бросила Челси. — Некоторые хотя бы просят дать им шанс, а не пытаются взять его силой. Я фыркнул, но спорить не стал. Это была та самая форма молчаливого укола, которую она практиковала лучше всякой пытки. Челси встала со стула, подошла к Трою. — Ты хочешь быть рядом? Отлично. Тогда начни с того, что действительно пригодится. За эти два дня найди в городе места, где можно... — она сделала паузу, — ...поговорить без лишних ушей. Тихие углы. Пустые дома. Заброшенные сараи, подвалы, лавки, что не работают. Нам не нужно кровавое шоу. Нам нужно место, где никто не услышит. Справишься? — Да, — твёрдо сказал Трой. — И ещё, — вставил я, вставая, — Нужна повозка. Что-нибудь неприметное, не жалко в грязь закатить. Чтобы к особняку подкатить и не вызывать вопросов. Любая дряхлая развалюха с колёсами — подойдёт. Найдёшь? Трой кивнул. Быстро, почти с благодарностью. — Да. Сделаю. Всё сделаю. Челси чуть кивнула. — Тогда иди. Времени немного. И помни: чем незаметнее, тем лучше. Если хоть один слух поползёт раньше времени — операция накроется. А с ней и ты. Он не дрогнул. Развернулся и вышел — быстро, по-солдатски. Дверь захлопнулась. На несколько секунд повисла тишина. — Он хочет быть частью, — тихо сказал я. — И, возможно, впервые — по делу. Челси снова уставилась в окно. — Тогда пусть учится, — произнесла она. — Сначала — быть глазами. Потом, может быть, и чем-то большим. Я кивнул, отпивая из кружки. И тут Челси внезапно развернула рулон бумаги. Это было похоже на планировку здания. И я сразу понял какого. — Откуда у тебя схема частной усадьбы бургомистра? — спросил я, не скрывая подозрения. — Магия, — отозвалась Челси, не отрывая взгляда от карты. — Или связи. Какая разница? Я не стал спорить. Когда она так говорит — лучше не лезть. Особенно если жив. Мы стояли над планом, как над телом врага — изучали, искали слабые места, уязвимости. Особняк занимал приличный участок — окружён высокой стеной, местами переходящей в забор. К югу — служебный въезд. К северу — парадные ворота с колоннами и пафосом. А позади — сад. Немаленький. — Вот здесь, — Челси провела пальцем по участку за зданием. — Сад. Уединённое место. Дёрншталь будет пить, флиртовать, изображать человека — я подведу его туда. Образ подберу по ходу дела. Пауза. — После того как его вырублю, мы должны вытащить его вот отсюда. — Она указала на служебный выход у южной стены. — Без лишнего шума. Без паники. Я кивнул, подбирая детали в голове. — Но пока это — теория, — сказал я. — Нам всё ещё не ясно, кто там ходит. Где охрана, как часто, в какие часы. — Да, — согласилась она. — Схема — только кость. Нам нужна плоть. Она откинулась на спинку стула, скрестила руки. — Через пару часов пойдём. Вдвоём. Без детей и без вопросов. — Прогулка под луной? — фыркнул я. — Маскировка, — бросила Челси. — Смешаемся с толпой. Пройдём мимо особняка, посмотрим снаружи. Кто дежурит у ворот. Есть ли обходы вдоль стены. Как часто сменяются посты. Какие маршруты у прислуги, кто выходит покурить. Всё, что можно вытянуть глазом. Я наклонился ближе к карте, ткнул пальцем в угол ограды. — Тут можно устроить точку наблюдения. Дом напротив, лавка. Если кто-то дежурит у калитки — будет видно. — Смотрю, начинаешь думать, — сухо прокомментировала Челси. — Начинаю, потому что ты пока не задушила меня леденцом, — отозвался я. — Это всегда вдохновляет. Она не улыбнулась. Но угол её губ чуть дрогнул. Не то ирония, не то рефлекс. — Не обольщайся, — сказала она. — У тебя всё ещё впереди. Я выпрямился, отодвинул карту. — Хорошо. Через два часа. Без оружия на виду, без фокусов. Просто двое зевак, интересующихся архитектурой. Пауза. — Если что-то пойдёт не так — отходим по отдельности. — Если что-то пойдёт не так, — уточнила Челси, — Мы начинаем заново. Или хоронимся. Она встала, поправила рубашку, быстрым движением свернула карту. — Отдыхай, если можешь. Потом — в свет. Она бросила взгляд, короткий, испытующий. — И постарайся выглядеть хоть немного как человек. Я хмыкнул. — Буду твоим идеальным кавалером, мадам.

***

Город дышал вечером — лениво, чуть пыльно, с запахом дешёвого жареного мяса и мокрой брусчатки. Улицы, по которым мы шли, были почти привычными. Почти. Челси шла рядом. Уже не та, которую я знал. Сегодня она — невысокая шатенка в выцветшем платке, с простым лицом, которое не зацепится ни в чьей памяти. Даже походка была чужая — не кошачья, как обычно, а чуть сутулая, с лёгкой небрежностью. Образ служанки, продавщицы, дочери булочника — неважно. Главное, что она не была Челси. И это было дико. И — красиво. — Глазеешь? — бросила она, не оборачиваясь. — Удивляюсь, — сказал я. — Ты в десять раз лучше справляешься с этим, чем я. — Конечно. Я — профи. А ты — ходячее подозрение. Она чуть замедлила шаг, подалась ближе. — Распрями спину. Не оглядывайся каждые пять секунд. Ты не беглец. Ты не ищешь, куда сбежать. Ты — гуляешь. Со мной. Молча ткнула локтем в бок. Не сильно — но точно. — Сенсей Челси, — буркнул я. — Понял, учту. Следующий пинок, надеюсь, будет с предупреждением? — Нет, — сказала она. — Урок усваивается болью. Мы смешались с вечерней толпой. Люди шли по своим делам: кто с корзинкой, кто с ребёнком, кто с бутылкой. И только мы шли по делу, которое пахло тревогой. Особняк появился за углом — как кость, врезанная в город. Высокий забор, колонны, крытая веранда, пара факелов у ворот. Челси резко остановилась и указала на витрину напротив. — Лавка закрыта. Скамья у стены. Присядь. Вариант: пара ждёт знакомого. Или просто устали. Она села. Я — рядом. — Смотри на здание. Но не в упор. Скользко, взглядом. Как будто изучаешь архитектуру, но ни черта в ней не понимаешь. — Это я умею, — пробормотал я. — Не сомневаюсь, — отрезала Челси. Мы сидели. Минуту. Две. Прошёл человек с корзиной фруктов. Девочка в синем платье. Солдат, хмурый, с вином в руке. А потом — двое. Чёрные жилеты, короткие мечи, одинаковая походка. Один остался у главных ворот. Второй пошёл вдоль стены. — Маршрут, — сказала Челси. — Один охраняет фасад, второй обходит внешнюю границу. Видишь, куда уходит? Я кивнул. — Восточная часть. Значит, вдоль сада он тоже пройдёт? — Верно. Плюс возможны смены. Она вытянула шею, легко, как кошка. — А вот служебный вход. Слева. Деревянная калитка. Сейчас никого. — Но следы — в грязи. Значит, выходят регулярно. Курят? — Или сливаются. Но неважно. Главное — временные окна есть. Я медленно выдохнул. Глаза работали, мозг жужжал. В голове уже выстраивался план: точки зрения, слепые углы, траектории. — И это только верхушка, — сказала Челси, резко вставая. — Мы здесь больше пяти минут. Этого достаточно. Если будем топтаться — запомнимся. — Командуй, капитан, — сказал я, вставая. — Я и командую, — отозвалась она. Мы пошли вдоль улицы, будто устали от лавки. Я почувствовал, как её пальцы на мгновение коснулись моего локтя — не как жест близости, а как корректировка направления. — Спину не сутуль. Не шаркай. Люди, умеющие ходить по тылам, не выглядят, как воришки на утреннем рынке. Пауза. — И запомни: ты не герой. Ты инструмент. Пока ты не знаешь, как действовать — слушай. Учись. А потом — действуй. Но не раньше. — А если я ошибусь? — Тогда я за тебя отдуваться не буду. Она посмотрела вбок, как будто просто заметила витрину. — Просто вытащу. Или закопаю. По обстоятельствам. Я усмехнулся. — Приятно работать с профессионалами. — Это ещё не работа, — бросила она. — Это экскурсия. Квартира встретила нас запахом дешёвого супа и лёгкой усталостью на стенах. Слабый свет из кухни, тень, прошедшая мимо двери — Трой был дома. Трой сидел за столом, согнувшись над каким-то списком. Когда мы вошли, он поднял глаза — и впервые за всё время в них не было ни страха, ни суеты. Только собранность. Парень ждал нас. — Вы как раз вовремя, — сказал он, вставая. — Я нашёл четыре места, как просили. Он подошёл к столу, развернул карту города, рядом — список. — Первое — старая прачечная в северном районе. Закрыта месяца два, владелец ушёл к любовнице в столицу. Второе — конюшня, заброшена, половина стены осыпалась. Третье — мастерская плотника. Там иногда ночует кто-то, но за деньги скажет спасибо, что не сожгли. И четвёртое — винный подвал под закрытой таверной. Дверь с улицы заколочена, но с заднего двора — всё ещё доступ. Мы с Челси молча переглянулись. Она первая заговорила: — Винный подвал, — отрезала она. — Звук не пройдёт, и снаружи не видно. Если надо будет — закроем дверь, и хоть танцуй с мертвецом. Я кивнул. — Отлично сработано, Трой. Парень не улыбнулся. Он понимал, что речь не о похвале — а о том, что теперь он в деле по горло. Челси выпрямилась, поправила рукав и указала пальцем на схему особняка. — Теперь телега. Вот здесь — северо-западный угол. Закоулок между булочной и аптекой. Оттуда до служебного входа тридцать метров. Ни охраны, ни лишних глаз. Ставишь её туда за полчаса до начала. Сиди в ней или рядом, как хочешь — главное, чтобы ты был на месте, когда мы выйдем с грузом. — Принято, — кивнул я. — Сброшу тело и сразу выдвинемся к подвалу. — Без самодеятельности, — подчеркнула она. — Ни шагу во двор, пока не услышу, что сад чист. Я поднял глаза. Челси смотрела на меня прямо, жёстко. — И вот теперь, Раст, вопрос: как ты собираешься отвлекать охрану у служебного входа? Я медленно выдохнул, затем перевёл взгляд на Троя. — Трой. Пацан поднял брови. Я продолжил: — Пьяный подросток. Шатаясь, вываливается на улицу, лезет в драку на ровном месте. Может быть, с кем-то из своих — или просто с тенью. Кричит, плюётся, матерится. Служебный вход — это у них спина. Если шум оттуда — они повернутся. — Я… — начал Трой, замявшись, но потом замолчал. Затем кивнул. — Сделаю. Челси прищурилась. Как хищник, оценивающий добычу. — Ты справишься? Не вспыхнешь, не сбежишь? — Справлюсь, — тихо, но твёрдо сказал он. — Если надо — слягу в грязь и притворюсь мертвецом. Главное — чтоб сработало. Она посмотрела на меня. И в её взгляде не было «молодец». Было: "будет, как ты хотел. Но это на твоей совести." — Хорошо, — сказала она. — Тогда всё. Пауза. — Схема простая. Я захожу под чужим лицом, вывожу Дёрншталя в сад. Вырубаю его — быстро, чисто. Трой поднимает шум. Охрана отвлекается. Раст проникает через служебный вход, забирает тело, грузит в телегу, уходит. Мы встречаемся в переулке у винной таверны. Там — разговор. Или то, что от него останется. Молчание повисло густое. Плотное. Я смотрел на карту, на точку выхода. На тонкую линию маршрута, где ошибка стоит слишком дорого. — Не облажайтесь, — бросила Челси. — Ни один из вас. Пауза. — Я не люблю чистить за кем-то чужие следы. Особенно когда эти следы ведут к провалу. — Будет чисто, — сказал я. Трой лишь молча кивнул.

***

Утро пахло мокрой землёй и хвоей. Хейнц остался за спиной — серый, сонный, будто всё ещё не проснулся. Мы втроём — я, Челси и Трой — тащились через поля к роще, где ветер гнул деревья, а в траве шуршали ящерицы. До вечеринки оставался день, и Челси решила, что мы не будем киснуть в душной квартире — отработаем движения на свежем воздухе. Свежий воздух, как она выразилась, «быстрее вправляет мозги». Она шла впереди. Рыжие волосы вспыхивали на солнце, как пламя, а её розовые глаза скользили по горизонту, будто она уже видела все наши будущие ошибки. Роща встретила нас тишиной. Ветки скрипели, где-то вдалеке каркнула ворона. Мы нашли прогалину, поросшую колючками — идеальное место, куда нормальный человек соваться не станет. Трой стоял в центре, сжимая кривую палку, найденную по дороге. Бледный, но собранный. Старался не дрожать. Челси присела на камень, вертя в пальцах леденец. Внешне — расслаблена, но взглядом она уже выбирала, кого первым пустить под нож. Я прислонился к дереву и жевал травинку. Чтобы не брякнуть чего лишнего и не получить по носу — в переносном или прямом смысле. — Трой, — сказала Челси, щёлкнув леденцом о зубы. — Ты пьяный. Не просто громкий, а мерзкий. Тот, от кого хочется отойти подальше. Давай. Покажи. Трой сглотнул, кивнул, шагнул вперёд. Почти споткнулся. Вскинул палку, будто это бутылка, и заорал: — Эй, ты, сволочь! Думаешь, я не вижу, как ты на меня пялишься?! — голос сорвался, но он не остановился. Шатаясь, махал палкой, орал про «свои права» и рухнул на колени. Я сплюнул травинку. Пацан старался, но выглядел как щенок, лаявший на волка. Челси чуть склонила голову, её волосы скользнули по плечу. Хмыкнула. Не с усмешкой — а с прикидкой: сколько он протянет, если всё пойдёт через жопу. — Меньше визга, — спокойно сказала она. — Ты не тётка с рынка. Тебя должны бояться, но не сразу бить. Ещё раз. Трой встал, отряхнулся и снова вошёл в роль. Понизил голос, добавил хрип, будто глотал ржавую воду. Шатался, бормотал проклятия, спотыкался. Ворона на дереве каркнула и улетела — даже ей стало неловко. Я смотрел на него и понимал — он молодец, но этого мало. Один против охраны — это не спектакль. Это мясо. — Челси, — шагнул ближе. Она медленно повернула голову. Глаза сузились — ледяное «что ты опять придумал, умник?». Я знал этот взгляд. После той ссоры из-за Лейна, пощёчины и всего остального — она смотрела на меня как на новичка, который ещё не заслужил право спорить. Но я всё равно сказал: — Он старается, но его раздавят. А их надо отвлечь. Пусть подтянет двоих — за деньги. Те, кто не побоится покричать и пошуметь с ним. Толпа растянет внимание. Охрана не полезет сразу. Челси вертела леденец. Молчала. Считала. Она всегда считала. Она вела. Она строила. Она решала, кто где стоит, когда дышит и кому наступит конец. Я на этот раз был не в команде. Я был на обучении. У неё. — Деньги? — наконец произнесла она, с тенью насмешки. — Думаешь, пара монет сделает их смелее? — Не смелее, — ответил я. — Жаднее. Этого хватит. Я достал из кармана мешочек с деньгами. Бросил Трою — он поймал, чуть не выронив. Глаза расширились, но быстро спрятал удивление. — Найди двоих, кто умеет шуметь и не боится получить по роже. Скажи, что это спор. Никаких имён. Никаких «наших». Если кто-то проболтается — я их сам найду. И пожалеют, что родились. — Есть такие, — кивнул Трой. — На речном причале ошиваются. Они за это вцепятся. Челси хмыкнула. Без насмешки. Подошла к нему, встала вплотную. Рыжие волосы шевельнулись на ветру. — Ты понял, во что вписываешься? — тихо сказала она. — Это не игра. Если твои побегут или ты сам дрогнешь — нам конец. Всем. Трой не отступил. — Я не дрогну. И они тоже. Я знаю, кого брать. Она смотрела ещё секунду. Потом кивнула. Отметила про себя. Повернулась ко мне. В глазах — напряжение. То самое, что осталось после Лейна, после наших слов, после удара. Она не забыла. И не простила. — А ты, Раст, — голос стал тише, жестче, — Не геройствуй. Делаешь, что я говорю. Шаг в сторону — и я сама тебя вырублю, чтоб охрана не заморачивалась. Я кивнул. Без споров. Она — мозг. Я — руки. Если хочу выжить — надо учиться. У неё. У той, кто смотрит на меня, как на нож, ещё не наточенный. — Принято. Делай свою часть — я сделаю свою. Она щёлкнула леденцом и отошла к Трою. Я смотрел ей в спину — рыжую, живую, холодную. Без неё мы бы уже валялись в канаве. Но между нами — всё ещё трещина. И я не знал, как её заделать. Трой снова вошёл в роль. Шатался, кричал, бросал палку в траву, как будто мстил за что-то невидимое. Голос садился, лицо мрачнело. Я смотрел. Он был не просто пацан. Он был один из нас — загнанный, но не сломленный. И это пугало. Потому что в этом мире такие либо выживают... либо становятся убийцами. Челси стояла рядом. Поправляла движения. Голос — тихий, точный, как клинок. Она учила его не просто орать, а держать внимание. Захватывать. Она учила как ассасин. Потому что она и была им до мозга костей. Я смотрел и думал — хочу стать таким. Не ради крови. Ради выживания. Я знал: я ещё новичок. Я ошибаюсь. Я не вижу всей картины. Но я не сдамся. — Раст, — выдернул меня её голос. Стояла в двух шагах, руки скрещены. Взгляд — как лезвие на заточке. — Хватит мечтать. Иди. Покажи, как ты собираешься двигаться. Если будешь топать, как бык — я тебя уложу. Без шуток. Я усмехнулся. Сердце сжалось, но я шагнул. — Ладно, сенсей. Учи. Она не улыбнулась. Только кивнула. Глаза сверкнули — как лёд, за которым прячется огонь. И я знал: день будет долгим. А ночь — ещё хуже.

***

Сумерки медленно заползали в кабинет Лейна, свет масляных ламп дрожал на отполированных панелях, отбрасывая зыбкие блики на мраморный бюст императора. Портьеры колыхались от сквозняка, воздух был густ от табака и чернил — тягучий, как ядовитый туман. Лейн сидел за тяжёлым столом, барабанил пальцами по кожаной папке, взгляд блуждал по карте провинции, где алые метки обозначали очаги бунтов. Разговор с доверенным лицом премьер-министра Онеста, состоявшийся утром, всё ещё гудел в голове, как рой злобных ос. Человек Онеста был прям — почти груб. Устранение фон Кестнера Растом и Челси по наводке Лейна, одного из теневых воротил в провинции Лейна, пробудило недовольство в Столице. Временно сорвались поставки «эксклюзивного товара» — людей. Попутно революционная активность росла, как плесень. Онест требовал порядка. И так же потребовал взять Лейну на себя контроль за поставки, чего он и добивался. Весть о смерти Хоффера ещё не дошла, но Лейн знал — это вопрос времени и опять будет нервотрёпка, но которая наверняка тоже даст свои плоды — завод Хоффера перейдёт под контроль Лейна. Он откинулся в кресле, глаза сузились, скулы заострились. Столица нервничала — но это ерунда. Он справится. Он всегда справлялся. Другой вопрос — сколько он ещё выдержит. Играть в информатора для повстанцев и держать лицо перед Столицей и Онестом — это было искусство. И оно выжирало изнутри. Он потянулся к колокольчику. Звон рассёк тишину. Вошёл Каллиас Лундетт. С прищуром человека, который всегда знает, что услышит. — Каллиас, — начал Лейн. Голос был ровным, но в нём звенела сталь. — После того как Раст и Челси убьют Дёрншталя, их обоих надо ликвидировать. Чисто и без шума. Каллиас кивнул. Никакой реакции — только лёгкое движение пальцев к манжете. — Понял, милорд, — голос гладкий, почти вкрадчивый. Но внутри — шипы. — А девочки Хоффера? Их тоже? Лейн замер на секунду. Медленно перевёл взгляд на карту. Метка «Хейнц» горела, как уголь в золе. Кулак сжался. Ногти впились в ладонь. — Их тоже, но не сейчас. После. Когда всё закончится. Каллиас слегка склонил голову. В голосе — тень нейтрального интереса: — Почему не сразу? Они — лишний риск. Сейчас они в лазарете. Их можно убрать... аккуратно. Лейн поднялся. Подошёл к окну. Уличные фонари качались на ветру, как висельники в затянувшейся буре. Он сжал подоконник — пальцы побелели. Он вспомнил этих девочек. В нём что-то шевельнулось. Не жалость. Тень жалости. Её эхо. — Пусть поживут, — сказал он. — Пока. Они не опасны. Когда всё закончится — убери. Чем хочешь: нож, яд, удушье — чтобы никаких следов. Каллиас смотрел. Тихо. И лишь кивнул: — Как прикажете, милорд. Всё будет сделано. Он отступил. Закрыл за собой дверь. Колокольчик замолк. Лейн остался один. Его тень легла на карту. Как грязное пятно. Он знал: узлы затянуты. Осталось только начать резать. И он начнёт. Раст. Челси. Девочки. А потом, может быть, и сам Онест посмотрит на него иначе. С нужным уважением. Со страхом. Лейн вернулся к столу. Раскрыл папку. Перо скрипело. Он писал приказы, в которых прятались будущие могилы.

***

Солнце скатилось за крыши Хейнца, оставив небо ржаво-оранжевым, как старая рана. Вечер был сырой, пахнул углём, речной влагой и ожиданием. До приёма у бургомистра оставался час. Квартира Троя пропиталась потом, усталостью и тем, что пахнет, когда назад пути нет. Эти два дня мы оттачивали движения под взглядом Челси — хлёстким, точным, как скальпель. Она гоняла нас, как новобранцев: Троя — до хрипоты, меня — до ощущения, что я не иду, а скольжу по острию. Теперь мы были «готовы». Или, скорее, Челси просто перестала нас пинать — значит, худо-бедно сойдёт. Трой стоял у двери, заматывая ладони тряпками. Лицо бледное, но глаза — как у пса, которому вот-вот разрешат вцепиться. Челси сидела на табурете, закинув ногу на ногу, вертела в пальцах леденец. Рыжие волосы блеснули в свете лампы, а её розовые глаза скользили по нам, будто проверяла: кто первый треснет. — Трой, — сказала Челси, щёлкнув леденцом. — Повтори, что делаешь ты и твои дружки. Он выпрямился, тряпки на руках тихо скрипнули. — Мы подходим к служебному входу. Кричим, толкаемся, как пьяные идиоты. Я швыряю бутылку, один падает, второй орёт. Минуту держим шум, потом — в переулок. Челси кивнула. Но взглядом могла бы вскрыть грудную клетку. — Если хоть один из них ляпнет что-то лишнее — я найду его быстрее, чем он потратит твои деньги. Понял? Трой кивнул. Губы сжались. Пальцы дрогнули, но он стоял. Он знал, что на кону. Это делало его опаснее, чем он сам понимал. Челси повернулась ко мне. Я снова почувствовал себя зелёным, которого учат не путать левую и правую. — А ты, мистер "Суровый Убийца", — сказала она, голос мягкий, как ледяная сталь. — Что делаешь ты? Я сжал челюсть. Подкол — лёгкий, но точный. Она знала, как задевать. И делала это мастерски. — Жду сигнал. Захожу через служебный вход, когда начнётся шум. Забираю груз, веду к телеге. Встречаюсь в переулке. Она наклонила голову. Не как сомнение — как весы. Взвешивала. Я знал, что она ищет: малейший признак, что я снова сорвусь. После ссоры — я был под наблюдением, как нож, которому ещё не доверяют повернуться остриём вперёд. — Не топай, — сказала она. — Не крути башкой. Если облажаешься — спасать тебя я не буду. — Понял, — ответил я. Голос вышел жёстче, чем хотел. Но она только щёлкнула леденцом и встала. — Пора, — бросила, поправляя ворот плаща. — Всё — как отработали. Ни шагу вбок. Трой, твои люди уже там? — Ждут у таверны, — кивнул он. — Половину дал. Остальное — после. Челси посмотрела на него. На секунду — взгляд смягчился. Не до улыбки, но до уважения. Потом она повернулась к двери. — Пошли. Рыжие волосы мелькнули, как искра, и она исчезла в коридоре. Мы за ней. Хейнц встретил нас гулом улиц и пронизывающим холодом. Фонари горели тускло, люди спешили по домам. Никто не смотрел на нас. И правильно делали. Я шёл за Челси, Трой рядом. Дышал часто, но не ныл. Улицы сужались. Дома стали выше, резные ставни, запах жареного мяса. Шпили особняка уже торчали над крышами, как когти. На перекрёстке мы остановились. Слева — тёмный переулок к таверне. Справа — улица к особняку. Прямо — мой путь. К закоулку и телеге. Челси обернулась. Свет фонаря упал ей на лицо. Глаза блестели, и в них — что-то не только про план. Но она ничего не сказала. Просто кивнула. — Трой, — сказала она. — Иди. Начинай. Тот кивнул, сжав кулаки. И шагнул в темноту. Челси посмотрела на меня. — Раст. Не облажайся. Я лишь кивнул, а Челси пошла. Рыжие волосы вспыхнули и исчезли за поворотом. А я поправил китель и пошёл к телеге.

***

Переулок вонял тухлятиной и дешёвым пойлом. Свет с улицы сюда не добирался — фонари оставляли тени на входе, но дальше всё тонуло в вязкой черноте, как в прогорклой смоле. Я прижалась к холодной кирпичной стене, чувствовала, как влага пробирается сквозь ткань плаща, и слушала: где-то вдалеке лениво скрипела вывеска таверны. Особняк бургомистра был всего в двух шагах — его освещённые окна мерцали за углом, как наживка для жирных, самодовольных дураков. До приёма оставалось меньше получаса. Либо я выполню всё чисто, либо мы все ляжем в земле. Я, как обычно, ставила на себя. Но ножи в рукаве держала готовыми — доверие я раздаю только мёртвым. Плащ прилипал к телу, под ним кожа зудела от пота, но я не двигалась. День выжал меня до сухого кашля: гонять Раста и Троя, вдалбливая им повадки настоящих теней, — это было как пытаться обучить собак шахматам. Раст, наш мистер "Суровый убийца", всё ещё косился на меня так, будто ждал второго раунда пощёчин. После той ссоры, где он ляпнул лишнего, я действительно не могла на него смотреть спокойно. Он новичок, но ведёт себя как ветеран. Без меня он бы давно валялся в подвале с простреленной башкой. Но вместо того чтобы сказать это, я молчала. Слова тратить не хотелось. Не сегодня. Пальцы нашли тейгу под плащом — Основа Геи. Маленькая шкатулка, розово-красная, с шахматным узором, будто тлеющим в темноте. Её вес чувствовался не в руке — в теле, как дыхание перед прыжком. Это была не просто коробочка с косметикой — это был ключ. Маска. Дверь в любую шкуру. Любой облик, любая походка, любой голос — от уличной торговки до столичной купчихи. Только вот пули и сталь она не отражала. И я знала это лучше, чем кто-либо. Я щёлкнула крышкой — внутри всё лежало точно: помада, тушь, карандаш, кисти, пудра и мои леденцы, напиханные впритык. Взяла инструменты. Они стали почти родными, и пальцы чувствовали в них пульс — живой, как у существа. Закрыла глаза. Представила её: Аннабель Кроу, столичная купчиха с мордой, будто ей вечно воняет. Тридцать два года, тёмные кудри, родинка над губой, взгляд снисходительно-презрительный. Я следила за ней с вечера, дождалась, пока останется одна, вломилась — один удар, верёвка, шкаф. Всё. Её духи теперь мои. Её платье — моё. Её приглашение — у меня в кармане. Очнётся — с синяком и пустыми руками. Пусть попробует вспомнить. Мне всё равно. Взмах руки — и тейгу проснулось. Воздух стал густым, как перед ливнем. Из шкатулки вырвался дым — едкий, холодный, обволакивающий с ног до головы. Кожа заныла, будто по ней прошлись крапивой и наждаком. Я стиснула зубы — не от боли, а от ощущения, что меня переписывают. Как будто стирают прежнюю и кладут на место новую. Через секунду я уже не была Челси. Коснулась лица. Кожа — гладкая, чужая. Шрамы исчезли. Волосы стали тёмными, тяжёлыми кудрями легли на плечи. Бархатное платье с кружевом сидело, как будто шили под меня, хотя я ненавидела ощущение этого шёлкового гроба. Убрала шкатулку, поправила приглашение и сунула леденец в рот, чтобы заглушить привкус дыма. Теперь я была Аннабель Кроу. Купчиха. И ни один пёс на входе ничего не заметит — пока я сама этого не захочу. Вышла из переулка. Каблуки гулко стучали по булыжникам, громко, уверенно. Улица гудела: кареты с ливреями, меха, шёлк, громкий смех — как у тех, кто привык не слышать чужих криков. Фонари горели ярко, отбрасывая цепляющиеся за подол тени. Я держала голову высоко, губы чуть скривились — как у Аннабель, которой всё вокруг — пыль и насекомые. У ворот — охрана. Двое. Сабли, выражения лиц, как у выдрессированных псов. Я небрежно протянула приглашение, даже не глядя. Один, с бородой, как у дворового подметальщика, пробежал глазами по бумаге и кивнул. Я прошла мимо, не замедлив шага. Их взгляды цеплялись за мою спину — пускай. Это всё часть игры. Особняк был — как всегда у таких: мраморные колонны, вычурные люстры, запах вина, жареного мяса и слишком дорогих духов. Всё слипалось в липкую патоку, которой дышали гости — радостные, глупые, жирные. Бокалы звенели, смех перекрывал музыку. Гул был как у улья, переполненного мёдом и сплетнями. Я держалась ближе к стенам. Там тени гуще, меньше глаз. Мои глаза искали: где бургомистр, где свита, где проход в сад. Раст и Трой — должны быть уже на местах. Я не тратила на них мысли. Сделают всё правильно — мы встретимся в подвале таверны. Нет? Я уйду одна. Я всегда ухожу одна.

***

Толпа в зале гудела, как рой мух над падалью. Мужчины в сюртуках, пропахших табаком и самодовольством, хохотали над своими шутками. Женщины в платьях, тяжёлых от драгоценностей, цеплялись за их руки, будто боялись утонуть в этом море шёлка, вина и фальши. Я скользила между ними, держа бокал с вином, который взяла у слуги, но даже не притронулась. Платье Аннабель Кроу стягивало рёбра, как тиски, и я мысленно пообещала содрать его первым делом, когда всё закончится. Мои губы улыбались, как и положено купчихе, но глаза — мои глаза, под чужим обликом — прочёсывали зал. Ища его. Генрих Дёрншталь. Старик с лицом добряка, глазами — стеклянными, хищными. Я видела его фото — улыбка, морщины, седина. Приятный образ, удобный для витрины. Но за ним — лагеря. Учебные центры, как они это называют. Где детей ломают и собирают заново, делают из них оружие. Где сейчас держат Ареля. Один из таких лагерей прячется на окраине Хейнца. И Дёрншталь — тот, кто знает, как туда пройти. Кто решает, кто выживет. Я должна вывести его в сад. Вырубить. Утащить. Живым. Хотя каждый нерв во мне просил сделать наоборот. Я прислонилась к колонне, холодной даже через бархат платья, и сделала вид, что слушаю очередного важного идиота — купца, жалующегося на цены на шерсть. Он гудел, как муха в банке, но я кивала в нужных местах. Мой взгляд скользнул к лестнице на второй этаж — сад должен быть где-то за теми дверями. Слуги двигались, как механизмы. Охрана — четверо, у входов, сабли, но без брони. Гостям не нужны напоминания о реальности. Пока — никто не смотрел на меня. И хорошо. Я оттолкнулась от колонны и двинулась по залу. Бокал в руке слегка наклонён, как будто я только что отпила. Каблуки мягко стучали по мрамору, но звук тонул в общем гуле. Лица, запахи, блеск стекла — всё сливалось в один фон, как гул осиного гнезда. И вот — он. У камина. Генрих Дёрншталь. В окружении троих, что пытались казаться важными. Он улыбался, говорил — и одновременно наблюдал. Руки с кольцами двигались спокойно, будто дирижировал их вниманием. Но глаза... его глаза скользили по залу, хищно, цепко. Он не просто гость. Он — охотник, уверенный, что сегодня только он будет ловить. Я замедлилась, поправляя волосы, будто играю роль до конца. Мне нужен был повод — купчиха вроде Аннабель не может просто подойти. Надо, чтобы он заговорил. Чтобы он увидел. Я вспомнила, как вела себя Кроу в таверне — громкий смех, кокетство, нарочитое невежество. Всё, от чего меня тошнит. Но именно это — ключ. Шаг ближе. Нарываюсь на толстяка в парике и монокле. Вино плещется из его бокала. — Ох, простите, я такая неловкая! — выдала я, с натянутой улыбкой. Голос — как у Аннабель: звонкий, чуть визгливый. Толстяк хмыкнул, а я заметила, как Дёрншталь повернул голову. Его взгляд зацепил меня. Я сделала ещё один шаг, споткнулась — бокал выскользнул из руки, разбился. Вино растеклось, как кровь. Несколько голов повернулись. Я театрально прижала руку к груди. — Какой кошмар, я сегодня вся разбитная! — рассмеялась, чуть громче, чем нужно. Дёрншталь уже шёл ко мне. — Позвольте помочь, сударыня, — сказал он. Голос — мягкий, как подушка. Только внутри этой подушки — гвозди. Он подал мне платок. Я взяла, слегка склонив голову. — Благодарю, господин...? — Дёрншталь. Генрих Дёрншталь. А вы, если не ошибаюсь, — Аннабель Кроу? Я кивнула. Улыбка — шире, чем хотелось. Значит, он знал её имя. Плохо. Но не критично. — Виновата, — ответила, возвращая платок. — Я всегда такая, когда вино льётся рекой. Он хмыкнул. Взгляд скользнул по платью, по рукам, по лицу. Искал подвох. Трещину. Ложь. Но моё тейгу не даёт трещин. — Позвольте предложить свежий воздух, — сказал он, указывая на двери в сад. — Там, полагаю, вам будет легче... прийти в себя. Каждый нерв внутри меня напрягся. Он был слишком вежлив. Слишком спокойный. Но это был шанс. — С удовольствием, — сказала, беря его под руку. Локоть у него был твёрдый, как дерево. Он напрягся — ненадолго, но я это ощутила. Мы пошли. Шаг за шагом — к двери, за которой начиналась ловушка. Моя ловушка. Сад был холодным, как могила. Лунный свет заливал дорожки серебром, но под деревьями и кустами сгущались тени — вязкие, как смола. Дёрншталь шагал впереди, сюртук шелестел, кольца поблёскивали, будто заманивали взгляд. Я держалась за его локоть, играя роль: улыбка с намёком на вино, лёгкость в походке, чуть затуманенный взгляд. А внутри — ни капли лёгкости. Только натянутый нерв. И расчёт. Я сканировала периметр: двое у ворот, один у фонтана. Все выглядели ленивыми. Пока. У скамьи, поросшей плющом, Дёрншталь остановился и повернулся ко мне. Его глаза смотрели пристально, холодно, будто искали шов в ткани маски. — Бледны, госпожа Кроу, — сказал он. Голос мягкий, но в нём чувствовался край. — Слишком много вина? Я чуть наклонила голову — игриво, как будто отмахиваюсь. Рука скользнула в подол платья. Не за шкатулкой — за иглой. Тонкой, лёгкой. На кончике — настой, который усыпит его за секунду. Без боли. Без крови. Всё, как надо. — Вино ни при чём, — прошептала, растягивая слова. — Просто слишком шумно. А здесь — тише. Шаг ближе. Коснулась его плеча, будто собираюсь сесть рядом. Он напрягся — мимолётно, но я заметила. Он чувствует. Почти понял. Почти. — Вы стали… другой, — сказал он. — В таверне вы были громче. Я усмехнулась и отработала визгливый смешок, как у настоящей Аннабель. — Вы следили за мной, господин Дёрншталь? Это трогательно. Я наклонилась ближе, как будто хочу прошептать глупость на ухо. На самом деле — просто вывела руку с иглой в нужную позицию. Она вонзилась под челюсть — мягко, точно, без пафоса. Он открыл рот, хотел что-то сказать — но не успел. Глаза расширились, зрачки на миг дрогнули, и тело подалось вперёд. Я удержала его, как будто он просто оступился. Посадила на скамью. Его голова опустилась мне на плечо — видимость пьяного. У меня есть десять минут. Иглу убрала на место. Платье пригладила. Леденец хрустнул во рту, как сигнал к следующему действию. Один из охранников у фонтана бросил взгляд в мою сторону. Я повела рукой — небрежный жест раздражённой гостьи. Он отвернулся. Пора. Я подняла Дёрншталя, будто веду пьяного спутника, и потащила к ближайшим кустам, туда, где гуще тень. Шаги — быстрые, точные, сдержанные. Гравий хрустел под каблуками. Сад теперь принадлежал мне. Остальное — вопрос времени.

***

Скамейка подо мной была сырой, будто её вытащили со дна болота. Я сидел в тени, в паре шагов от особняка, окна которого светились, как пасти печей. Изнутри доносился гул голосов, будто под куполом гудел рой. Воздух был густым — уголь, сырая трава и гниль из канавы. Я тёр ладони, пытаясь разогнать холод. Китель прилипал к спине, дыхание сбивалось, в груди билось — не от страха. От концентрации. Каждая секунда — как перед выстрелом. Я проверил ремень. Нож на месте — не для боя, а чтобы руки знали, что с ними делать. Телега ждала в переулке за углом, набита сеном, прикрытым брезентом. Всё, как мы решили. Я был готов. И всё равно — земля под ногами казалась зыбкой. Как будто сам воздух хотел, чтобы я сомневался. И тут — началось. Крик. Грубый, хриплый, как будто вырванный из горла. Я поднял голову — у служебного входа, в темноте, зашевелилось. Трой выскочил на улицу, размахивая бутылкой, как дубинкой. Его лицо перекошено, красное, движения резкие, неуклюжие — идеально. За ним — двое. Один тощий, со шрамом через бровь. Второй — шкаф с руками. Они вопили, толкались, один поскальзывался, другой махал кулаками, будто бил по невидимым мухам. — Чё ты сказал, падаль?! — заорал Трой и метнул бутылку. Стекло ударилось о стену и разлетелось звоном, как короткий взрыв. Тощий рухнул на колени, завывая, будто его подожгли. Бочка оступился, матерясь на камни. Два охранника, что дежурили у входа, сразу напряглись. Один — с бородой, как веник, — шагнул вперёд, рявкнув: — Проваливайте, сволочи, пока ноги целы! Трой ткнул в него пальцем и заорал что-то про «уважение к народу», смачно сплюнув у ног. Его дружки подхватили крик, стали спорить между собой, едва не сцепились. Всё — как по нотам. Громко, грязно, в самый раз. Охрана рванулась к ним. Сабли пока в ножнах, но шаг у них уже боевой. И главное — они отвлеклись. От входа. От меня. Я встал. Холод будто впился в кости, но я его не чувствовал. Шум накрыл улицу, как волна. Служебный вход — заросшая плющом калитка — скрипнул, когда я проскользнул внутрь. Сад — мрачный, безмолвный, как пасть зверя. Луна вырывала из темноты клочья — куски кустов, фонтан, статую, мрамор, будто вымытый из пепла. Гравий шуршал под сапогами. Я пригнулся, сливаясь с тенью. Где-то впереди была Челси. И Дёрншталь — старик, который строил лагеря, где детей разбирают по винтикам. Прокрался вдоль изгороди — колючей, как проволока. В кустах мелькнуло: Челси. Всё ещё в платье этой купчихи. Тёмные кудри, спина прямая. У ног — туша. Дёрншталь. Голова свесилась, как у манекена. Значит, вырубила. Быстро. Как всегда. Я подошёл ближе. Её взгляд — острый, даже под маской. Узнаю. Она ничего не сказала. Просто кивнула на тело и указала обратно — на особняк. Понял. Она возвращается. Я — выношу груз. — Принято, — буркнул и опустился к телу. Взял его за плечи. Он оказался тяжёлым, как грех. Сюртюк вонял табаком, кольца цеплялись за рукава. — Ну ты и кабан, дед, — прошипел, сжав зубы. Комментировать было бесполезно, но молчать — невыносимо. Потащил. Через сад. Кусты, фонтан, живые изгороди — всё проплывало мимо, как в полусне. Ноги его шаркали, я волочил, как пьяного. Где-то там — крики. Трой всё ещё устраивал шоу. Молодец. Не облажался. Калитка — та же, по плану. Перед ней — короткая остановка. Я глянул через плечо. Челси уже скрылась. Её силуэт скользнул к дверям особняка — быстро, точно, будто тень забыла имя. Я дотащил тело на улицу. Улица была пуста, только фонарь мигал, будто собирался сдохнуть. Телега стояла за углом, как договаривались: брезент, сено, неприметно. Подтащил Дёрншталя, поднял, всунул в кузов. Руки ныли, пот капал с подбородка. — Чтоб ты всрался… — пробормотал, засовывая его ноги поглубже под тряпьё. Сверху — брезент и сено. Главное — чтоб никто не сунулся. Присел у телеги. Сердце бухало. Глаза шарили по переулку. Ухо ловило крик Троя. Всё шло по плану. Я ждал. Время тянулось. Уже начинал ёрзать, когда услышал топот. Трой вывалился из тьмы — растрёпанный, запыхавшийся, но с улыбкой, как у идиота, которому повезло. — Сделали! — хрипнул, запрыгивая в телегу. Куртка разодрана, шея в грязи. — Они чуть нас не сцапали, но мы ушли. — Красавец, — буркнул я, хватаясь за вожжи. — Держись крепче. Щёлкнул поводьями. Лошадь дёрнулась, и телега поехала. Скрип был, как у старого позвоночника. Мы катили по переулкам Хейнца, по узким улочкам, мимо запертых лавок и глухих окон. Ни души. Только фонари мигали и ветер нёс запах дыма. Дёрншталь шевельнулся под брезентом. Настой держал, но время шло. Финальная точка — винный подвал в северной части. Под закрытой таверной, дверь — старая, заколоченная с улицы. Проход — с заднего двора. Мы знали. Мы готовились. Заметил двор — заросший, заваленный хламом. Остановился. Соскочил с телеги, огляделся — тишина. Лишь крыса пискнула и нырнула в щель. — Тащи, — бросил я Трою, откидывая брезент. Тело вывалилось, как тюк. Тяжёлый, как проклятие. Волоком — к двери. Ржавчина, но замок поддался. Подвал вонял, как гнилое вино, забытое в гробу. Лестница скрипела под ногами, пока мы с Троем тащили Дёрншталя вниз. Фонарь на стене мигал, отбрасывая тени, похожие на руки, тянущиеся за нами. Челси уже была там. Не в платье купчихи, не в улыбке Аннабель — а в себе. Стояла у стены, как будто мы её подвели, забыв про время и уважение. Я не спрашивал, как она выбралась. Это Челси. Она всегда выходит, даже из горящего дома. — Клади сюда, — сказала, указывая на стул. Мы водрузили Дёрншталя на старый стул. Он повис, как мешок. Голова болталась. Я вытащил верёвку, мы быстро связали руки, ноги — как надо. Мёртво. Тряпка в рот — чтобы тишина осталась тишиной. Да, воняло плесенью, но это уже не его вечер. — Через сколько очухается? — спросил, вытирая лоб. Воздух сырой, но я вспотел, как на забеге. Челси чуть прищурилась. — Час, может чуть меньше. С дозой, кажется, переборщила. — Ммм. — я зевнул. — Скажешь, когда зашевелится. Я завалился на стул в углу. Спина гудела, ноги свинцовые. Слепо махнул рукой — не мешайте. Слышал, как она что-то пробурчала, но мне было плевать. Трой тихо сел у стены. Я закрыл глаза. Шум в голове отступал, будто кто-то выкрутил громкость. Работа сделана. Пока. Остальное — на Челси.

***

Я проснулся от звука, будто кто-то тёр наждаком по железу. Мычание. Вздохнул, потянулся. Кости хрустнули, как старые половицы. Дёрншталь пришёл в себя. Он дёргался в верёвках, глаза стеклянные, мутные. Тряпка во рту уже не помогала — он хрипел, рвался. Я глянул на Челси — она стояла рядом, тень от неё падала на пол, как лезвие. — Ну что, спящий красавец зашевелился, — сказала, подходя ближе. Тон — без тени эмоций. — Вставай, Раст. Будем играть в плохих и ещё хуже. Я встал. Потянулся, пока позвоночник не хрустнул снова. Подошёл ближе, но молча. Трой стоял у стены, как глыба. Но в его глазах — пламя. Не допрос. Личная война. Челси нагнулась к Дёрншталю, её лицо — в двух пальцах от его. Медленно, чётко: — Сейчас я сниму тряпку. Если заорёшь — отрежу язык и всё равно продолжу разговор. Понял? Он кивнул. Хмуро. По-своему с достоинством. Она выдернула тряпку. Он закашлялся, сплюнул. Плюнул почти в ноги, но мимо. Она даже не моргнула. — Вы не имеете права... — прохрипел он. Голос, как ржавый металл по стеклу. — Империя... — Эй. — я поднял руку. — Сразу нет. Пропусти вступление. Он моргнул. — Вы думаете, вы кто? Бунтовщики с улицы? Думаете, вас не найдут? Я — государственный служащий. Вы нарушаете десятки законов... — Генрих, — перебил его, — Ты же не в суде. Тут другой протокол. Видишь парня у стены? — я кивнул на Троя. — Это не просто пацан с идеей. У него есть брат. Малец. Зовут Арель. В вашем чудо-лагере. Забрали. Без спроса. Без суда. Как товар. Пауза. — Он хочет брата вернуть. Живого. Не искалеченного. Так что… или ты говоришь всё про лагерь, и как туда попасть, или я тебя прямо тут превращаю в памятник собственной глупости. Трой шагнул вперёд. Глаза — тлеющий уголь. Кулаки — сжатые, белые. Он ничего не сказал. Не надо было. Дёрншталь почувствовал. Старик посмотрел на меня. На Челси. На Троя. Воздух стал вязким. В подвале слышно было только капли, где-то в углу. Тишина тянулась, как трос. — Я не солдат, — сказал Дёрншталь наконец. — Я куратор. Мне дают списки. Я не забираю детей лично. — Но знаешь про лагерь, — сказала Челси. Мягко. Но каждый слог — как наждак. — Где сейчас держат Ареля. — Имя знакомо, — буркнул он. — Но без доступа к реестру… — Без твоих зубов тоже будет сложно говорить, — я присел на корточки перед ним. — Так что, Генрих, давай попробуем по-доброму. Иначе я буду креативен. А у меня плохой вкус на искусство. Повисла небольшая пауза. — Лейн, — внезапно прохрипел он, усмехаясь, как лис, попавший в капкан. — Неужели он не врал? Сказал, если я не отдам лагерь, он пришлёт «вариант похуже». Ну вот вы и пришли. Подвал будто стал теснее. Воздух — густой, как старый мед. Челси застыла. Пальцы на её руках медленно сжались, как будто она хотела сломать воздух пополам. Трой не шелохнулся, но я видел — он на грани. А я... Я шагнул ближе. Пальцы хрустнули. Имя прозвучало, как выстрел в закрытом пространстве. Лейн. Челси смотрела на Дёрншталя, будто сейчас прыгнет и врежет по лицу. Её рот чуть приоткрылся — она хотела что-то сказать. Я видел этот огонь. Но я поднял руку. Жёстко. Быстрее, чем думал. — Стой. Голос сорвался чуть громче, чем хотел. — Пусть говорит. Её взгляд был ледяной, ножевой, но она промолчала. Только отступила на шаг. Внутри неё что-то трещало, и я слышал этот звук лучше, чем хотелось. — Он знал, что придёт кто-то вроде вас, — продолжил старик. — Революция? Он играет с вами, как шахматист с пешками. — Фон Кестнер? — продолжил, глядя на Челси. — Мёртв. Игла в затылке. Прямо за столом. Я почувствовал, как её лицо дрогнуло. — Хоффер? Взорвался в своём особняке. Несколько дней назад. Это вы сделали, да? Всё сходится. Я не ответил. Он был прав. Мы с Челси сработали по целям, которые дал Лейн. — Вы думаете, что сражаетесь с Империей, — продолжал, теперь наклоняясь вперёд, насколько позволяли верёвки. — На деле вы помогаете Лейну зачистить рынок. Кестнер — людской трафик. Хоффер — переработка. Я — лагеря. Мы платили предыдущему наместнику долю и всем было плевать. Старый порядок. Он сделал паузу. — А Лейну стало вдруг мало доли. Он захотел всё. И делает это чужими руками. Вашими. Челси стояла, как мрамор. Но я видел — руки дрожали. Она хотела верить. В Лейна. Или, может, в свою ошибку — что она его не разглядела. А я… Я вспомнил тот разговор. Её пощёчину. Её крик: «Ты ничего не знаешь!» А теперь — Дёрншталь рвёт эту рану пальцами. — И знаете, что самое сладкое в этом всём? — Дёрншталь усмехнулся. — Он сольёт и вас. Как только закончите. Он героически уничтожит радикалов. Столица скажет спасибо, а вы станете телами в безымянной яме. Трой дёрнулся. Рванулся к нему, как пуля. Я перехватил его за плечо — с трудом, но удержал. Челси не двинулась. Только смотрела. Глубоко. И я знал — она сражалась с самой собой. — Ты врёшь, — сказала наконец. Голос тихий. Почти шёпот. Но в этом шёпоте было лезвие, которое уже вспороло доверие. — Лейн с нами. Он… был с нами. — С собой он был. — Дёрншталь склонил голову. — Вы просто не заметили, что у него два лица. И оба вам лгали. Я чувствовал, как под ногами пульсирует гнев. Но не буря — это было настоящее осознание. Липкое, медленное, как яд. Я подошёл ближе. — Допустим, ты не врёшь, — сказал я. — Ты чего хочешь? Сделку? Или просто тянешь время, пока твои шавки не хватятся тебя? Он усмехнулся. Тихо. Без театра. Настоящая усмешка человека, которому больше нечего терять. — Делайте что хотите. Но запомните: когда он придёт за вами — он не будет стучать. Он уже внутри. — Хватит про Лейна, — сказал с хрипотцой, будто скребу горло наждаком. — Где Арель? Брат этого пацана. — Кивок в сторону Троя, тот почти не дышал, будто каждое слово старика — гвоздь в грудную клетку. — Говори. Или я начну медленно и со вкусом — с зубов. Улыбка у Дёрншталя была мерзкая. Не веселая. Та, что появляется у тех, кто знает, что проиграл, но перед смертью может кому-нибудь плюнуть в душу. — Арель… — протянул он, как будто смаковал имя. — Мальчишка? Песчинка. Один из тысяч. Может быть в лагере, может уже на фронте. Мальчики — они как грязь на сапогах, прилипают, потом исчезают. Он пожал плечами, насколько позволяли верёвки. Лицо оставалось каменным, но в глазах... там он наслаждался. Не унижением — нашей яростью. Он говорил, чтобы поджечь нас изнутри. — Слушай, парень, — продолжил, наклоняясь чуть вперёд. — Если бы ты хоть на минуту остановился и вник, о чём я говорил про Лейна, ты бы понял, кто дергает вас за поводки… — Заткнись. — пистолет в моей руке вынырнул, как клык из пасти. Щелчок затвора ударил по подвалу, как кувалда. — Я спросил: где. Арель. Он замер, затем усмехнулся, но уже без зубов — сухо, горько, с вызовом. — Думаешь, я выдам его просто так? Потому что ты тут бровями шевелишь и пистолетом машешь? Да ты сам пешка. Вы все. Ты, она, этот пацан... — взгляд скользнул к Трою. — А Лейн играет вами, как флейтист крысами. Я чувствовал, как внутри меня нарастает гул, как в ушах перед обмороком. Этот ублюдок не боялся умереть. Он боялся не быть услышанным. И это делало его опасным. Рука нырнула в карман за моим тейгу — "Наблюдатель". У меня будет меньше минуты, но этого должно хватить. — Посмотрим, что у тебя в голове, уёбище, — пробормотал, надевая тейгу. Цепочка звякнула по волосам, зрачок глаза сузился. Сердце пошло в разнос, мир начал плавать, но я врубился. Глубже. Картины хлестали меня по разуму. Здание бывшей библиотеки. Западный флигель. Ржавые ворота. Подвал. Камера №7. Мальчик — худой, чёрные волосы, лицо в синяках, но жив. Арель. Жив. Пароль: "Кровь на закате". Всё, что нужно. Я уже готов был выключить глаз, когда оно всплыло. Комната. Тень. Дёрншталь сидит. Лейн напротив. Свет не падает на его лицо, но голос... этот голос невозможно забыть. — Передай лагерь. Я сделаю так, что тебя не тронут. — Я не на побегушках у сопляков. — Тогда сдохни красиво, Генрих. Я знал — это правда. Глубоко. Плотно. Как если бы эта сцена была вытатуирована у меня под веком. И тут — выстрел. Гром ударил в мозг, как раскат по черепу. «Наблюдатель» слетел с головы, я пошатнулся, хватаясь за виски. Передо мной — стул, кровь на полу, Дёрншталь завалился назад. Дыра в лбу. Его стеклянные глаза смотрели в потолок. Насквозь. — ЧТО, БЛЯТЬ?! — выдохнул я, уже зная, кто. Трой. Он держал мой пистолет. Рука дрожала. Лицо — белее мела. — Он... он говорил про Ареля, как про мусор, — прохрипел он. — Я не мог... — Ты не мог?! — я рванул вперёд и схватил его за грудки. — Ты только что убил источник. Всё. Мы больше ничего не узнаем! Я вжал его в стену. Пистолет — под подбородок. Он не дёргался. Глаза полные страха и... стыда. — Прости... — сказал он. — Я... — Ты облажался. — Я выстрелил. В стену. В двух сантиметрах от его уха. Крошка посыпалась, эхо билось в барабанные перепонки. — Ещё раз что-нибудь выкинешь — и я тебе ухо отрежу, ясно? — РАСТ! — Челси шагнула между нами. Её голос был как пощёчина. — Хватит. Он понял. Ты тоже. Я посмотрел на неё. Она не кричала. Не умоляла. Только смотрела. В этих розовых глазах горела не ярость. Боль. Та, что режет медленно. Та, которая не уходит. Я отпустил Троя. Отступил. Пистолет повис в руке. В подвале остались только мы и мёртвый старик. Я пнул дверь подвала, и она заскрипела, выпуская нас в гнилую пасть ночного Хейнца. Улицы дышали углём и плесенью, мокрые камни блестели в свете тусклых фонарей, а в переулках метались крысы, будто унюхали кровь. Воздух был тяжёлым, как после драки, и в нём висело что-то такое, что не вымоешь ни мылом, ни спиртом. Челси шла первой, прямая, как лезвие, её рыжие волосы горели под луной, а розовые глаза смотрели вперёд, будто она уже была там — в лагере. Трой плёлся сзади, тяжёлый, молчаливый. Его лицо было серым, будто из пепла. Я — посередине, сжав кулаки, чтоб не сорваться. У телеги остановились. Лошадь фыркнула, встряхнув головой, сено под брезентом воняло сыростью и потом. Я прислонился к борту, чувствуя, как вся усталость, злость и разочарование свалились на плечи разом. — Лагерь в пригороде, — начал глядя на них, не моргая. — Западный флигель у старой библиотеки. Камера номер семь, Арель внутри. Чёрные волосы, тощий, жив, но избит. Пароль: «Кровь на закате». Шестеро охраны. Всё, что было в башке Дёрншталя, пока, — я кинул взгляд на Троя, — Пока кто-то не решил поиграть в судью и палача. Он опустил глаза, как ребёнок, которого застали с разбитой банкой варенья. Губы шевелились, но слов не было. Только сжатые кулаки. — Хватит, Раст, — голос Челси был жёстким, но уже без льда. — Он облажался. Но сейчас это неважно. Мы знаем, где Арель. Остальное — потом. Я хмыкнул, скрестил руки. Всё правильно. Всё логично. Только злость не по плану. Я глянул на Троя. Он поднял глаза. И в них не было жалости к себе. Только боль. — Он всё, что у меня есть, — сказал он, тихо, но так, что не услышать было невозможно. Я кивнул. Не из сочувствия. Просто понял. Челси поправила плащ. Её рука коснулась шкатулки на поясе — розовой, шахматной, блестящей. Я уже знал, что будет дальше. Она — не из тех, кто поручает чужое дело другим. — Я иду одна, — сказала она, и голос её стал, как сталь под молотом. — Превращаюсь в одного из солдат. Пароль есть. Место знаю. Захожу, нахожу мальчишку, выхожу. Вы — здесь. Ждёте. И ничего не делаете, пока не вернусь. Я открыл рот, чтобы сказать, что это херня. Что идти одной — риск. Что мы не ради этого тянули этого старика, чтобы ты одна подставлялась. Но её взгляд пришпилил меня к земле. Он говорил: «Рот закрой». И я закрыл. Трой хотел что-то вставить, но у него даже губы не успели раскрыться — Челси метнула в него взгляд, и слова умерли ещё до рождения. — Если не вернусь через час — уходите, — бросила она, и на лице не дрогнул ни один мускул. Она шагнула в тень. Шкатулка щёлкнула. Дым — густой, как яд, обернул её. И вот уже нет Челси. Вместо неё — солдат. Неуклюжий, с небритым подбородком, в помятой имперской форме. Но шаг — её. Спокойный, уверенный, как будто она родилась в казарме. Она направилась к лагерю, и я почувствовал, как у меня внутри что-то сжимается. Сердце, лёгкие, не знаю что. Просто сжалось — и не отпускало. Я и Трой остались в тени. Я присел на ящик, глядя, как она уходит. Смотрел, как она бросает охране пароль, как её пропускают, как исчезает в глубине лагеря, где фонари светят, как улики. — Она справится, — сказал я. Глухо. Без веры. Но вслух. Трой не ответил. Он просто сел рядом и уставился в одну точку. Камни под нами были холодные, ночь шептала про смерть, ветер нёс запах горелого хлеба откуда-то из окраины. Всё вокруг было тихо. Я вглядывался, пока глаза не заслезились, силясь выцепить хоть намёк на Челси в темноте. Она ушла в лагерь, приняв облик солдата, и, чёрт возьми, я знал, что она умеет делать невозможное. Но это чёртово ожидание — хуже любой погони, хуже перестрелки. Ты не можешь ударить. Не можешь сбежать. Только дышишь, чтобы не задохнуться. Трой рядом дышал так, будто его душили. Его кулаки были сжаты, как челюсти у бойца перед рингом. Я всё ещё кипел из-за того, что он завалил Дёрншталя, но сейчас это было неважно. Если Челси не выведет его брата, — мы все облажались. — Сколько прошло? — прошептал Трой, его голос дрогнул, будто в горле занозу поймал. — Полчаса, — буркнул я. — Молчи и смотри. Он кивнул. Неуверенно. Его нога дёргалась, будто он на взводе. Я сжал рукоять пистолета в кармане, чтобы руки чем-то занять, чтобы мозги не начали плясать по худшим сценариям. Лагерь был тихим. Тихим в плохом смысле — когда знаешь, что где-то рядом смерть нюхает воздух. Ветер тянул с поля запах гари, где-то вдалеке выла собака, и каждый её вой казался отсчётом. Я хотел закурить, но знал: малейший огонёк — и нас спалят. Не метафора. И тут я увидел движение. Из флигеля вынырнул силуэт. Солдат — крупный, широкоплечий, в мятой форме, на поясе сабля. Он толкал перед собой мальчишку. Маленький. Лет десять. Тощий, как высушенный тростник. Чёрные волосы прилипли к лбу, лицо — белое, как пепел. Он шёл, спотыкаясь, солдат вёл его, будто волок мешок. Я напрягся, как пружина, всё внутри сжалось. Трой рядом замер, его дыхание сбилось. — Это он?.. — прошептал Трой. Голос у него был, как стекло: одно движение — и треснет. — Не знаю, — выдохнул я, не отрывая глаз. Мальчишка походил на Ареля, очень. Но в груди скреблось: что-то не так. Они шли к воротам. Мы пригнулись к доскам. Я чувствовал, как Трой дрожит рядом. На посту — двое охранников, те же, с рожами, как у моржовых псов. Один, бородатый, окликнул: — Эй, куда ведёшь щенка? Солдат остановился. Голос у него был хриплый, но спокойный, уверенный. — Приказ Дёрншталя. Не прошёл проверку. Казнь за периметром — чтобы не воняло. У меня внутри всё оборвалось. Дёрншталь был трупом. Его мозги размазало по стене подвала. Но лагерь этого ещё не знал. Кто бы ни был этот солдат — он играл опасно. Очень опасно. Я рванул Троя за запястье — тот уже тянулся к ножу. — Не. Дёргайся. — прошипел ему. — Жди. Охранники переглянулись. Один сплюнул. — Делай, что велено, — буркнул бородач. — Только обратно не таскай. Солдат кивнул. Пихнул пацана вперёд. И они вышли за ворота. Они шли прямо к нам. По той самой тропе, где мы прятались за кучей досок. Мальчишка спотыкался, руки были связаны. Голова — опущена. Солдат держал его, как мясо перед бойней. Солдат и мальчишка подошли вплотную. Их тени скользили по земле, как призраки на верёвках. Я сжал пистолет. Пот лип к ладоням. Трой рядом трясся, как оголённый провод, готовый рвануть в любой момент. Его глаза были прикованы к пацану. Мальчишка споткнулся. Солдат пихнул его в спину. И тогда пацан поднял голову. Тощая морда. Чёрные волосы. Глаза, как у зверька, которого били слишком долго. Он посмотрел прямо на Троя — и тихо, почти беззвучно, прошептал: — Братик… Трой сорвался, как собака с цепи. Он метнулся вперёд, чуть не свалив меня с ног, подхватил мальчишку, прижал к себе, стиснул так, будто боялся, что тот рассыплется. — Арель… — он бормотал сквозь зубы, голос ломался. — Я нашёл тебя… Всё… Всё хорошо… Солдат сделал шаг назад, и я пригляделся. Движение — чуть неестественное. Блеск в глазах — розовый, хоть и мимолётный. Челси. Она вывела Ареля, обманув всех, сыграв на трупе Дёрншталя, использовав его имя как маску. Как клеймо. Я вылез из-за досок, стряхнул с кителя пыль. — Это, конечно, мило, — буркнул я, — Но если не свалим сейчас, нас закопают рядом с ним. Челси, всё ещё в образе солдата, кивнула коротко. — Шевелитесь, — хрипло бросила. Голос был чужим, жёстким. — Быстро. Мы двинулись через поле, стараясь не оставлять силуэтов. Ветер гнал пыль и шорохи, ворота лагеря остались позади, их ржавый скрип исчез в темноте. Трой держал Ареля за руку. Мальчишка плёлся, почти не шевелясь, но не жаловался. Челси шла впереди, силуэт растворялся в ночи. Только когда добрались до телеги, она открыла шкатулку. Дым. Искры. И — снова она в своём прежнем облике. Измотанная, но стоящая. — Садись, — коротко сказала Трою. — И держи его крепко. Я щёлкнул вожжами. Лошадь тронулась. Хейнц дышал вонью камня и угля. Фонари мигали, как больные звёзды. Улицы были пусты. Мы уезжали, и никто нас не остановил. Задание выполнено. Дёрншталь мёртв. Арель с нами. Но в груди скреблась крыса. Не радость. Что-то другое.

***

Квартира дышала тишиной. Не той, что умиротворяет, а той, что прилипает к коже, как влага перед бурей. Окна были приоткрыты, с улицы тянуло мокрым дымом и грязью. Я сидел на кухне, спина к стене, глаза в потолок. Пальцы держали сигарету, хотя дым не чувствовался — он был везде, даже внутри. Не от табака. Оттого, что мы сделали. Челси рухнула в свою комнату сразу, как вернулись. Не сказала ни слова. Её шаги были тяжёлыми, будто каждый — по гвоздю. Я слышал, как за дверью что-то глухо бухнуло — шкатулка, может быть, или она сама, свалившаяся на койку. «Основа Геи» высосала из неё все силы, и всё же она держалась до последнего, пока Арель не оказался в телеге. В гостиной Трой спал рядом с братом, обняв его, будто боялся, что тот исчезнет. Пацан уткнулся лбом в грудь старшего, его пальцы всё ещё цеплялись за рубашку, как у зверёнка, что выжил в пожаре. Он был цел, худ, побит и жив. И ради этого стоило пройти всё — даже стрельбу в лоб Дёрншталю. Даже мысли, что нас используют как ножи. Но я не спал. Дёрншталь говорил, что Лейн играет с нами. Что это не ради революции, а ради зачистки. Что каждый из убитых нами был частью теневого бизнеса Империи. Фон Кестнер, Хоффер, он сам — кости в пирамиде. А мы с Челси — топор, которым этот порядок срубают, чтобы Лейн мог поставить туда свои кирпичи. Всё это звучало слишком гладко, слишком удобно, чтобы быть ложью. Я видел, как Дёрншталь говорил это. Видел внутри его башки, когда смотрел «Наблюдателем». Лейн сидел напротив него, тень на лице, голос вкрадчивый, как яд. Он предлагал сделку. Давил. Угрожал. Я потянулся за кружкой — кофе давно остыл, но я выпил. Горечь была нужна, как шрам. Чтобы помнить. Если он водит нас за нос, чтобы потом красиво избавиться и выставить себя спасителем перед Столицей... Челси не хочет в это верить. Я видел, как её глаза дрогнули, когда Дёрншталь произнёс это имя. Видел, как она сжала челюсть. Удар, не в тело — в память. Он ей был не просто союзником. Не просто информатором. Она всё ещё держится за ту версию Лейна, в которую когда-то втюхалась. Я стряхнул пепел в кружку и поднялся. Впереди нас ждал путь обратно, в крепость Лейна. Сутки пути. Сутки — чтобы решить: мы по-прежнему часть игры или начинаем её крушить. Ночь продолжала висеть на плечах. Хейнц спал. Но мне по прежнему не спалось, хотя надо.

***

Я вынырнул из сна, как из глубокой, ледяной воды, захлёбываясь тишиной. Голова пульсировала, будто по ней всю ночь стучали молотком, а солнечный свет, пробившийся сквозь ставни, бил по глазам с безжалостной прямотой. Сев на кровати, я уткнулся лицом в ладони. Пот на лбу высох, оставив липкий налёт. В горле было сухо, как в пустыне. Полдень уже сдал свои позиции — стрелка часов медленно подбиралась к двум. Мысль о том, сколько часов я вырубился, накатила с запоздалой тяжестью. Запах. Резкий, насыщенный. Жареный лук. Чуть позже — морковь, слегка подпаленная на краю. Я поднял голову и нахмурился. Пахло… почти как дом. Не вписывалось в то, что было накануне. И в то, кем была она. Я поднялся, босые ступни хрустнули половицей, и шагнул в кухню. Челси стояла у плиты, одна рука держала сковороду, другая — с поразительной точностью — разрезала морковь на тонкие срезы. Рыжие волосы собраны в высокий хвост, кожа на шее чуть влажная от пара, исходящего от масла. Свет от окна ложился на её профиль мягко, будто даже солнце знало: тронь — укусит. Но что-то в её движениях было… почти умиротворённым. Я прислонился к косяку и не сдержался: — Ты ещё скажи, что научилась печь пироги. Всё, можно хоронить Империю. Она бросила в меня взгляд, острый, как брошенный нож. Но в уголке губ что-то дрогнуло — почти улыбка. — Ты хочешь, чтобы я тебя задушила? — спросила, сдвинув бровь. — Умей ценить великое: я готовлю, и ты ещё жив. Дальше — только чудеса. Я не стал спорить. Лучше уж посидеть и понаблюдать за редкой дичью. Она выглядела усталой, но цельной. Как камень, который дождь не смог размыть. — А где эти два брата-акробата? — Трой отвёл Ареля к священнику, в ту самую школу при храме, где тот раньше учился. Надеется, что там его никто не тронет. Пока всё не уляжется. Я кивнул. Слова не требовались. Мы оба знали: пацан прошёл через мясорубку, и если он сможет спать спокойно хотя бы пару ночей — это уже победа. — Поедим и надо собираться в путь, — сказал я. — Назад к Лейну. Хватит вариться в этом городе. На мгновение она замерла, словно окаменела. Тень прошла по её лицу. Но ничего не сказала. Лишь кивнула, с чем-то соглашалась.

***

Вечером кухню заливал тусклый свет лампы, и в этой жёлтой ауре всё казалось старым, как сама Империя. Я курил у окна, все ещё думая, что делать с Лейном. Внезапно хлопнула дверь, и в комнату ввалился Трой. Взъерошенный, с сумкой на плече и мятым конвертом в руке. — Это было в двери, — выдохнул, протягивая конверт. Я взял письмо. Простая бумага. Чернила — свежие. На конверте — «Р. и Ч.». Без герба. Вскрыл его, прочитал вслух: «Приветствую вас, Раст и Челси. Его светлость выражает благодарность за устранение Дёрншталя. Новое задание вас уже ожидает. Все детали — лично. Место встречи: заброшенная лесопилка восточнее Хейнца, 9:00 утра. Не опаздывайте. К. Л.» Каллиас. Секретарь Лейна. — Поедем, — сказала Челси. — Узнаем всё на месте. Я глянул на неё. Она хотела верить, что Лейн ни при чём. Хотела держать в себе хоть один остров, который ещё не потонул. Но трещины ползли по её вере. Я видел их. — Он узнал слишком быстро, — сказал я. — Мы только вчера его убрали. Кто-то следит. Или докладывает. И это не просто случайность. — Раст, — прошипела в ответ. — Пока я не услышу это от него лично, не открывай рот. Я кивнул. Не потому что боялся. Потому что знал: если сейчас надавить — она сломается. А мне нужна она — целая. Трой подошёл ближе. Его голос был хриплым, но твёрдым: — Я иду с вами. Я поднял бровь. — В смысле? С нами на лесопилку? — Да, — сказал он. — Да, я накосячил. Да, я сорвался. Но я тоже хочу участвовать. И... я должен быть рядом. Пока всё это не кончится. Посмотрел на Челси. Она кивнула, будто передала решение мне. — Хорошо. Но без самодеятельности. Никаких срывов. Ты на стрёме. Если пуля полетит — прикроешь. Он кивнул. Потом, будто вспомнив, скинул сумку на стол. Расстегнул её и достал автомат небольших размеров с тремя магазинами к нему. Протянул всё это добро мне. — Это за Ареля, — сказал он. — Хейнц — город возможностей. Иногда и оружейных. Я взял автомат. Проверил затвор, потом посмотрел на Челси. Она молча кивнула. Завтра утром — на лесопилку. Возможно, там получим все ответы. И если Лейн всё это устроил — он посмотрит мне в глаза. Один раз. Перед тем, как я приму решение.

***

Утро ввалилось в квартиру, как пьяный в таверну — тяжёлое, серое, с запахом сырости и улиц, ещё не проснувшихся после ночной гнили. Ни запаха кофе, ни утреннего света — только ободранная кухонная лампа, что бросала тени, как от сигареты на последней затяжке. На столе — корка хлеба, зачерствевшая за ночь, и кусок твердого, как камень, сыра. Челси кинула его молча, будто бросала кость. Не в знак заботы — в знак: «Хочешь жрать — жри. Нет — катись». Я стоял у окна, жевал, не чувствуя вкуса, и смотрел на улицу, где туман плыл, как старый призрак, цепляясь за карнизы. В кухне скрипели половицы. Челси, уже собранная, мыла кружки с такой решимостью, будто отмывала от них всё, что в нас было неправильного. Её рыжие волосы были стянуты в хвост, затянуты туже, чем артериальный жгут. Розовые глаза щурились на грязное стекло, но мысли были явно не здесь. В углу Трой точил нож — медленно, с равномерным скрежетом, как будто приговаривал кого-то внутри себя. Его лицо было каменным, но под кожей двигалась злость. Мы не говорили. И это было правильно. Любое слово сейчас — как шаг по минному полю. Я плеснул в лицо ледяной воды, чтобы разогнать остатки сна. Она резанула кожу, вернув в тело тяжесть. Очередь в туалет прошла быстро — никто не шутил, не толкал, не спорил. Мы были не друзьями. Мы были тенью команды перед заходом в пекло. На выходе — краткая перекличка. Я проверил снаряжение: обрез под кителем, сабля на поясе, автомат за плечом. Челси закрепила на поясе своё тейгу. Иглы были на месте, в рукаве, спрятанные лучше, чем секреты Империи. Трой держал своё охотничье ружьё, пальцы нервно перебирали ложу, как будто в ней была жизнь. — Готовы? — голос мой был хриплым, будто я всю ночь курил в темноте. Челси кивнула. Трой буркнул что-то, но в глазах у него пылала решимость. На улице нас ждали три лошади. Две наши — третья та самая, что тянула телегу. Теперь без груза, но с уставшими глазами. Мы сели без слов. Кожа седла скрипела, металл щёлкал, как взводимый механизм. Я бросил взгляд на небо: свинцовое, глухое. Оно ничего не сулило. — Веди, — сказал Трою. Он тронул поводья и мы поехали. Хейнц остался позади — будто закрыл за нами дверь. Его кривые улицы растворялись в тумане. Мы ехали по восточной дороге, гравий хрустел под копытами, ветер резал лицо, приносил запахи: влажная трава, хвоя, дым. Всё смешивалось в глухой, вязкой атмосферной гуще, как будто лес сам понимал, что мы к нему не просто так. Сосны вздымались по обеим сторонам дороги — прямые, как копья, чёрные на фоне утра. Их ветки били по плащам, как пальцы чего-то, что не хотело нас пропускать. Лес впитывал звук. Только удары копыт и хрип дыхания. Никаких птиц. Никаких зверей. Только мы. И то, что нас ждало. Я посмотрел на Челси. Её лицо — пустое. Ни страха. Ни злости. Только сосредоточенность. Волосы на ветру метались, как языки пламени. В этом её образе было что-то, что заставляло молчать. Даже мысли. Трой вёл уверенно. Повороты знал. Или делал вид, что знал. Я не спрашивал. В этой игре он и правда хотел быть частью команды. Лесопилка выросла из тумана, как скелет древнего зверя — ржавые балки, гнилые доски, пилы, торчащие из стен, будто клыки. Воздух был густой, пропитанный смолой, железом и влагой. Сквозняки стонали в щелях, как мёртвые голоса. Мы спешились, копыта чавкнули по мокрой земле, и лошади нервно фыркнули. Я проверил автомат — предохранитель снят, затвор взведён, палец на спуске. Челси прыгнула с седла — плащ качнулся, рыжие волосы блеснули под капюшоном. Она метнула взгляд в мою сторону. — Паранойя не в моде, Раст, — пробросила с лукавой усмешкой. — Мы же не на казнь идём. — Надеюсь, — буркнул в ответ. Трой остался у входа, как договорились — за брёвнами, ружьё на коленях, пальцы на спуске. Я кивнул — он ответил взглядом. Твёрдо. Почти без страха. Почти. Мы с Челси двинулись вглубь. Щебень хрустел под ногами. Внутри всё было, как на кладбище — тележки, проржавевшие балки, огромные пилы, застывшие в прыжке. Я держал ствол на готове. Челси кралась, как хищник — тихо, собранно, но я видел, как её пальцы дрожат. Тейгу на поясе, иглы спрятаны в рукавах. В глазах — фокус хирурга и холод убийцы. У дальней стены — под проржавевшим обрамлением стальных пил — стоял Каллиас Лундетт. Статный, безупречный, как всегда. Его длинный плащ трепал ветер, волосы зачёсаны назад, глаза фиолетовые, взгляд — стеклянный. Он будто наслаждался театром, в котором мы только что вышли на сцену. — Раст. Челси. — голос Каллиаса — вкрадчивый, как у актёра на сцене. — Его светлость признателен вам за пунктуальность. Я шагнул вперёд. Автомат чуть опустился, но палец остался на курке. — Задание, Каллиас, — сказал ему. — Не тяни. Времени мало. — Конечно, — кивнул он. — Задание простое — вам нужно умереть. Воздух будто замер. Челси чуть качнулась, взгляд метнулся ко мне. — Ты издеваешься? — сказала она, но голос у неё хрипел. Ответом был резкий, сухой щелчок. Из-под плаща Каллиаса вылетел хлыст — чёрный, будто вырезанный из тени. Сайдвиндер. Шингу Грина, покойного члена Элитной семёрки, где была Акаме. В тот же момент с балок заполыхали выстрелы. Из теней на нас посыпались пули — автоматные очереди, короткие, точные. Засада. Челси уже рвалась к поясу — дымовая шашка полетела под ноги, и мгновенно нас накрыл сизый кокон. Я дал очередь наугад — по балкам, туда, откуда били. Кто-то закричал. Потом — тишина, разбитая только хрипами. Каллиас метнулся — хлыст хлестанул сквозь дым, остриё звякнуло о металл. Я отпрянул, чувствую, как воздух разрезается у шеи. Челси — пуля — юркнула к полузаваленной двери в сарай. Пыль, доски, забитое окно. За ней — я. — Раст, за мной! — крикнула она, и её голос резанул, как удар током. Я дал ещё очередь — пули пронеслись мимо тени. Потом нырнул внутрь. Внутри было темно и тесно. Ржавые цепи болтались с потолка, пол мокрый, пахло металлом и плесенью. Челси прильнула к стене, её дыхание было тяжёлым. Игла уже в руке. — Это была ловушка. Он с Империей, — выдохнула она. Я молча кивнул, сжимая ствол. Сквозь стены — выстрелы. Хлыст снова щёлкнул в воздухе. Где-то там, снаружи, в тумане — Каллиас с шингу и отряд, ждущий нас, как мясо на разделке. Снаружи, где-то ближе к входу на лесопилку, раздались выстрелы. Одиночные, разрозненные, неуверенные. Трой. Его ружьё. Он был жив и стрелял. Он делал, что мог, и пусть не был бойцом — он держался. Я высунулся за край разбитого ящика, выискивая хоть одного из стрелков. Один мелькнул на пиле, пригибался, держа винтовку. Я поймал движение, выровнял ствол, нажал спуск. Короткая очередь — и тело дернулось, завалилось вбок, винтовка упала с лязгом. Один минус. — Раст, выходим! — голос Челси прорвался сквозь грохот, надрывный, но уверенный. Я развернулся, готов был следовать — и тогда всё переклинило. Дверь сарая не просто распахнулась — её буквально выбило, доски разлетелись, воздух замер. На пороге стоял Каллиас. Как из кошмара, точно вымеренный в движении, хлыст уже в руке. Он щёлкнул им, не глядя, и металл рассёк воздух с таким звуком, будто резали кожу мира. Челси прыгнула в сторону, почти не глядя. Хлыст ударил в ящик, который только что прикрывал меня — он раскололся, как гнилой фрукт. Она перекатилась, исчезла в просвете между досок. Я хотел рвануть за ней — но уже было поздно. Каллиас вошёл. Медленно, размеренно, будто всё происходящее — сцена, написанная по его сценарию. Он не произнёс ни слова. Просто смотрел. Его фиолетовые глаза были лишены ярости. Я сорвался. В углу — ржавая лестница, старая, как сама лесопилка, ведущая на чердак. Шанс. Прыжок — и я у ступеней, цепляюсь, поднимаюсь, доски скрипят, ноги скользят. Сзади слышен глухой, вязкий удар — он идёт. Я добрался до чердака, бросился вглубь. Тьма. Запах плесени, крысиный помёт, старая паутина. Вверх — никуда. Назад — ад. Затаился за балкой, автомат прижал к плечу. Снизу — шаги. Медленные, как у судьи, и каждый — приближение к финалу. Я знал, он подо мной. Не видел — чувствовал. Я пустил длинную очередь по полу. Пули вбивались, вырывая щепки, дробя пол. Воздух гудел, будто я разбудил рой ос. Из-под пола — короткий, яростный крик. Больше на звериный, чем на человеческий. Я не остановился. Затвор щёлкнул — пусто. Перезарядка. Новый магазин. Сердце стучало в горле, как молоток по дереву. Всё, что внутри — звенело от адреналина. Тишина. Я отполз к дальнему окну. Там, в прогнившей стене, пара досок держались на гвоздях, что превратились в ржавую труху. Пнул их — воздух ворвался в лицо. Вылез. Руки скользят, пальцы цепляются за всё подряд. Крыша скользила под ботинками, как промёрзлая глина. Мох под ногами трещал, дышать было трудно — лёгкие забиты дымом, рот сухой, пальцы на автомате чуть подрагивают. Я вылез на скат, плотно прижавшись к металлу, стараясь не привлекать внимания. В проёме чердака снова мелькнула тень — Каллиас. Глаза его сверкнули, хлыст в руке извивался, будто чует меня. Я не стал ждать. Выхватил обрез левой рукой, пальнул, не целясь. Удар — древесина посыпалась, чердак дрогнул. Каллиас отшатнулся, но исчез не до конца — хлыст уже рубанул по крыше рядом, проломив доски. Куски шифера посыпались вниз, ветер взвыл сильнее. Он был ранен — кровь на плече, видно, мои пули всё-таки задели. Но не сильно. Он лез наружу, как будто его это только раззадорило. Справа на крыше — старая вагонетка на рельсах. Я среагировал быстро, прыгнул внутрь, и она поехала, гремя колёсами. Пули застучали сразу, выбивая искры, но борта держали. Я пригнулся, вжал голову в грудь, автомат прижал к себе. Держись. Через пару секунд рельсы кончились. Вагонетка подбросила, и я вместе с ней полетел, как мешок. Приземление — жёсткое. Вышибло воздух, плечо стукнулось о землю, локоть содрало до крови. Но встал. Встал и пошёл, спотыкаясь. Слева — навес, куча брёвен под гнилым брезентом. Там — хоть какое-то укрытие. Под навесом спрятался, выдохнул. Пули били по дереву, сбивая щепки, но пока держалось. Достал автомат, проверил — магазин почти полный. Поднялся чуть выше, выглянул. На пилах — трое. Один — ближе всех. Я дождался, когда он высунется, и дал очередь. Попал. Он рухнул, грохоча. Остались двое. Пули пошли гуще. По голове проехала одна, не задела, но звук оставила. Я вжался в брёвна, дышал через зубы. Каллиас был где-то рядом. Хлыст мог прилететь в любой момент. Я прислушивался, но слышал только стрельбу и ветер. Справа от меня — лестница на платформу. Если забраться, можно снять остальных, но это значит — вылезти. Под огонь. Решил рискнуть. Рванул. Пуля прошла мимо головы, поцарапала щёку. Поднялся быстро, встал за пильный стол, выглянул. Один стрелок — десять шагов, второй — чуть дальше. Я нацелился, но выстрелил не я. У дальнего — игла в горле. Он даже вскрикнуть не успел. Упал. Игла — значит, Челси где-то рядом. Я выдохнул. Помост под ногами гудел от шагов, как будто знал, что сейчас начнётся. Металл был ледяным, как внутренняя часть гроба. Я прижался за пильный щит, автомат тяжёлый в руках, патронов почти не осталось — может, десяток. Из локтя текла кровь, капая в грязь. Тишина звенела, только ветер гонял дым, и где-то трещали старые доски. Шаги. Медленные, хрустящие. Каллиас появился из тени. Плащ на нём был порван, плечо в крови, но двигался он так, будто и не заметил. Его глаза — холодные, фиолетовые, — нашли меня сразу. В руке хлыст, извивающийся, как змея, почти живой. — Ты думал, Лейн вас отпустит? — сказал он, голос спокойный, но в нём что-то скрежетало. — Пешки не выживают, когда партия заканчивается. Я сжал автомат, палец лёг на спуск. Сил почти не осталось, но хватило бы на очередь в его череп. — Пасть закрой, — выдохнул, поднимая ствол. Позади раздался щелчок. — Двинешься — прострелю башку, — хриплый голос, будто гвозди по стеклу. — Брось оружие. Я замер. Медленно, будто в воде, обернулся. Солдат. Имперец. Винтовка почти впритык. Глаза — без выражения. Лицо — стандартное. Пёс на поводке. Автомат упал. Металл звякнул. Холод в животе сжал всё внутри. Солдат шагнул к Каллиасу, не опуская винтовки. — Может, поиграем с ним? А потом добьём. Пулю в ногу, например… Каллиас скривился. — Делай, что хочешь, — сказал, устало, будто с этим идиотом и спорить лень. Солдат хмыкнул, и в этот момент всё сместилось. Он шагнул ближе к Каллиасу. Резко. Без предупреждения. Его рука мелькнула. Игла — длинная, тонкая — вонзилась в основание черепа. Каллиас дёрнулся. Весь. Напрягся, как перед криком. Едва повернул голову. — Челси, — единственное, что успел прохрипеть. И рухнул. Лицом в доски. Солдат расплылся. Дым пошёл клубами. И из него вынырнула она — Челси. Пока я стоял, как вкопанный, а она пнула автомат мне под ноги. — Подбирай, — сказала, даже не глядя. — Пора уходить. Я кивнул, сглотнув. Поднял автомат. Руки дрожали, но сжались. Взгляд упал на тело Каллиаса. Его хлыст — чёрный, как деготь, с металлическими кольцами — валялся рядом. Я поднял его, закрепив на поясе. — Надженда это оценит, — пробормотал про себя. Челси уже шла, шаги быстрые, уверенные. Я пошёл за ней, хромая. Всё болело, кровь не останавливалась, но это не имело значения. Мы пробирались к выходу — мимо обгоревших досок, щебня и кусков металла. Всё вокруг было тихо, если не считать хруста под ногами и далёкого карканья. Трой сидел у входа, прислонившись к бревну. Серый весь, как пепел. Рука висела безжизненно, кровь пропитала рукав. Перевязать толком не получилось — бинт валялся в грязи рядом. Он что-то бормотал, стиснув зубы. Пот стекал по лицу, ружьё валялось у ног. Челси сразу упала рядом, вытащила из сумки новый бинт. — Не дёргайся, — сказала коротко. Пальцы работали быстро, без суеты. Трой скривился, но кивнул. Дышал, как загнанный. Я опёрся о столб, вытащил сигарету, щёлкнул спичкой, сделал затяжку. Потом глянул на него. — Ну что, герой. Это тебе не книжки про бунтарей читать. Нравится? Он ничего не сказал. Просто посмотрел. Усталым, честным взглядом. Я выдохнул, убрал усмешку. — Слушай, тебе бы лучше с братом быть. Он один не выживет, а ты после этого ещё можешь выбрать, кем станешь. Трой не сразу, но кивнул. Жёстко, сжав кулак. — Ты прав. Арель важнее, — выдавил он. — Я останусь с ним. Челси закончила, подтянула бинт, встала. Щёки у неё порозовели, но руки не дрожали. Я затянулся снова. Дым успокаивал. Её взгляд — короткий, цепкий. Потом она подошла ко мне и кивнула на мою руку. — Садись. Иначе завтра будешь в горячке валяться. Я молча протянул локоть. Она обработала быстро, как всегда. Глаза не поднимала. Я заметил, как губы у неё сжаты — слишком плотно. Может, думала о том, как защищала Лейна. Может, вспоминала пощёчину. Может, просто устала. — Что теперь? — спросила она тихо, почти себе. — Всё развалилось. Всё, что делали… — она не закончила. Я докурил, стряхнул пепел, хлыст Каллиаса за поясом тянул вниз, напоминая о том, что кое-что мы всё же забрали с собой. И правду тоже. — Всё по плану. До той записки, — сказал я. — Едем к Лейну в гости, чайку попить. Она застыла, потом кивнула. Никаких слов. Просто кивок.

***

Вечер опустился на поместье Лейна, окутывая его густым мраком. Свет фонарей дрожал на стенах, отбрасывая длинные тени. В гостевой комнате, обитой тёмным деревом, пахло воском и старыми книгами. Миана сидела в кресле, её лицо было мокрым от слёз, тёмные волосы прилипли к щекам, руки теребили край шали. Она давилась рыданиями, плечи тряслись, но взгляд был пустым. Дверь скрипнула, и вошёл Лейн. Его сапоги глухо стучали по паркету. Плащ был расстёгнут, воротник рубашки мятый, но осанка сохраняла властность. Он бросил трость на столик, не глядя на жену. — Дорогая, я дома, — сказал он усталым голосом с привычной ленцой. — Принеси что-нибудь поесть. И вино из погреба. Миана не шелохнулась, её всхлипы стали тише, но слёзы продолжали течь. Лейн нахмурился, шагнул ближе. Свет канделябра высветил его лицо — острые скулы, тёмные глаза с тенями под ними. — Милая, ты что… Не слышишь? — начал, но голос оборвался. Его лицо изменилось, глаза расширились, челюсть окаменела. Он медленно повернул голову. В кресле у окна, скрытая тенью, сидела Челси. Её рыжие волосы горели в полумраке, розовые глаза смотрели холодно. Ноги скрещены, пальцы лениво крутили иглу, поблёскивающую, как коготь. Во рту хрустнул леденец, звук резанул тишину. Лейн открыл рот, но слова застряли. Челси не двигалась, её взгляд пригвоздил его. Тем временем во дворе Раст прижался к стене конюшни, тень скрывала его. Последний стражник, молодой, с небритым подбородком, стоял в десяти шагах, вглядываясь в темноту. Его винтовка висела на плече, пальцы теребили ремень. Раст сжал саблю, лезвие блеснуло. Он рванулся, бесшумно, и вонзил клинок под рёбра стражника. Тот хрипнул, глаза закатились, тело осело в грязь. Раст вытер лезвие о плащ убитого, дыхание вырывалось паром. Двор был чист. В комнате Лейн рухнул в кресло, его колени подогнулись, руки вцепились в подлокотники. Челси встала, её шаги были лёгкими, плащ колыхнулся. Она остановилась перед ним, игла мелькала между пальцев, леденец хрустнул снова. Лейн сглотнул, пот блестел на лбу. — Челси… — выдавил он, голос дрожал. — Прости меня. Виноват. Я… я отработаю, клянусь. Всё исправлю. Она молчала, её глаза были пустыми. Игла крутилась, быстрее. Лейн дёрнулся, его пальцы стиснули ткань кресла. Затем повернула голову, посмотрела на Миану. Та застыла, её слёзы блестели, губы дрожали. Челси перевела глаза на Лейна, в её зрачках мелькнула искра. Она кивнула, еле заметно, будто соглашаясь с чем-то для себя. Лейн выдохнул, его плечи опустились, но Челси уже двигалась. Она повернулась, будто к выходу, плащ взметнулся — и в тот же миг её рука хлестнула, кулак врезался в висок Лейна. Он охнул, голова мотнулась, глаза закатились, тело обмякло в кресле. Миана вскрикнула, её руки взлетели ко рту. Челси шагнула к ней, игла исчезла в рукаве. Она наклонилась, её лицо было близко. — Девочки Хоффера, — сказала тихо. — Они живы? Миана задрожала, её пальцы вцепились в шаль. — Живы, — прошептала она. — В лазарете. Их… собирались убрать, когда Лундетт пришлёт весть. Что ты и Раст… мертвы. Челси выпрямилась, её губы сжались. Она посмотрела на Миану. — Их судьбы — на твоей совести, — сказала она. — Вставай. Бери их и беги из поместья. Быстро. Пока я не передумала. Миана вскочила, шаль соскользнула, платье зашуршало. Не оглядываясь, она рванула к двери, её шаги эхом отдавались в коридоре. Челси стояла неподвижно, слушая, как затихают всхлипы подруги. Челси вышла из дворца, её сапоги хрустели по гравию двора, рыжие волосы колыхались, как пламя, розовые глаза отражали лунный свет. Тела стражников лежали в тенях — кто с перерезанным горлом, кто с пробитой грудью, кровь впитывалась в землю, блестела, как чёрное стекло. Она шагала, не глядя вниз, лицо было неподвижным, но пальцы теребили пустой карман, где обычно лежали леденцы. У ворот, в тени тополя, стоял Раст, прислонившись к своей машине. Его руки были в карманах, сабля в ножнах, пистолет оттягивал кобуру. Он смотрел на дворец, щурясь, будто видел что-то за стенами. Челси остановилась рядом, не глядя на него, её дыхание было тяжёлым, как камень. — Кончай его, — сказала она, голос был низким, с хрипотцой, будто слова царапали горло. Раст повернул голову, бровь выгнулась. — Почему я? — спросил он, голос был ровным, но с колючкой. Челси дёрнула плечом, её глаза вспыхнули. — Ну а кто, Раст? — рявкнула, сжимая кулаки. Он ухмыльнулся, но глаза остались холодными. — Я что, один буду замазан? — сказал он, скрестив руки. — Сама же хотела решить вопрос с Лейном. — Раст… — начала Челси, но её голос дрогнул, будто она проглотила нож. Он молча стиснул челюсть, раздражение мелькнуло в его взгляде, как искра. Не говоря ни слова, он рванул к багажнику, замок щёлкнул, крышка скрипнула. Порывшись в беспорядке, он вытащил десятилитровую канистру, полную бензина, — его неприкосновенный запас. Металл звякнул, жидкость плеснула внутри. И Раст зашагал в сторону дворца. — Раст! — крикнула Челси, её голос резанул ночь. — Раст, стой! Он не обернулся, его тень вытянулась, сливаясь с темнотой. Челси осталась стоять, её пальцы сжались, дыхание сбилось. Она смотрела ему вслед, но не двинулась. Раст вошёл в гостевую комнату, где свет канделябров дрожал на стенах, пахло воском и кровью. Лейн лежал в кресле, без сознания, голова свесилась, рубашка прилипла к груди. Открыл крышку канистры и бензин хлынул, забрызгав паркет. Он обливал всё — стены, где висели гобелены, столик с графином, книжный шкаф, кресла. Он остановился, глядя на Лейна. Раздражение вспыхнуло, как спичка. Поставив канистру на столик, Вытащил пистолет из кобуры, металл был холодным в ладони. Три выстрела разорвали тишину. Пули вошли в грудь Лейна, кровь брызнула, тело дёрнулось и затихло. Раст убрал пистолет, его лицо не дрогнуло. Схватив канистру, он плеснул бензин на мёртвого Лейна, жидкость стекала по креслу, пропитывая ткань. Он двинулся назад, поливая дорожку бензина — тонкую, блестящую, как змея. Через коридор, через холл, вниз по лестнице, наружу. Дорожка тянулась до машины, где Челси сидела на кромке открытого багажника, её сапоги болтались, как у девчонки на заборе. Она подняла взгляд, розовые глаза поймали его. — Кроме Лейна, Раст, знаешь сколько ещё таких в Империи? — сказала она, голос был твёрдым, но с трещиной. — Придётся чистить. Оба замажемся. Да так, что не отмоешься. Она вытащила зажигалку из кармана, серебристую, с царапинами, и кинула ему. Раст поймал её, пальцы сжали металл. Он щёлкнул, пламя вспыхнуло, маленькое, но жадное. Он смотрел на огонь, его глаза сузились, будто он видел что-то дальше — может, Империю, может, себя. Затем опустился, поднёс зажигалку к бензиновому следу. Пламя лизнуло жидкость, рванулось вперёд, как зверь, пожирая дорожку. Огонь побежал к дворцу, лаская стены, взбираясь по гобеленам, глотая мебель. Окна вспыхнули, стекло лопалось, дым валил, как чёрный водопад. Раст стоял, сжимая зажигалку, её тепло жгло ладонь. Челси рядом, её волосы трепал ветер, лицо было неподвижным, но глаза блестели, отражая пламя. Она повернула голову, посмотрела на него. Раст встретил её взгляд, его скулы напряглись, но он не отвёл глаз. Молчание повисло, тяжёлое, как дым. Затем оба повернулись к дворцу, где огонь ревел, пожирая всё, что осталось от Лейна и его предательства. Пламя росло, небо багровело, и ночь молчала, как свидетель.