Глава 11. Я не мясник.
29 декабря 2025 г., 14:01
Примечания:
Привет всем, кто всё ещё здесь и не разбежался за эти два месяца ожидания.
Да, вместо обещанных двух–трёх недель вышло… как вышло. Классика жанра. За задержку дико извиняюсь.
Когда я выпускал предыдущую главу, я писал, что арка прошлого Раста будет состоять из двух частей. План был именно таким — без лишнего растягивания и с сохранением темпа. Но в процессе стало понятно, что реальность, мои фантазия и фанатизм внесли свои коррективы.
Если копать это прошлое честно, без сглаживания углов и варианта «пробежались галопом», то в две части оно просто не помещается. Попытка ужать всё начала вредить не темпу, а самой истории, и в какой-то момент стало ясно, что так делать нельзя.
В итоге было принято решение: сюжетная арка по прошлому Раста будет состоять из трёх частей.
Первая часть — учёба, призыв и попадание Раста на базу миротворцев.
Вторая часть (она перед вами) — продолжение его армейского прошлого.
Третья и финальная часть — события после дембеля и линия с Юки.
Да, текста много. Да, темп местами тяжёлый. Но это осознанный выбор — не «быстрее», а правильнее. Потому что если убить темп неприятно, то убить историю — непростительно.
Я понимаю, что уже пора возвращаться к основному сюжету Akame ga Kill!, и мы к нему вернёмся совсем скоро. Прошу у вас ещё немного терпения.
С наступающим Новым годом вас, граждане читатели.
Приятного чтения.
БТРы медленно катились через пустыню, их гусеницы неспешно перемалывали горячий песок, оставляя за собой глубокие борозды, которые тут же растворялись под порывами раскалённого ветра, словно природа стремилась стереть всякий след нашего присутствия. Я сидел на броне, одной рукой придерживая Нору, чья шерсть лоснилась от зноя, но глаза оставались ясными и внимательными, будто она видела нечто за горизонтом, недоступное человеческому взгляду. Рядом Рован задумчиво теребил ошейник своего пса Бакстера, который лениво щурился на солнце, высунув язык, словно жара была для него лишь лёгким неудобством. Тарвин, крепко сжимая рукоять автомата, смотрел в бесконечную даль, где песчаные волны сливались с дрожащим маревом неба, а старички перебрасывались редкими фразами, их голоса растворялись в низком гуле двигателя, сливаясь с монотонным ритмом пустыни. Впереди, словно мираж, возникла деревня — россыпь глинобитных домов, потрёпанных временем и войной, с пустыми окнами, которые казались лишёнными жизни, а за холмами мерцало море, дразнящее обещанием прохлады, что никогда не достигнет этих выжженных земель.
Мы остановились у въезда в деревню, где песок плавно переходил в растрескавшуюся тропу, и я спрыгнул с брони, чувствуя, как Нора мягко приземлилась рядом, тут же принюхиваясь к земле с насторожённой грацией, её уши слегка дрогнули, улавливая шорохи пустыни. Рован и Тарвин последовали за мной, а за ними спустились старички, включая Кардена. У полуразрушенного забора стояла группа солдат в выцветшей форме, их автоматы небрежно покоились на плечах, а загорелые до бронзы лица выдавали усталость, но глаза внимательно скользили по нам, оценивая, чего мы стоим в этом забытом богом месте.
— Это ещё кто? — спросил я Кардена, когда он спрыгнул, поправляя миноискатель.
— Это? Это пехота, — ответил он, его голос был ровным, но с лёгкой хрипотцой от пыли. — Будут следить за нами, пока мы с минами разбираемся, так что не зевай, философ, здесь не место для твоих раздумий.
Я кивнул, погладив Нору. Командир пехотинцев, худощавый лейтенант с коротко стриженными волосами, уже шагал к нашему капитану, и я заметил, как Велар, стоя у БТРа и дымя сигаретой, нервно теребил зажигалку, пока они расстилали карту на капоте, обмениваясь короткими репликами и указывая на бумагу, словно вычерчивая план спасения этой заброшенной деревни.
Вскоре Велар вернулся, затушил сигарету о борт БТРа и обвёл нас взглядом, в котором читалась смесь усталости и решимости, будто он проверял, не дрогнем ли мы перед лицом невидимой угрозы.
— Слушайте внимательно, — начал он с чёткостью, не терпящей возражений. — Разведка доложила, что деревня пуста, враги отступили после удара авиации, но мины остались, и их здесь столько, что хватило бы на всю пустыню, так что наша задача — зачистить всё, чтобы гражданские могли сюда вернуться. Делим деревню на двадцать квадратов, в каждом будет группа из трёх человек: сапёр и двое пехотинцев для прикрытия, а новичкам я добавлю старичков, чтобы не накосячили, ясно?
Мы молчали, лишь Бакстер тихо фыркнул, уткнувшись в песок, словно выражая своё мнение о происходящем. Велар ткнул пальцем в карту, распределяя группы с той же уверенностью, с какой пустыня поглощала всё вокруг.
— Карден, ты с философом, ваш квадрат у холма, — сказал он, указывая на участок, где дома теснились у склона, словно цепляясь за него. — Рован, с тобой Саймон, вон там, ближе к центру, а Тарвин, ты с Декером, в сторону моря, остальные смотрите свои отметки, я всё расписал. На всё у вас четыре часа, после — общий сбор у школы.
Карден шагнул вперёд, его лицо исказила гримаса, словно он проглотил что-то кислое, и в его голосе сквозила досада, которую он едва сдерживал.
— Господин капитан, — начал он, стараясь говорить спокойно, но раздражение всё же прорывалось. — Это что, мне теперь за этого философа и его псину отвечать, я что, нянька?
Велар повернулся к нему, и его взгляд, острый, как разряд тока, заставил воздух между ними потрещать от напряжения.
— Карден, — произнёс он, понизив голос, но каждое слово било наотмашь, словно молот. — Философ вчера на полигоне тебя обставил как стоячего, так что дай ему шанс, или я найду тебе занятие похуже, чем мины, понял?
Карден стиснул зубы, его шрам побелел, но он кивнул, проглотив возражения.
— Так точно, господин капитан, — буркнул он, бросив на меня взгляд, полный неприязни.
— За работу, — махнул рукой Велар, и его голос растворился в жарком воздухе.
Мы разошлись по группам, растворяясь среди глинобитных домов, которые казались призраками прошлого, застывшими в песке. Я, Карден и двое пехотинцев — коренастый Брен с тёмной щетиной и худощавый Лин с быстрыми глазами, которые будто видели всё сразу — двинулись к нашему квадрату, где узкая улочка вилась между потрескавшихся стен, а пустые оконные проёмы смотрели на нас, как безмолвные свидетели. Нора шагала впереди, её нос скользил по песку, уши улавливали каждый шорох, и я чувствовал, как её присутствие придаёт мне уверенности в этом зыбком мире. Песок под ногами хрустел, усыпанный осколками глины и обрывками ткани, и каждый шаг отдавался в груди, словно эхо далёкого взрыва.
Карден бросил короткий взгляд на пехотинцев, и его голос прозвучал сухо, но твёрдо.
— Я — Карден, — сказал он. — Держитесь позади и не мешайте.
— Брен, — отозвался коренастый, похлопав по автомату с лёгкой небрежностью. — Это Лин, мы прикроем, если что.
Я хотел представиться, но Лин опередил.
— А ты философ, — сказал он с усмешкой.
Я лишь пожал плечами, и мы пошли дальше. Вдруг Нора замерла, её уши встали торчком, а затем она рванула к ржавому гаражу у дома с покорёженной дверью, и её лай, резкий и отрывистый, разрезал тишину, отразившись от глиняных стен. Брен вскинул автомат, Лин плавно шагнул к углу, его глаза внимательно обшаривали окрестности.
— Что там? — спросил Брен.
— Она что-то нашла, — ответил я, ускоряя шаг, чтобы догнать Нору, чья насторожённость передалась мне, как электрический разряд.
Миноискатель Кардена запищал, и это был тот самый звук, который заставляет сердце биться быстрее. Он кивнул, его лицо стало ещё серьёзнее.
— Отойдите, — бросил он Брену и Лину, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Философ, смотри, как это делается.
Брен и Лин отступили к стене, держа окна на прицеле, их движения были слаженными, как у людей, привыкших работать вместе. Я присел рядом с Карденом, придерживая Нору, которая затихла, но сидела насторожённо, её глаза следили за каждым движением. Карден аккуратно разгрёб песок щупом, и вскоре показалась мина — самодельная, с торчащими проводами, обмотанными изолентой, простая, но достаточно смертоносная, чтобы разнести полдома.
— Такие обычно прячут под мусором, — сказал Карден, его голос был спокойным, но сосредоточенным, словно он говорил о чём-то обыденном. — Смотри внимательно, один промах — и всё.
Он взял пинцет, аккуратно подцепил один провод, затем другой, замкнул цепь с той точностью, которая приходит только с годами практики, и Нора следила за ним, не шевелясь, будто понимая важность момента. Карден вытащил детонатор и мина перестала быть угрозой.
— Понял? — спросил он, подняв на меня взгляд, в котором мелькнула тень уважения. — Следующая твоя.
Я кивнул, и мы двинулись к следующему дому — большому, с провалившейся крышей, где улочка сворачивала к холму, а песок скрипел под ботинками, и жара давила на плечи, словно тяжёлое одеяло. Нора шла впереди, её нос не отрывался от земли, и я чувствовал, как её уверенность помогает мне держаться.
Но вдруг воздух разорвал треск выстрелов — резкий и беспорядочный, доносящийся с другой стороны улицы, и хриплые крики на чужом языке, яростные и отчаянные, смешались с шумом, заставив моё сердце заколотиться.
— Ложись! — заорал Карден, толкая меня за угол дома, и я рухнул в песок.
Пули цокали по глине, поднимая облака пыли, крики били по ушам, и в этот момент моя голова закружилась от мысли: какого хера я здесь делаю? Мне в военкомате обещали спокойную службу в тихой части, но теперь я оказался в этой дыре, где каждый шаг — это игра со смертью.
Карден схватил меня за плечо и встряхнул.
— Эй, философ, очнись! — рявкнул он, и его голос прорвался сквозь хаос. — Стреляй, или нам пиздец!
Я вскинул автомат дрожащими пальцами и выстрелил, очередь ушла в сторону, рикошетя от стены, и я почувствовал, как Нора прижалась ещё ближе, её рычание стало громче. Карден выругался, отстреливаясь короткими очередями, его движения были точными, несмотря на хаос. Брен и Лин заняли позиции за обломками, их выстрелы звучали уверенно, но шум не унимался, и рация Кардена затрещала, прорываясь сквозь гул.
— Карден, что там у вас?! Кто стреляет?! — голос Велара был резким, но в нём чувствовалась тревога.
— Да хер его знает! — рявкнул Карден, прижав рацию к уху, его лицо исказилось от напряжения. — По нам работают с дома напротив! Восьмой квадрат, нужен БТР, сейчас же!
— Держитесь, уже едет! — отозвался Велар, и его голос утонул в треске.
Пули свистели, крики продолжались, но один из них оборвался, словно кто-то упал навсегда. Пот заливал глаза, автомат раскалился в руках, но наконец послышался рёв мотора — БТР вылетел из-за угла, его пушка загрохотала, поливая дом напротив, и стены начали крошиться, поднимая столб пыли, а крики смолкли, утонув в этом хаосе. БТР прекратил огонь, и тишина накрыла всё, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием, которое казалось единственным звуком в этом мёртвом мире.
Карден опустил автомат и посмотрел на меня, его лицо было покрыто пылью, но глаза оставались ясными.
— Живой, философ? — спросил он, и в его голосе мелькнула тень облегчения.
— Да, вроде, — выдавил, опустившись на колено и гладя Нору, которая лизнула мою руку, помогая дрожи отступить.
Брен вытер пот со лба, его усмешка была усталой, но искренней.
— Ты как столб стоял, но штаны вроде сухие, уже плюс, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, только констатация факта.
Лин кивнул, перезаряжая автомат с привычной ловкостью.
— Это точно, другие бы орали, как на бойне, а ты держался, философ.
Карден взял рацию, его движения были спокойными, но в голосе всё ещё чувствовалось напряжение.
— Господин капитан, разведка накосячила сказав, что деревня пустая, — сказал он, и его слова звучали как обвинение. — Что делать будем?
— Продолжайте работать, — ответил Велар, его голос был твёрд, но усталый. — Похоже, это были последние недобитки, но держите ухо востро.
Карден убрал рацию и кивнул нам.
— Пошли, работа не ждёт.
Мы медленно подошли к дому, который только что разнёс БТР, его стены, изрешечённые пулями, напоминали старый дуршлаг, а изнутри тянуло тяжёлым запахом дыма, раскалённого металла и чего-то ещё, что оседало в груди вязким грузом, заставляя дыхание становиться тяжелее. Брен остановился у входа, где покосившаяся дверь болталась на ржавой петле, и его взгляд скользнул в полумрак дома, словно он пытался разглядеть, что скрывается за этой завесой дыма и теней.
— Пойду проверю, не осталось ли там сюрпризов, — сказал он, стараясь держать голос ровным, но лёгкая дрожь всё же пробивалась, выдавая напряжение, которое он пытался скрыть, и, сжимая автомат, шагнул внутрь, растворившись в сумраке.
Мы остались у стены, в узкой полоске тени, где жара чуть отпускала, позволяя вдохнуть чуть свободнее, и Лин прислонился к потрескавшейся глине, вытирая пот с лица рукавом, а затем посмотрел на меня с кривой, но добродушной ухмылкой, в которой сквозила усталость.
— Эти бородачи, — начал он, покачивая головой, словно вспоминая что-то давно знакомое, — как тараканы: прячутся в щелях, ждут, пока ты расслабишься, а потом лезут, но, слава Богу, БТР подкатил вовремя, иначе мы бы тут все легли, и не было бы у нас этого разговора.
Карден хмыкнул, не отрывая глаз от миноискателя, его пальцы сжимали рукоятку чуть сильнее, чем нужно, будто он пытался выместить раздражение на приборе.
— Разведка опять всё проебала, — произнёс он с усталой насмешкой, в которой чувствовалась привычка к чужим ошибкам. — А мы, как всегда, разгребаем их косяки, но ныть некогда. Философ, держись за мной и не тупи, если хочешь остаться целым.
Я кивнул, не находя слов — горло всё ещё сжимало после недавней перестрелки, но Нора ткнулась носом в мою ладонь, её теплое дыхание вернуло мне равновесие, словно напоминая, что мы в этом вместе. Песок под ботинками нагревался, солнце нещадно жгло шею, будто раскалённый металл прикасался к коже, и я чувствовал, как пот стекает по спине, пропитывая форму. Брен наконец вышел из дома, его лицо было бледнее обычного, глаза чуть шире, но он попытался скрыть это за привычной усмешкой, которая выглядела скорее как маска.
— Эй, философ, — сказал он, подмигнув, но в его голосе чувствовалась натянутость. — Хочешь на мясо глянуть? Там внутри… ну, скажем, зрелище не для семейного альбома, так что лучше держи желудок покрепче.
Мой желудок скрутило, во рту появился горький привкус, и я закашлялся, согнувшись, прижав руку к губам, чтобы подавить тошноту, а сухой кашель эхом отразился от глиняных стен, усиливая ощущение тяжести. Карден бросил на Брена взгляд, полный раздражения.
— Брен, хорош хернёй страдать.
Брен пожал плечами, его ухмылка потухла, и он кивнул, не споря, словно понимая, что сейчас не время для шуток. Мы обошли дом стороной, стараясь не заглядывать внутрь — запах дыма и смерти и без того давил, густой и тяжёлый, как тлеющие угли, пропитавшие воздух. Улочка виляла между домами, и мы вошли в первый двор — маленький, заваленный мусором, с покосившимся забором из ржавой проволоки, который едва держался на месте. Нора сразу потянула поводок, принюхиваясь к куче обломков у стены, её хвост напрягся, как струна, а миноискатель Кардена запищал, подтверждая её чутьё, и в его взгляде мелькнула тень досады, смешанная с уважением к собаке.
— Давай, философ, — сказал он, сдерживая раздражение, но его голос был чуть мягче, чем раньше. — Это тебе не учебка, и держи свою псину, чтобы под ногами не путалась, хотя, похоже, она знает свою работу.
— Нора знает, что делает, — ответил я, стараясь говорить спокойно, хотя его тон всё ещё задевал, но я не хотел давать ему повод для новых уколов. — И я справлюсь, не переживай.
Я опустился на колено, песок обжёг ладони через перчатки, и щуп медленно скользнул в землю, открывая заводскую мину с потускневшими краями, но всё ещё готовую взорваться при малейшей ошибке. Я работал аккуратно, пинцет двигался медленно, отключая механизм шаг за шагом, пока пот стекал по лицу, а Нора сидела рядом, её глаза следили за каждым моим движением. Когда мина затихла, я вытер лоб, чувствуя, как напряжение отпускает, и Нора лизнула мою руку, её шершавый язык был тёплым и успокаивающим. Карден хмыкнул, забирая мину в контейнер, но его взгляд оставался колючим, словно он не хотел признавать, что я справился.
— Неплохо для молокососа, — сказал он с лёгким сарказмом, но в его голосе мелькнула нотка одобрения. — Но не зазнавайся, философ, один раз повезло, а тут каждый день — проверка на прочность.
— Ясно, — ответил, стараясь не вступать в спор, и погладил Нору, которая ткнулась носом в мою ладонь, будто подбадривая меня своим спокойствием.
Мы двинулись дальше, через скрипучую калитку во второй двор, где под высохшим кустом Нора снова зарычала, а миноискатель подтвердил её чутьё, выдав резкий сигнал. Самодельная мина лежала под камнем, и Карден взял её на себя, его пальцы двигались уверенно, но он выдохнул с облегчением, когда закончил.
— Такие всегда на нервы действуют, — сказал он, бросая мину в рюкзак, и его голос был чуть тише, словно он признавал, что даже для него это не пустяк. — Но мы их берём, философ, понял? Только не думай, что ты уже мастер, с Норой или без.
Лин, стоявший позади, усмехнулся, и его глаза блеснули весёлым огоньком.
— Да ладно тебе, Карден, — сказал он, подмигнув мне. — Философ и собака — дуэт мечты, без Норы вы бы задолбались мины выискивать, а ты всё ворчишь и ворчишь как бабка.
Карден бросил на него взгляд, полный раздражения, но в нём мелькнула тень улыбки.
— Следи за своим языком, пехота, — ответил он, но его тон был скорее шутливым, чем злым. — Ваше дело — прикрывать нас, а не болтовнёй воздух сотрясать.
Мы продолжали двигаться от дома к дому, и третий дом встретил нас провалившейся крышей и запахом сырости, смешанной с пылью, пропитавшей всё вокруг. Нора нашла мину у порога — заводскую, с антенной, торчащей, как шип, и я отключил её, чувствуя, как руки начинают привыкать к ритму, а Карден тем временем проверил комнату, найдя самоделку под половицей. Он разобрал её быстро, но бросил мне ещё один взгляд, в котором читалось предупреждение.
Солнце клонилось к горизонту, тени домов удлинялись, но жара не отпускала, обволакивая нас, как тяжёлое одеяло. Мы устроили перекур у стены четвёртого дома, в тени, где воздух казался чуть легче, и Карден достал пачку сигарет, протянув её нам с натянутой улыбкой, словно пытаясь разрядить напряжение.
— Курим, пока есть время, — сказал он, прикуривая, и дым медленно поплыл в жарком воздухе. — Мозги уже плавятся, а нам ещё работать и работать.
Я взял сигарету, прикурил, и дым обжёг горло, но принёс странное облегчение, будто позволяя на миг забыть о песке и минах. Брен и Лин тоже закурили, но Брен, стряхивая пепел, вдруг посмотрел на Кардена с насмешкой, его глаза блеснули вызовом.
— Слушай, Карден, — начал он, ухмыляясь, но в его голосе чувствовалась искренняя провокация. — Вы, конечно, мины ковыряете, но без нас, пехоты, вы бы уже на куски разлетелись, так кто тут главный герой, а?
Карден медленно повернулся, его глаза сузились, и он выпустил дым, прежде чем ответить.
— Ты серьёзно, пехота? — сказал он, и его голос был холодным, но с лёгкой насмешкой. — Мы тут жизни спасаем, а вы только пули в воздух пускаете, без нас вы бы уже на минах танцевали, так что не пизди.
Брен шагнул ближе, его ухмылка стала жёстче, и он ткнул пальцем в сторону Кардена.
— Да ну? — ответил он, и его голос стал резче, словно он принял вызов. — Мы вас из дерьма вытаскиваем, пока вы с пинцетами возитесь, может, выйдем, проверим, кто круче?
Карден бросил сигарету в песок, шагнув к Брену и их лица оказались в паре сантиметров. Воздух между ними потяжелел, словно перед грозой. Нора вскочила, залаяв, и я тоже бросился к ним, чувствуя, как адреналин бьёт в виски. Лин подскочил одновременно, вцепившись в плечо Брена.
— Хватит, идиоты! — крикнул я, оттаскивая Кардена. — Нам тут ещё мины искать, а вы друг другу морды бить собрались, совсем сдурели?
Лин удерживал Брена, который всё ещё пыхтел, но уже отпускал, его плечи расслабились.
— Остынь, Брен, — сказал Лин, качая головой, и его голос был спокойным, но твёрдым. — Не время для этого, нам ещё деревню зачищать.
Карден вырвался из моих рук, но отступил, бросив на Брена взгляд, полный сдержанной злости.
— Ещё раз вякнешь, пехота, — сказал он уже без прежней ярости. — И я тебя сам на мине проверю, понял?
Брен хмыкнул, но промолчал, поднимая сигарету с песка, и его лицо смягчилось, словно он понял, что перегнул. Перекур продолжился в тишине, только Нора поскуливала, глядя на нас, а Лин, чтобы разрядить напряжение, заговорил первым, его взгляд скользнул к морю, мерцающему за холмами.
— Помню нашу первую вылазку, — начал он задумчиво, почти мягко. — Лагерь бородачей в горах, мы их зажали, но они дрались, как звери, и было страшно, но, знаешь, после этого чувствуешь себя живым, будто заново родился.
Брен кивнул, его лицо смягчилось, и он усмехнулся, стряхивая пепел.
— Ага, — сказал он, и его голос был тёплым, словно воспоминания сгладили его резкость. — Помню, как ты тогда чуть не обоссался, когда граната рядом рванула.
Лин засмеялся, его смех был лёгким, почти мальчишеским.
— Зато ты орал, как девчонка, — ответил он, подмигнув. — Но да, повезло нам тогда. И надеюсь, тут тоже без потерь обойдёмся.
Я курил молча, чувствуя, как Нора лежит у моих ног, и достал её миску, насыпав корма, а она ела жадно, хрустя, потом пила воду из фляги, брызги летели на песок, и я гладил её, ощущая, как её спокойствие помогает мне держаться в этом хаосе. Мы двинулись дальше, от дома к дому, мины прятались под кустами, в стенах, у колодцев, и мы с Карденом чередовались, его колкие взгляды становились реже, а Нора работала безупречно, её чутьё спасало нас снова и снова. К десятому двору мы нашли три мины, и Карден, забирая последнюю, буркнул, глядя на меня с лёгкой усмешкой.
— Ладно, философ, из тебя может и выйдет толк, — сказал он, и в его голосе чувствовалось неохотное признание.
Рация затрещала, и голос Велара прорвался сквозь треск, в нём слышалось лёгкое нетерпение, но и усталость.
— Карден, долго ещё возиться собираетесь? — спросил он, словно подгоняя нас.
— Мы только закончили, — ответил он. — Скоро будем.
— Принято, — отозвался Велар. — Жду у школы, не задерживайтесь.
***
Сумерки опускались на деревню мягко и неумолимо, окрашивая глинобитные стены школы в теплые тона ржавчины и золота, словно природа пыталась сгладить следы дня, а здание стояло в центре как усталый страж, с потрескавшейся штукатуркой и пустыми окнами, которые казались просто дырами в воспоминаниях о прошлом. Двор вокруг был укатан песком с отпечатками ботинок, воздух пропитан солью моря и пылью, густой и вязкий, и с каждым нашим шагом усталость наваливалась все тяжелее, но адреналин в груди еще теплился, напоминая о пережитом. Нора трусила рядом, ее шаги оставляли легкие следы в песке, дыхание ровное и уверенное, словно она чувствовала, что день подходит к концу. Когда мы вошли во двор, остальные уже собрались, их фигуры рассеялись по пространству в полумраке, кто-то сидел на корточках у стены, кто-то стоял, переминаясь с ноги на ногу, а кто-то курил, выдыхая дым, который лениво растворялся в воздухе. Рован и Тарвин ждали у входа, Бакстер лежал у их ног, тяжело дыша с высунутым языком, и как только мы приблизились, воздух наполнился голосами, полными любопытства и возбуждения, словно все ждали рассказа о том, что случилось. Один из старичков шагнул вперед, его лицо с морщинами от солнца выражало искренний интерес, и он кивнул мне, будто приглашая поделиться историей. — Парни, кто там стрелял? — спросил он. — Бородачи вас прижали? Рован повернулся ко мне, его глаза загорелись и он хлопнул меня по плечу, его жест был полон искренней радости, как будто он сам только что пережил приключение. — Дружище, с боевым крещением! — сказал он. — Первый обстрел, и ты на ногах! Это ж как в тех историях, которые старички травят, прям эпик! Тарвин кивнул, его улыбка была широкой, с ноткой зависти в глазах, и он подхватил, его голос звучал звонко и восторженно. — Ага, философ, мы тут мины ковыряли в полной тишине, а ты ещё и под пулями оказался! — добавил он. — Расскажи, как оно было? Не томи, интересно же до жути! Их слова ударили волной, их легкость и радость резанули по нервам, когда в голове еще эхом отдавался треск выстрелов, а тело помнило, как песок взметался от пуль, и горло сжало комом, я бросил рюкзак на землю, чувствуя, как злость и усталость выплескиваются наружу. — Вы что, серьезно? — раздражённо ответил им. — Меня чуть не угрохали, как мишень в тире, а вы тут радуетесь, будто я в кино сходил и вернулся с попкорном? Попробуйте сами под пулями постоять, посмотрим, как вам весело будет. Рован замер, его улыбка сползла, глаза округлились, и он поднял руки, его тон стал тихим и полным раскаяния, как у друга, который понял, что зашел слишком далеко. — Прости, философ, мы не подумали, — сказал он. — Просто рады, что ты цел. Это ж страшно, наверное. Тарвин опустил взгляд, его лицо посерьезнело, и он кивнул, его слова прозвучали с искренним сожалением, но он все еще пытался извиниться, словно не мог остановиться. — Да, извини, — добавил он. — Мы... не хотели. Велар, стоявший чуть в стороне, затушил сигарету о стену и шагнул ближе, его лицо было суровым, но в глазах мелькнуло понимание, и он сначала повернулся к Ровану и Тарвину, его голос прозвучал резко, прерывая их. — Ну-ка заткнулись, — сказал он. Затем он оглядел меня с головы до ног, словно оценивая, и его взгляд задержался, а потом он кивнул. — Ничего, бывает, — сказал он. — Считай это проверкой, и ты её прошел. Разведка за это огребёт по полной. Ну а ты, философ, готовься — с завтрашнего дня начнем учить тебя работать с другими игрушками, такими, что ещё не видел. До дембеля тебе и твоим дружкам ещё далеко, а работы здесь целый вагон, так что будешь в теме. Карден, стоявший рядом, выдохнул с облегчением, его плечи расслабились, и он пробормотал тихо, с ноткой радости в голосе. — Наконец-то. Велар резко повернулся к нему, его взгляд ударил, как разряд, и он произнес твердо, не давая возразить. — Команды расслабляться не было, Карден, — сказал он. — Ты по-прежнему отвечаешь и за философа и за Нору. И за то, что возникаешь по поводу моих приказов, три наряда вне очереди. Карден открыл рот, его лицо начало краснеть, и он начал было спорить. — Господин капитан, я же... Велар прервал его, его голос стал еще тверже, с намеком на улыбку в глазах. — Пять нарядов захотел? — сказал он. Все вокруг хмыкнули, смех вышел нервный, но искренний, разрядив воздух, саперы и пехотинцы переглянулись, их плечи задрожали от тихого хохота, а Карден покраснел еще сильнее, его взгляд метнулся ко мне, полный злости, и в мыслях он наверняка проклинал меня и Нору за все это. Вдруг в голове всплыла простая мысль, и я замялся, кашлянув, глядя на Велара. — Господин капитан, разрешите к морю сходить? — спросил я. Велар замер, его брови поползли вверх, и все затихли, а потом кто-то присвистнул с удивлением. — Ты моря ни разу не видел? — спросил он, с искренним удивлением. — Так точно, — ответил я. — Очень хочу посмотреть на него, ещё и закат красивый. Велар выдохнул с раздражением, но его голос смягчился. — Ну, черт с тобой, иди, только ненадолго, стемнеет скоро, — сказал он. — Бери Брена и Лина. Лейтенант, это ж твои люди, дашь добро? Лейтенант кивнул коротко. — Хер с вами, идите, — сказал он. Брен и Лин переглянулись с усмешками, и мы двинулись к берегу за холмом, Нора шла рядом, ее шаги были легкими, песок сменился галькой, воздух стал соленым и свежим, шум волн заглушал все, что осталось позади. Закат пылал над морем, небо горело красным и золотым, отражаясь в воде, я дошел до линии прибоя, присел, вода лизала ботинки, холодная и живая, и закрыл глаза, вдохнув глубоко, чтобы вытряхнуть из головы крики и треск. Вдруг резкая боль кольнула левую руку, я вскрикнул, дернулся, открыв глаза, на пальце висел краб, мелкий с блестящим панцирем, клешня вцепилась мертвой хваткой, он вылез из норы в песке, и я замахал рукой, пытаясь стряхнуть, Нора тявкнула, подпрыгнув, а Брен и Лин загоготали, их смех разносился над берегом. — Ха-ха-ха-ха! Ой, не могу, краб тебя уделал! — выдавил Брен, держась за живот. — Смотри, какой босс, прям хозяин пляжа! — затем резко встал в задумчивую позу, строя из себя мегаумника. — Слушай, а это мысль! Как насчёт клички — Краб? — Не, философ круче. Краб — для слабаков. Философ — это про мозги! — сказал Лин, вытирая слёзы от смеха. — Да ну, Краб — топ! — возразил Брен, выпрямляясь. — Давай разберемся по-честному, Лин, камень-ножницы-бумага, кто выиграет, тот и решит! Я фыркнул, потирая руку, где краб оставил красный след, но улыбнулся. — Какие же вы придурки, мне и философа хватает, — сказал я. — Цыц, это дело принципа! — отмахнулся Брен. — Лин, готов? Они встали друг напротив друга: первый раунд — Брен камень, Лин ножницы, второй — Лин бумага, Брен ножницы, третий — Брен камень, Лин ножницы, и Брен вскинул руки. — Краб рулит! — крикнул он. — Теперь ты Краб, официально! — Ладно, Краб так Краб. — ответил я с досадой.***
С тех пор меня все так и называли — "Краб", при этом не забывая мое незаконченное философское образование, которое теперь казалось таким далеким, как старая книга на полке в комнате, где я когда-то сидел часами, размышляя о смысле бытия, а теперь эти мысли путались с пылью пустыни и запахом взрывчатки, что пропитывала каждый день. Капитан не соврал, он буквально со следующего дня стал меня дергать по минам, растяжкам и самодельным бомбам, превращая каждое утро в урок, где граница между жизнью и смертью становилась тонкой, как проволока, которую он заставлял меня обрезать с дрожащими руками. Мы сидели в тени БТРа или в каком-нибудь импровизированном укрытии из мешков с песком, и Велар разбирал эти адские устройства на части, показывая, как они собираются, будто я не просто сапер, а ученик в мастерской смерти, хотя моя роль изначально была иной — обезвреживать, а не созидать то, что убивает людей в одно мгновение. Может, он хотел, чтобы я так ни одной ошибки не совершил, чтобы каждый механизм стал для меня прозрачным, как вода в реке, которую я никогда не видел, но о которой мечтал в те редкие моменты тишины. Например, он учил, как подбирать детали, если под рукой нет нужных — заменять ржавый провод на кусок от старого кабеля, найденного в развалинах, или использовать осколок стекла вместо изолятора, чтобы цепь не замкнулась раньше времени. Как заменить схему, если та, что у тебя была, вдруг сгорела от жары или случайного искрения, — он рисовал на песке пальцем простые диаграммы, объясняя, как перестроить цепь на ходу, чтобы устройство не подвело в критический момент. Как сделать взрыватель так, чтобы он не сработал от случайного касания, но гарантированно выполнял свою работу в нужный миг, — здесь Велар становился особенно серьезным, его голос понижался, словно он делился секретом, который мог спасти или уничтожить. Ну и так далее, вплоть до основ: что служит в качестве взрывчатого вещества — от самодельных смесей из удобрений и топлива до трофейных зарядов, которые мы находили в брошенных схронах, и каждый раз он заставлял меня собирать и разбирать заново, пока пальцы не немели, а в голове не крутилось: "Зачем мне это знать, если я здесь, чтобы спасать, а не строить машины для убийства?" Задания сыпались одно за другим, как песок в бурю, и мы разминировали дороги, по которым ползли наши конвои с гуманитарными грузами. Нас дёргали на разминирование деревень, где дома стояли как призраки, с пустыми окнами и стенами, изрешеченными осколками и снарядами, и мы ползали по дворам, выкапывая мины, пока местные жители иногда выглядывали из-за углов, их взгляды жгли спину, полные той злобы, что копилась годами. Города были хуже — лабиринты улиц, где каждый подвал мог таить смерть, и мы работали часами, потея под солнцем, пока Нора нюхала воздух, ее нос вел нас, как компас в тумане. Даже древние места, где несколько тысяч лет назад кипела совсем другая жизнь — руины храмов или забытых крепостей, поросшие колючками и временем, — и там мы находили современные мины, смешанные с эхом прошлого, словно война не различала веков, а просто поглощала все на своем пути. Но не все задания проходили гладко, и инциденты случались, вроде перестрелок с бородачами. Но за нас работала пехота, типа того же отряда с Бреном и Лином. Столкновения с местными жителями становились все чаще, их злость обрушивалась как волна, они кричали на своем языке, обвиняя нас во всем — в бомбардировках, что разнесли их дома, в убийствах детей, в том, что мы принесли хаос вместо мира, и их слова, хоть и непонятные, резали душу, потому что в глазах этих людей я видел не врагов, а просто тех, кто потерял все. Я начал понимать, что пулю можно словить не только от бородача с автоматом наперевес, но и от "мирного" жителя, и это знание оседало в груди тяжелым грузом, заставляя смотреть на каждого встречного с опаской, но и с жалостью. Один эпизод врезался в память особенно глубоко — это был мирный протест местных жителей, собравшихся на площади маленького городка, где мы только что закончили разминирование, они требовали, чтобы миротворцы вроде нас валили домой, их голоса сливались в гневный хор, плакаты с надписями на их языке трепетали на ветру, а лица были изможденными, полными той усталости, что приходит от бесконечной войны. Разгоняли их местные военные — оборванцы в потрепанной форме, с лицами, заросшими щетиной, и глазами, пустыми от привычки к насилию, они врезались в толпу с яростью, что казалась бессмысленной. Доходило до применения силы — бейсбольные биты свистели в воздухе, арматура лязгала о тела, приклады автоматов врезались в ребра, и протестующие падали, корчась от боли, их крики эхом отдавались от стен, а некоторых, самых упрямых, после избиения поднимали за шиворот и уводили куда-то дальше за угол, в тень зданий. Карден стоял рядом, его лицо было мрачным, и он пробормотал, глядя в ту сторону: — Опять особо активных к стенке ставят и расстреливают. Ничего нового. Я не выдержал, почувствовал, как кровь приливает к лицу, и повернулся к нему, голос дрожал от возмущения. — Их же убивают просто так, по беспределу! Это же люди, они просто хотят мира, а их... Карден бросил на меня взгляд, полный усталого скепсиса, и покачал головой, его слова прозвучали как урок, который он сам когда-то усвоил на собственной шкуре. — Философ, это здесь в порядке вещей. Мы им в помощь приехали, потому что наши боссы наверху типа знают, как все закончить, хотя по факту просто за местного диктатора-союзничка вписываемся. Не дергайся, это не наше дело. Старичок по фамилии Греймс, оставшийся на сверхсрочной службе, хмыкнул и добавил с ноткой цинизма, что маскировал боль: — Ничего, Краб еще зеленый, скоро допрет до него, что это все — идеализм, мораль и его эта философия — херня полная. Война — это бизнес, а мы все здесь — люди маленькие. У нас своя работа, и в ней главное — не задавать лишние вопросы. У нас тут мины, а не политика. Его слова повисли в воздухе, и в тот момент мы услышали выстрелы — резкие, как треск сломанной ветки, и крики, что разорвали тишину, эхом уносясь в пустыню, оставляя меня стоять с комом в горле, понимая, что мир здесь — это иллюзия, которую я все еще пытался удержать. Спустя три месяца, когда уже сентябрь накрыл нас прохладными ночами, а дни все еще жгли кожу, мы оказались на задании в районе горной пустыни, где приютился небольшой городок с узкими улочками и домами, слепленными из камня и глины, что цеплялись за склоны, словно боялись соскользнуть в пропасть. Отряд решил сфоткаться на память — идея пришла внезапно, после того, как мы зачистили очередной квартал, и все собрались на фоне полуразрушенного дома, где стена зияла дырой от снаряда, а позади высились горы, их вершины тонули в мареве, как древние стражи, хранящие секреты веков. Я стоял в центре, обнимая Нору, чуть присев, чтобы ее морда была на уровне моего лица, ее шерсть теплая под пальцами, а глаза смотрели в объектив с той верностью, что всегда успокаивала. Вокруг были в основном старички — Карден слева, его шрам блестел в свете заходящего солнца, Тарвин справа, с улыбкой, что не сходила с лица, несмотря на пыль и усталость, и все мы замерли на миг, как будто эта фотография могла остановить время, запечатлеть нас такими, какими мы были до того, как война стерла еще один слой наивности. В те редкие моменты, когда удавалось вырвать передышку, я цеплялся за связь с домом — по спутниковому телефону, который выдавался в выходные, обычно в субботы, потому что здесь мобильной связи даже в роуминге не было, только этот гудящий аппарат, что ловил сигнал с небес, как спасательный круг. Сначала звонил маме — ее голос всегда дрожал от волнения, она спрашивала, как я там, учитывая ситуацию в этой стране, где новости показывали только хаос и взрывы, и я успокаивал ее, говоря, что все в порядке, что Нора со мной, и мы справляемся, хотя в душе знал, что каждый день мог стать последним. — Сынок, будь осторожен, — говорила она, ее слова теплились заботой, как огонь в камине. — Я каждый день думаю о тебе, молюсь, чтобы ты вернулся целым. Затем Юки — ее смех разливался в трубке, как свежий ветер, и она подкалывала меня, мол, теперь я не только Дзен-монах или мыслитель, но еще и ракообразный, и мы хохотали над этим, забывая на миг расстояние. — Краб, ха, звучит как супергерой из комиксов, — дразнила она. — Только не забудь свою философию, а то вернешься с клешнями вместо рук. А потом Леон — он обещал изначально вытащить меня из этой дыры. — Философ, не кисни. Пока ищу варианты, но кто-то наверху явно упёрся рогом, никого из вас не хотят выпускать до конца срока. — Классика жанра. — Ага, но ты держись. И, кстати… — в голосе Леона появилась ухмылка. — Юки тебя правда ждёт. Я сначала думал — ну знаешь, эмоции, отношения на расстоянии, всё такое. Ага, щас. К ней парень один подошёл — ну, типа комплименты, попытался пригласить. Она ему коленом в пах въехала. Так что у тебя девушка не только верная, но и вои… ну, ты понял. Я рассмеялся впервые за неделю. — Да, звучит похоже на неё. — Было бы странно, если б нет, — подтвердил Леон. — А, и ещё, ты про Кая в курсе? — Нет. Как он? — Нормально вроде. Его швыряют по аэродромам как мячик. Сейчас вообще куда-то перевели, он сам толком не понял куда. Только сказал: «Если что — я жив». Типичный Кай. — Понятно… надеюсь, держится. И под конец он резко сменил тему: — А теперь самая траурная весть. Кирпич сдох. — Как «сдох»? — Ну… стуканул мотор, прямо в центре города. Я открыл капот и подумал, что там сейчас кто-то изнутри попросит воды. Он у меня теперь стоит в гараже как памятник. Но! — Леон даже в трубке звучал так, будто поднял палец вверх. — Я выбил другой движок с более богатой комплектации. Поедет он потом так, что тебе придётся пристёгиваться зубами. Приедешь — прокачу, обязательно. И в этот момент я вдруг понял — эти голоса, эти люди… они удерживают меня крепче любого ремня безопасности.***
Октябрь. 292-й день. Было восемь вечера, мы стояли в курилке — маленьком закутке за казармой, где земля была усыпана окурками, как конфетти после праздника, который никто не помнит, — я, Карден и двое старичков, которых звали Дерек и Мэтт. Дерек был коренастым, с руками, покрытыми старыми шрамами от проволоки и осколков, а Мэтт — худым, с вечной ухмылкой, что прятала отсутствие пары зубов. Мы курили, выдыхая дым в небо, где первые звезды пробивались сквозь дымку, и разговор крутился вокруг последнего задания — той зачистки в горной деревушке, где мины прятались под каждым камнем, а воздух звенел от напряжения. Дерек затянулся глубоко, выпустил дым кольцами и ткнул сигаретой в сторону Кардена, его глаза блеснули хитро. — Слышь, Карден, а ты в этот раз не так рычал на Краба, как раньше, — бросил он, усмехаясь уголком рта. — Что, признал наконец, что парень не зря здесь торчит? Мягче стал, прям как масло на жаре. Мэтт хохотнул, стряхивая пепел на ботинок, и подхватил, кивая в мою сторону. — Точно, Дерек дело говорит. Раньше ты его гонял, как щенка, а вчера аж похвалил за ту растяжку у колодца. Неужто философ в твои любимчики записался? Карден замер, его щеки вспыхнули румянцем, и он фыркнул, отводя взгляд, но в его позе сквозила та неловкость, что выдает человека, пойманного на слабости. — Что?! — рявкнул он, бросая окурок в песок и втаптывая его каблуком. — Для меня он по-прежнему сопляк со своей псиной! Нихера я не признал, просто не хочу, чтобы он подорвался и всю группу за собой утянул. И вообще, заткнулись нахуй! Дерек и Мэтт переглянулись, и курилка взорвалась смехом — громким, раскатистым, как эхо от выстрела в каньоне, они хлопали друг друга по плечам, а я стоял в недоумении, чувствуя, как тепло разливается по лицу, не зная, то ли обижаться, то ли присоединиться. Их подколы висели в воздухе, как дым, и я только моргнул, пытаясь вставить слово, но слова застряли, как песок в горле. Но смех оборвался, когда из тени вышел Велар, его силуэт возник внезапно, как привидение из пустыни, и он кивнул в мою сторону, его лицо в полумраке казалось высеченным из камня. — Краб, за мной, — бросил он коротко, не тратя слов на приветствия. Я моргнул, не сразу сообразив, что это ко мне, но Нора вскочила, ее уши насторожились, и я кивнул, отходя от курилки, пока остальные переглядывались молча. Мы прошли по коридору казармы, где лампы мигали тускло, отбрасывая длинные тени, и зашли в его кабинет — маленькую комнату с картами на стенах, заваленными бумагами столом и стулом, что скрипнул, когда Велар указал на него. — Садись, — сказал он, и в его тоне скользнула напряженность, как трещина в броне. Я опустился на стул, Нора села рядом, ее глаза следили за капитаном, а я почувствовал, как сердце стукнуло сильнее — что-то было не так, воздух в комнате казался тяжелым, пропитанным секретами. Велар оперся о стол, его пальцы барабанили по дереву, и он наконец заговорил, глядя мне в глаза. — Начальник базы приказал выделить сапера на какое-то "секретное" задание, — произнес он, и слово "секретное" вырвалось с сарказмом. — Даже мне не сказали, что именно. И пойдешь ты. Не я тебя выбрал, а сам командир сапёрного батальона — майор Торстен. Сказал, ты самый способный. Я нахмурился, чувствуя, как холодок пробежал по спине, и слова вырвались сами. — Господин капитан, как это понимать? Идти туда, не знаю куда? Без деталей? Велар вздохнул, отводя взгляд к окну, где за стеклом темнела пустыня, и покачал головой. — А тут я ничего не могу сделать, — буркнул он. — Майор мне пригрозил за неподчинение. Мне это тоже не нравится, но приказ есть приказ, значит, кому-то придется поработать. Попробую разобраться, что за дела творятся — почему полковнику понадобился один сапер, такого ни разу не было. Он помолчал, потом чуть смягчился, кивнув на Нору. — Готовься, через два часа тебя и Нору заберут. Ее тоже береги. Я кивнул, но внутри все кипело — что за задание? Почему я? Нора ткнулась носом в мою руку, и мы вышли, оставив кабинет позади, а мысли крутились вихрем, как песок в буре.***
За восемь часов до этого. Полуденное солнце стояло в зените, тяжелое и слепящее, словно раскалённый металлический диск, прибитый к выцветшему небу. Воздух дрожал над песком, и жара будто висела слоями — горячее сверху, ещё горячее у земли. Пыль поднялась плотным облаком, когда к КПП медленно подкатил потрёпанный джип. Часовой, измученный жарой, шагнул вперёд, выставив оружие: — Документы! Из опущенного окна высунулась рука с помятой бумагой. Солдат взял её, бегло скользнул взглядом, хмыкнул и шагнул в сторону, пропуская машину. Джип неторопливо проехал по плацу, оставляя за собой песчаную струю, и остановился у штаба — серого, угловатого здания с антеннами, что дрожали на ветру. Дверь открылась, и из машины выбрался мужчина. Он двигался так, будто территория принадлежала ему. Форма на нём не была похожа на армейскую — иной покрой, иной камуфляж, нашивки чужие и словно нарочно скрытые. Взгляд холодный, цепкий, будто он приценивается к каждому человеку, каждому объекту вокруг. Он прошёл мимо часовых, не удостоив их даже кивком, распахнул дверь штаба и сразу направился к кабинету в глубине. Офицеры за столами лишь подняли глаза, но не вмешались: людей вроде него здесь старались не трогать. — У себя? — бросил человек, не останавливаясь. Офицеры лишь молча кивнули. Он толкнул дверь и вошёл в кабинет полковника Харпера — просторное помещение с картами на стенах, шкафами, набитыми папками, и массивным столом, за которым сидел сам Харпер. Серые усы, резкий взгляд, выражение лица человека, который видел слишком много и доверял слишком мало. Мужчина — Барон — уселся напротив, откинулся в кресле и сказал почти лениво: — Как поживаешь, полковник? Харпер метнул на него раздражённый взгляд: — Какого хера ты вломился сюда без приглашения? Если кто-то настучит — нас обоих накроют. И твои связи тебе тогда жопу не спасут. Барон усмехнулся глубоким грудным смешком: — Харпер, ну брось. Здесь всё давно куплено. Парни сверху вообще забыли, что эта база на карте есть. Давай ближе к делу? Он положил на стол небольшую коробку, толкнув её чуть вперёд. — Твоя доля за ту операцию. Твои летуны сработали чисто. Харпер помрачнел, глаза сузились: — Ты что, ебанулся? Убери это со стола! Здесь не место таким «подаркам». Барон расхохотался чуть громче, но без лишней наглости — скорее как человек, который привык, что мир играет по его правилам. — Да ладно тебе. Никто не смотрит. Ты же знаешь, как тут всё устроено. Он слегка наклонился, и голос стал тише: — Ладно, к сути. Моего сапёра три дня назад снял снайпер. И теперь из-за этого у меня проблемы: срок по захвату и зачистке объекта поджимает, а без сапёра мне конец. Новый специалист приедет только через месяц, так что… — он поднял глаза на Харпера. — Мне нужен кто-нибудь из твоих. Я за него хорошо заплачу. Харпер резко поднялся, ладони гулко хлопнули по столу: — Барон, я не торгую своими людьми! С хуя ли ты вообще думаешь, что можешь прийти и попросить такое?! Барон задержал взгляд на полковнике, и в комнате будто стало теснее. — Потому что, если потребуется… — сказал он тихо, медленно, почти ласково. — Я солью тебя «конторе» за те дела, которые ты думаешь, никто не видел. И сделаю так, что сядешь только ты. Так что оставь гордыню при себе, Харпер. Повисла тишина. Давящая, вязкая, как тяжёлый жар за окном. Время будто растянулось, и слышно было только тиканье часов. Харпер прошептал, глядя прямо ему в глаза: — Ты — сука, Барон. Барон улыбнулся, чуть наклонив голову: — Вот именно, сука. Но деловая сука. И такая сука платит хорошо и вовремя тем, кто с ней дружит. Тишина стала ещё плотнее. Барон медленно откинулся на спинку стула, смягчив голос: — Ладно, понял, мне не нужен в таком случае твой человек на постоянку. Пусть будет... временная аренда. Всего на месяц, пока замена не приедет. Я тебе отвечаю, верну твоего парня в целости и сохранности, даже заплачу ему за работу. Харпер сел обратно и провёл рукой по усталому лицу: — Допустим… кандидат найдётся. Но ты же понимаешь: он увидит всё, что у тебя творится. И что прикажешь с этим делать? — Деньги заткнут любого, — лениво ответил Барон. — А если нет — пустыня большая. Испарился человек, бывает. Ты оформляешь его как пропавшего без вести, я оплачиваю всё: нервы, документы, молчание. И все довольны. Полковник несколько секунд молчал, потом выдохнул, будто сдавшись: — Ладно, хер с тобой. Дам я тебе человека, но если с ним что-то случится — я найду гроб, в который ты не влезешь, и всё равно тебя туда засуну. Понял? Барон улыбнулся почти мягко: — Понял. Буду беречь его как свои яйца. Харпер махнул в сторону двери: — А теперь исчезни. Следующая встреча только по условленной схеме, понял? Хочешь жить — не суйся ко мне в кабинет. Барон поднялся, будто всё решено с самого начала: — Жду звонка, полковник. Дверь закрылась тихо, почти бесшумно. Харпер ещё секунду сидел неподвижно, потом поднял трубку, набрал номер и после гудков ровно сказал: — Майора Торстена ко мне.***
Тот же день. Десять вечера. Я сидел на своей койке, перебирая снаряжение. Боекомплект, миноискатель, инструментальный набор, две фляги воды, сухпай, отдельный пакет еды и воды для Норы. Каждая вещь имела своё место, каждое движение было привычным, но сейчас ощущалось, словно расставляю линии жизни на карте, где точка выхода неизвестна. Нора лежала у моих ног, тихо посматривая. Её глаза следили за мной так, будто чувствовали пульс тревоги глубже, чем я сам. Иногда она поднимала голову, чуть наклоняя её, как будто спрашивала: «Ты уверен, что всё это необходимо?» Дверь казармы скрипнула, и в проёме возникли Рован и Тарвин. — Ну, здравствуй, философ, — Рован прислонился к косяку, ухмыльнувшись. — Смотри, а ты тут как будто собираешься на прогулку по пустыне. С чем это связано? Турне для души или побег в родные края? — Краб, ты... — присвистнул Тарвин, — решил свалить отсюда? Домой, к Юки, что ли? Месить песок уже надоело, да? Так и скажи, мы ж свои — не настучим. Я дернулся, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. — Хватит уже. Я по делу собираюсь. — По делу? — переглянулись они. — И какому именно делу, философ? Может, ты решил тайком от Кардена сбежать, а мы даже не в курсе? — Да хватит, — выдохнул я, сжимая ремни рюкзака. — Задание мне предстоит, секретное. — Ага… — Тарвин усмехнулся, но в его смехе проскользнула нотка интереса. — Секретное, говоришь… Можешь хоть чуточку просветить, почему именно ты? — Ладно, — сказал, поднимая плечи. — Майор Торстен выбрал меня, который командир сапёрного батальона. Задание исходило напрямую от начальника базы, Харпера. Сегодня вечером выдвигаюсь. Они оба замолчали, обмениваясь взглядами, будто проверяли, правда ли я говорю. — Вот это поворот, — наконец произнёс Рован. — Так и быть, философ, я за тебя рад. По возвращении расскажешь всё. Не детали, если секретность, но хотя бы суть. — Угу, — пробормотал, чувствуя, как тревога смешивается с гордостью. Я проверил Нору, застегнул рюкзак и шагнул наружу. Форма была липкой от пота, но тело напрягалось, словно готовясь к прыжку. Когда вышел из казармы, в лицо ударил ветер. Возле джипа стояли капитан Велар и сам полковник Харпер. Я шагнул к ним, машинально выпрямился и вскинул руку. — Господин полковник! Рядов… — Вольно, солдат, — отрезал Харпер, даже не глядя на меня. Он затушил сигарету о бампер. — Так это ты — Краб? — Так точно, сэр. — Странная кличка, сынок, но ладно. Садись, поедешь со мной. По дороге расскажу всё, что передали сверху. Он бросил взгляд на Велара: — Надеюсь, капитан, вам тяжко без него не будет? Велар чуть улыбнулся уголком рта. — Он один из лучших, сэр, хоть и не так давно здесь. Но мы справимся. Харпер кивнул, словно это его абсолютно не удивило. — Вот видишь, Краб? Не опозорь его добрые слова. Садись давай. Джип выехал за ворота базы. Фары вырывали из темноты узкий коридор песка, а всё вокруг казалось сплошным чернильным морем. Харпер сидел впереди, закинув одну ногу на другую. Нора мирно лежала на заднем сиденье рядом со мной, иногда всхрапывая. Харпер заговорил так просто, будто обсуждал погоду: — Значит так, сынок. Времени мало, поэтому слушай внимательно. На севере работает группа спецназа. Мы с ними даже официально не существуем в одном отчёте. Их туда закинули искать логово особо опасных террористов. Гадёныши очень грамотные, меняют позицию каждые два-три дня и оставляют после себя сюрпризы. Он повернулся ко мне. — Их сапёра три дня назад убил снайпер и из-за этого генштаб мне приказал немедленно выделить замену. Твою кандидатуру утвердили по рекомендации командира сапёрного батальона. Мне стало горячо под формой. От неожиданной гордости… и от чего-то ещё. — Прям так? — спросил я. — Да. Не думай, что я лестью занимаюсь. У нас выбора особо нет, ты справляешься лучше многих. А там работа грязная, требовательная. Но тебе и... твоей напарнице она под силу. Я кивнул, хотя внутри что-то дрогнуло. Чёрт его знает — сомнение? Звук тормозов? Или просто Нора придвинулась ко мне ближе и тяжело выдохнула, будто тоже насторожилась. Харпер отвечал на все вопросы — спокойно, уверенно, так, как отвечают люди, которые знают, как звучит правда. Или умеют так сделать. И в какой-то момент я действительно… поверил. Почувствовал, что меня выбрали не случайно. Что это шанс. Что я чего-то стою. Спустя два часа джип свернул к оазису. Две машины стояли на просеке, фары вырезали ночную темноту, как клинки света. Вокруг них — отряд, идеально выстроенный. Мои глаза заметили форму, чуть отличающуюся от привычной, но это могло быть из-за секретности. Харпер и я вышли, подошли ближе. Я сразу отметил: дисциплина, осанка, аккуратность — они выглядели профессионально. Один из них вышел вперёд, пожимая Харперу руку: — Доброй ночи, господин полковник. Смотрю, вы и правда решили подкрепление предоставить. — Это моя работа, майор, — бросил Харпер. — Давайте ближе к делу. Знакомьтесь: это — Краб. Один из лучших сапёров на базе. А это — его напарница, Нора. Краб, это — Барон, командир группы. Если, что, они у себя на позывные отзываются, так что не обращай внимания. Барон смотрел на меня внимательно. Вроде и добродушно, но с какой-то тенью под этим взглядом. — Ну что ж, Краб, — сказал он. — Добро пожаловать в команду. Харпер хлопнул меня по плечу. — Как выполните задание, заберу тебя здесь же. Удачи, сынок. В этой работе главное — доверие. Он развернулся и ушёл к джипу. Барон повернулся ко мне, улыбаясь: — Ну что? Поехали, покажу, где наш лагерь. Спать уже пора, день был длинный. Я кивнул, ощущая, как каждая клетка тела напрягается. Это только начало, но уже кажется, что секретная миссия действительно началась.***
Проснулся я от того, что чья-то рука резко дёрнула меня за плечо, будто я был не человеком, а выключателем, который давно пора перевести в положение «вкл», и в тот же миг чужой голос, насмешливый и лёгкий, как ветер над песком, прозвучал над ухом, заставив сердце подпрыгнуть в груди. — Проснись и пой, спящая красавица! Этот голос был незнакомым, не злым и не грубым, а просто развлекающимся, с той интонацией, что выдаёт человека, которому давно скучно жить нормально, и он находит радость в том, чтобы тыкать в чужие нервы острой палкой, наблюдая, как они дёргаются. Я рванулся рефлекторно, рука потянулась к автомату, но вместо приклада нащупала грубую ткань спальника, пыльную и чужую, не мою, и в этот миг мир не развалился, а просто сдвинулся набок, как будто кто-то незаметно пнул горизонт, превратив привычную казарму в палатку с провисшим от жары полотном, тенями, что ползали по стенам, как живые, и запахом смеси пота, масла и чего-то горелого, что пропитало воздух. Нора спала у моих ног, свернувшись калачиком, лбом уткнувшись в мой ботинок, её тёплый бок поднимался и опадал ровно, служа единственным якорем, который не давал мне окончательно улететь в панику, и я почувствовал, как её присутствие возвращает реальность, делая её осязаемой и надёжной. — Ты не умер, если вдруг интересно, — продолжил голос, и над палаткой повис силуэт парня примерно моего возраста, может чуть старше, худого, коротко стриженого, с улыбкой, которая не доходила до глаз, серых и прищуренных, смотрящих так, будто он уже всё обо мне знал и теперь решал, стоит ли смеяться или просто пожать плечами. — Ты вырубился в машине, как младенец после трёх бутылок, — добавил он, — Только слюни не пустил, и то странно. Я сел, голова гудела, будто по ней всю ночь стучали пустой флягой, и выдавил: — Ты кто? Он прищурился, будто я задал самый глупый вопрос в мире, протянул руку и произнёс: — Отличный старт. Звучал бы ещё лучше, если бы ты не разлёгся как мешок картошки. Триггер. Имя щёлкнуло, как спусковой крючок, и я пожал его ладонь, чувствуя мозолистую кожу, а потом представился: — Краб. Триггер фыркнул, его глаза блеснули. — Ну, конечно. Другого и быть не могло. Ты выглядишь именно так, как должен выглядеть человек с такой кличкой, будто жизнь тебя постоянно клешнями щипает, и это оставляет следы. Я встал, Нора подняла голову, зевнула, ткнулась лбом мне в колено, её тепло вернуло уверенность, и Триггер, заметив, как я напрягся, сказал: — Не дёргайся. Это база, насколько у нас бывает база. Пошли, покажу тебе наш цирк. Днём отдыхаем — никто никого не штурмует, не подрывает и не зовёт маму перед смертью. Но скоро начнётся настоящее веселье. Мы вышли из палатки, и свет ударил по глазам не как солнце, а как прожектор — плоский, горячий, беспощадный, выхватывая из марева лагерь, раскинувшийся передо мной как кто-то взял армейский устав, порвал его на куски и собрал заново по своему вкусу, с палатками, тентами, грудами ящиков, техникой под маскировочными сетями, запахом масла, пота и чего-то жареного, и людьми, которые двигались не как солдаты, а как собранное оружие, уверенное в каждом шаге. — Добро пожаловать в ад, — сказал Триггер, ведя меня дальше. — Сейчас познакомлю тебя с семьёй. Первым делом он подвёл меня к импровизированной кухне — несколько плит, ящики вместо столов и мужик лет сорока в фартуке, сшитом из старого бронежилета, который что-то жарил, не отрываясь от дела. — Это Грилл, — объявил Триггер. — Раньше готовил в ресторанах за деньги, теперь готовит нам за нервы. Грилл буркнул через плечо, не оборачиваясь: — Я всё слышу, пиздюк. Ещё одно слово — и будешь жрать сухпай, размоченный в собственной слюне. — Видишь? — Триггер улыбнулся мне. — Это у него любовь такая. Рядом на ящике сидел парень с наушниками, уткнувшийся в рацию, провода и антенны спутаны вокруг него, лицо сосредоточенное, как у человека, который слушает весь мир сразу. — Статик, — прошептал Триггер. — Он меня ненавидит больше, чем ты ненавидишь просыпаться. — Пошёл нахуй, Тригг, — не отрываясь ответил Статик. — Слышал? — Триггер пожал плечами. — Это у него вместо приветствия. Мы прошли дальше, и на крыше бронемашины я увидел мужика в одних трусах, загорающего, будто не в пустыне, а на пляже, его тело блестело от пота и масла. — Фрост, — сказал Триггер. — Наш снайпер. У него аллергия на холод, совесть и лишние слова. Фрост даже не шевельнулся, только пробормотал: — Если он будет храпеть, я пристрелю сначала собаку, потом его, а потом тебя. — У нас тут всё по-домашнему, — сказал Триггер, разведя руками. И тут воздух взорвался — Грилл и здоровяк с руками, как бетонные плиты, позже я узнал, что это Брут, вцепились друг в друга словами, их голоса перекрывали треск огня и гул генератора. — Я тебе говорю, ты жрёшь так, будто я тебе в тарелку плюю! — рявкнул Грилл. — А я тебе говорю, ты готовишь так, будто ненавидишь саму идею еды! — рявкнул в ответ Брут. Триггер, конечно, не удержался и подлил масла в огонь: — Да он просто ревнует, Грилл. Ты его мать накормил лучше, чем он когда-либо кого-то. Тишина повисла на миг, тяжёлая и электрическая, Брут медленно повернулся, его глаза сузились. — Что ты сказал про мою мать? — Я про твою генетику, — спокойно ответил Триггер. — Она дала тебе силу, но забрала чувство юмора. Грилл заржал так, что чуть не уронил сковороду, его смех разнёсся по лагерю, как гром, и Брут начал: — Да я… — Стоп. Голос был тихий, но все замерли мгновенно, как будто он нажал на невидимую кнопку, и это был Кэп, шедший спокойно, земля под ним расступалась заранее, высокий, с седыми висками, глазами, как два куска угля, в которых давно ничего не горело, кроме дела. — Если хотите мериться хуями — пиздуйте за палатки, — сказал он. — И без зрителей. Брут сплюнул в песок, Грилл вернулся к плите, Триггер шумно выдохнул, и Кэп кивнул нам, прежде чем уйти. — Поэтому мы его и слушаем, — сказал Триггер мне. — Он умеет делать так, чтобы никто не умер просто от скуки. Мы прошли дальше, мимо Денди и Кроу, споривших о дронах, мимо Рэтчета, копавшегося в моторе, матерившегося на весь лагерь и оравшего, чтобы его не называли занудой, мимо Нокса и Григгса, спорящих, какие укрытия держатся лучше — «по науке» или «по ощущениям», и всё это было живым, грубым, настоящим, пропитанным жаром и потом, как сама пустыня вокруг. Я всё-таки спросил, не выдержав: — А где Барон? Триггер не остановился, только плечом повёл. — Уехал с утра пораньше вместе с нашей троицей: Нот, Пот и Тодд — братья-громилы, которых ты ещё увидишь. Здоровенные, как три танка, и примерно с таким же интеллектом. Но в штурме им равных нет. Вернутся часа через два, может раньше. Барон любит, когда всё по расписанию, а не по настроению. Он замолчал на пару шагов, потом вдруг посмотрел на меня сбоку, блеснув глазами. — Тебе, наверное, интересно, кого ты замещаешь? Я кивнул, чувствуя, как внутри что-то сжалось. — Да. Триггер повернул за крайнюю палатку, вывел меня на небольшой холмик за лагерем, где песок был чуть плотнее, а ветер не так сильно заметал следы. Там стояла одинокая могила — простой деревянный крест, вбитый в землю, и на нём фотография, приколоченная гвоздём: мужчина лет тридцати пяти, улыбка широкая, глаза живые, будто он всё ещё смотрит на тебя и подмигивает. Под фото — имя и позывной: Джейк «Кот» Риверс. Триггер остановился, руки в карманы, голос стал тише, но не театрально, просто спокойно, как говорят о старом друге, которого уже нет рядом. — Четыре дня назад его снайпер снял. Выстрелом прямо в голову. Хороший был мужик. Весёлый. Не такой надоедливый, как я. Любил рассказывать байки про свои кошачьи девять жизней, а в итоге… восьмая, видимо, оказалась последней. Я смотрел на фотографию, и в горле вдруг стало сухо. — Почему… его не отправили домой? Чтобы похоронить нормально. Триггер пожал плечами, но не безразлично — просто констатируя факт, который давно перестал его удивлять. — А кому отправлять? У Кота никого не было. Ни жены, ни детей, ни родителей, ни даже дальних родственников, которые бы могли его забрать. Представляешь? Человек прожил тридцать пять лет, прошёл огонь и воду, а хоронить его некому. Вот и решили здесь земле предать. С почестями, как положено. Он помолчал, потом наклонился, провёл ладонью по песку у подножия креста, будто стирал невидимую пыль. — Извини, Кот, — сказал он тихо. — Тебя не забыли. Потом выпрямился, повернулся ко мне и кивнул в сторону лагеря. — Пошли обратно. День длинный, а тебе ещё переодеться надо. Секретность — дело тонкое, а в своей форме ты всех нас спалишь.***
Два часа спустя. Спустя два часа жара стояла в самом разгаре — солнце уже подходило к зениту, выжигая всё вокруг беспощадным светом, и лагерь будто затаил дыхание под этим прессом: гудение стало глуше, движения людей — медленнее, даже пыль висела в воздухе дольше, не спеша осесть. Я стоял у ящика с амуницией в новой форме, которая сидела на мне странно: слишком чужой крой, слишком мягкие швы, слишком другая ткань — будто я надел чужую кожу, но тело уже начинало привыкать. Нора лежала в тени тента, вытянув лапы, лениво наблюдая за всем вокруг, иногда подёргивая ухом. Я всё ещё чувствовал себя гостем, который по ошибке зашёл не в свою комнату, когда с края лагеря донёсся рёв мотора — густой, хриплый, такой звук, который невозможно перепутать ни с чем. Через несколько секунд на просеке показался транспорт, за которым тянулся длинный шлейф песка, будто сама земля пыталась удержать его за колёса. Машина остановилась грубо, резко, как делают те, кто не привык извиняться перед пространством, и первым вышел Барон. Он выглядел не как герой плакатов и не как человек из отчётов — просто как человек, который слишком давно живёт среди пыли и металла и научился быть с этим частью одного целого. Его шаги были короткими, экономными, движения — без лишних украшений, но в них было ощущение веса, которое чувствуешь спиной, не глядя. Я рефлекторно выпрямился, будто меня ударило разрядом по позвоночнику: плечи назад, подбородок вверх, рука сама собой рванулась к фуражке, которой у меня даже не было. — Господин… — Спокойно, Краб, — перебил он меня ещё до того, как я успел назвать его хоть каким-то словом. Голос у него был низкий, устоявшийся, как бетонная плита, на которую можно было опереться. — Мне не нужны лишние телодвижения. Мне нужны живые руки, чистая голова и чтобы ты не падал в обморок от каждого хлопка. Я неловко расслабился. — Как ты? — спросил он. — Осваиваюсь. — Честно? — Честно. Он кивнул, глядя не на моё лицо, а куда-то на уровень груди, будто видел не меня, а то, как я стою внутри себя. — Вот и славно. Он чуть повернул голову и бросил в сторону лагеря: — Всем явиться в штаб через десять минут. Будет разговор о предстоящем веселье. Сзади шагнули три тени — и только потом я понял, что тени принадлежат не темноте, а людям. Они были… одинаковыми. Не похожими — именно одинаковыми. Рост, ширина плеч, тяжесть шага, одинаковая небрежность в движениях. Три скалы, которым зачем-то дали оружие и научили улыбаться. И отличались они только тем, что на бронежилетах были грубо прилеплены патчи с именами: Нот, Пот и Тодд. Нот посмотрел на меня первым, прищурился, словно пытался разглядеть что-то за пределами внешнего, его голос был низкий, как гул далёкого грома, и он сказал медленно, будто каждое слово взвешивал: — Этот парень не подходить. Слишком мягкий. Моя не доверять. Пот, средний, кивнул, его лицо было таким же каменным, но голос чуть выше, с лёгким присвистом, и в нём сквозила та же настороженность, но с примесью любопытства, как у человека, который видел много новичков и знает, как они уходят. — Такие долго не жить. Я тоже не доверять. Сломается. Тодд, правый, скрестил руки на груди, его взгляд был тяжёлым, но в нём мелькнула тень размышления, голос гуще, как у человека, который говорит редко, но веско, и каждое слово падало, как камень в воду, создавая круги. — Душа чистая. Для наша работа плохо. Сломается скоро. Я нахмурился, чувствуя, как внутри всё сжалось от их слов, они стояли как стена, и их недоверие обрушилось на меня, как волна, густая и тяжёлая, заставляя почувствовать себя чужаком, но Триггер тут же встрял, резко и с раздражением, его голос взвился, как будто он не мог удержаться от ответа на такую наглость. — Эй, полегче, бетонные головы, — сказал он, шагнув вперёд и встав между мной и троицей, его глаза блеснули злостью. — Вы парня в депрессию раньше времени не загоняйте. У него вообще-то первый день здесь, а вы уже хороните, как будто сами бессмертные. Троица переглянулась, потом Нот фыркнул, глядя на Триггера сверху вниз, его голос был низким, но с ноткой насмешки. — Ты много болтать. И мало думать. Пот добавил, его присвист стал заметнее, и он ткнул пальцем в Триггера, сузив глаза. — Шутки твои всех достать. Маленький ты. Во всех смыслах. Тодд наклонил голову, оценивающе посмотрел на Триггера и спокойно выдал, голос его был ровным, но с той тяжестью, что делала слова неотразимыми: — Ты маленький. И болтливый. Как птичка. На секунду в лагере стало слишком тихо, даже ветер, казалось, затих, ожидая реакции, и Триггер покраснел так быстро, будто кто-то щёлкнул переключателем, его лицо вспыхнуло, он сжал челюсть, шумно выдохнул и фыркнул, почти задыхаясь от злости, его руки сжались в кулаки, но он не полез в драку, только выдал сквозь зубы: — Да пошли вы все трое… уёбки бетонные, с мозгами размером с горошину. Кто-то из лагеря — кажется, Кроу — хохотнул откуда-то сбоку, его смех разнёсся, как эхо, и добавил: — О, за живое задели, Тригг. Триггер рявкнул, даже не поворачиваясь: — Заткнись, Кроу, тебя вообще не спрашивали, или хочешь, чтобы я тебе твой же язык в узел завязал?! Барон всё это время молча наблюдал, потом хмыкнул и шагнул вперёд, его голос сразу стал жёстче, но с ноткой иронии, что разряжала воздух, как клапан выпускает пар. — Так, хватит, — сказал он спокойно, но все замерли мгновенно. — Если вы такие умные и знаете, кто сломается, а кто нет, то оживите Кота, он вон там лежит, за палатками, где крест стоит, или найдите мне другого сапёра прямо здесь и сейчас, раз Краб вам не по душе. Троица переглянулась, и, опустив глаза, пробормотала, будто дети, пойманные на шалости: — Извини, босс. Барон покачал головой, усмехаясь, и повернулся ко мне, его глаза блеснули пониманием, как у человека, который привык к таким выходкам и знает, как их сгладить. — Они у меня с рождения с сюрпризом, — сказал он мне, словно объясняя погоду. — Что-то там у них не так сошлось. Причём, у всех троих сразу. Но если их не злить — они нормальные. Даже полезные. — Босс добрый, — неожиданно сказал Нот. — Босс справедливый, — кивнул Пот. — Босс не врёт, — добавил Тодд, и остальные двое закивали, как будто это была самая серьёзная присяга в их жизни. — А как… — я поймал себя на том, что не знаю, как правильно задать вопрос. — Как вы… — До армии мы дверь ломали, — сказал Пот. — Люди выбрасывали, — добавил Нот. — Деньги брали, — хрипло проговорил Тодд. — Потом была форма. Потом не помнить. Барон пожал плечами. — Где их подобрали — не знаю. Может, и они не знают. Документы красиво лежали в одном кабинете, а потом красиво исчезли. Он посмотрел на Тодда и вдруг усмехнулся: — Но знаешь, что самое смешное, Краб? Этот вот... — он ткнул пальцем в грудь Тодда, — умудрился жениться. Я посмотрел на Тодда, и он вдруг расплылся в улыбке — совершенно нормальной, живой, человеческой — и аккуратно, почти стеснительно, поднял левую руку. Золотое кольцо блеснуло в солнечной пыли. — Жена хорошая, — сказал он уже не ломано, а чисто, спокойно, как любой нормальный мужик. — Ждём ребёнок скоро. Не торопить. Пусть сам приходить. Барон приподнял бровь. — Смотри-ка. Когда хочет — как профессор разговаривает. Остальным бы так, а не только водку в свободное время жрать вместе с консервами как еноты на помойке. Нот и Пот переглянулись. — Мы не еноты, — обиделся Пот. — Мы волки, — добавил Нот. — Мы… может быть, еноты, — задумчиво сказал Тодд. — Но хорошие. И вдруг все трое посмотрели вниз, почти синхронно. На Нору. Она сидела рядом со мной, как статуя, смотрела на них внимательно, без страха, без хвоста, без суеты. — Собака хорошая, — сказал Нот. — Умная, — кивнул Пот. — Если она кусать — мы не злиться, — серьёзно добавил Тодд. Барон хмыкнул и хлопнул меня по плечу. — Через десять минут чтоб был в штабе, Краб. Надеюсь, у тебя мозги на месте. Скоро они понадобятся. И он ушёл вперёд, не оглядываясь.***
Палаточный штаб стоял чуть в стороне от жилой зоны, и это чувствовалось сразу, как только я зашёл внутрь. Здесь не пахло утренним кофе, потом и грязной формой — здесь пахло картами, пылью, маркерами и холодным металлом. Большая палатка была натянута низко, чтобы не выделяться на фоне местности, и внутри казалась шире, чем снаружи. Несколько рядов складных стульев, грубый стол, заставленный ящиками и бумагами, и главная точка притяжения — доска, на которой уже висела карта района, фотографии с воздуха, схемы, стрелки, подписи. Люди собирались без суеты. Никто не бегал, не кричал, не делал вид, что происходит что-то экстренное. Каждый входил, находил себе место, садился или облокачивался на ящик, будто это был не штаб перед операцией, а очередной вечерний сбор. Барон встал у доски, Кэп — чуть сбоку, сложив руки на груди. Остальные расселись как попало. Брут занял стул так, будто тот был сделан для него одного, Кроу и Денди устроились рядом, тихо переговариваясь, Фрост стоял, опершись плечом о стойку палатки, Статик возился с рацией, проверяя что-то своё. Нот, Пот и Тодд расположились напротив доски, как три неподвижных валуна. Триггер сел рядом со мной, откинувшись назад, будто пришёл на киносеанс. Нора легла у моих ног, свернувшись, но не спала. Барон подождал, пока все улягутся, и только потом начал говорить. — Значит так, — голос у него был ровный, спокойный, с попыткой придать словам официальный вес. — У нас есть объект. Это возможное логово группы, которую мы ловим уже около года. Они постоянно меняют позиции, но по последним данным снова засветились здесь. Он указал маркером на карту. — Место довольно укреплённое. Основной подход — вот эта дорога. Она хорошо простреливается и укрепления там капитальные. Лезть в лоб — значит оставить там половину себя. Он сделал паузу, давая всем рассмотреть схему. — Есть два альтернативных подхода — высохшие русла рек. Вот здесь и здесь. Кроу кивнул, даже не поднимая головы. — Мы туда дроны гоняли. Там охраны меньше, чем на дороге, но расслабляться нельзя. И там, и там мины. — Причём их ставили с фантазией, — добавил Денди, не отрываясь от экрана планшета. — Они явно делают ставку на заграждения. Барон кивнул и перевёл взгляд на меня. — Поэтому работаем так. Краб. Я выпрямился, почувствовав, как внимание палатки сместилось. — Ты с собакой идёшь первым. Выбираем один из этих проходов, — он снова ткнул маркером в карту, — И аккуратно расчищаешь путь. Триггер и Григгс идут с тобой, как прикрытие. Ваша задача — сделать это тихо и не спалиться раньше времени. Триггер хмыкнул, но ничего не сказал. — Статик, Фрост, — продолжил Барон, — Вы занимаете позиции заранее и прикрываете их, пока идёт работа. Как только проход будет готов, по возможности снимаете огневые точки в районе штурма. Фрост коротко кивнул, Статик поднял большой палец, не отрываясь от рации. — Кроу и Денди. На вас разведка с воздуха. Следите за движением, особенно в сторону Краба. Если кто-то дёрнется — сообщаете сразу. Нельзя, чтобы бородачи раньше времени подняли тревогу. — Принято, — отозвался Денди. — Брут и троица, — Барон повернулся к троице и пулемётчику. — После того как проход будет готов и состоится отвлекающий манёвр в виде обстрела главного прохода миномётами, вы идёте по этому маршруту. Он обвёл маркером путь, ведущий от расчищенного русла к объекту. — Ваша задача — штурм этих позиций, — он указал на несколько точек, — и закрепление. После захвата начинаем зачистку. Пленных сильно не калечим. Главное, чтобы они не могли ни в кого стрелять и могли говорить. И много. Он сделал паузу и добавил уже чуть менее официально: — Потом Краб займётся остальной территорией. Проверит, чтобы мы тут сами на воздух не взлетели. Я поймал себя на том, что слушаю, как зачарованный, и в какой-то момент не удержался. — У меня вопрос, — сказал я, подняв руку. Барон посмотрел на меня. — Слушаю. — Вы говорите о логове. Сколько там может быть человек? — По нашим оценкам, около двадцати, — ответил он без колебаний. Я невольно окинул взглядом палатку, пересчитал сидящих. — Нас… — я запнулся, — нас здесь меньше. Разве этого достаточно для штурма? Секунду стояла тишина, а потом палатка взорвалась смехом. Глухим, хриплым, злым и искренним. — Двадцать? — фыркнул Брут. — Да они обосрутся. — Против этих троих? — Кроу кивнул в сторону троицы. — Им вообще лучше сразу застрелиться. Барон поднял руку, останавливая смех. — Краб, — сказал он уже спокойнее, — Эти ребята ходят в броне, которую обычный человек задолбается таскать. И вооружение у них такое, что эти «двадцать» быстро превратятся в статистику. Но тебя это не касается. Я нахмурился. — В смысле? — Ты в штурме не участвуешь, — пояснил Барон. — У тебя своя работа — расчистить проход. Всё, что будет после — не твоя забота. Я кивнул, но внутри что-то неприятно кольнуло. Я вдруг поймал себя на мысли, которая прозвучала почти чужой: Это точно спецназ? Вчера ночью группа выглядела собранной, профессиональной, почти книжной. Сейчас же всё это больше напоминало… что-то другое. Слишком шумно. Слишком прямолинейно. В моём представлении спецназ делал всё тихо, без артподготовки и громких манёвров. Но, возможно, я просто не знал, как это работает на самом деле. — Вопросы ещё есть? — спросил Барон, оглядывая палатку. — Есть, — подал голос Триггер. — С чего такая щедрость по миномётам? Обычно нас так не балуют. Барон усмехнулся. — Считайте это разовой акцией от командования сверху. И не обольщайся, шут. Это не из-за тебя. — А жаль, — вздохнул Триггер. — Я уже начал верить, что меня любят. — Тебя терпят, — поправил Барон. — И то не все. Он посмотрел на часы. — В 9 вечера выдвигаемся. Готовьтесь.***
Палатка опустела не сразу. Сначала вышли Денди и Кроу, переговариваясь вполголоса, потом Барон коротко кивнул в сторону выхода, и Краб, не задавая вопросов, поднялся, позвал Нору и исчез за пологом. Триггер задержался на секунду, будто хотел что-то сказать ему вслед, но передумал и остался. Когда ткань палатки опала и шум лагеря стал приглушённым, внутри повисла другая тишина — плотная, рабочая, без лишних эмоций. Та самая, в которой обычно говорят не для ушей, а для понимания. Барон подождал пару секунд, пока все улягутся, затем обвёл взглядом палатку — медленно, внимательно, будто пересчитывал не людей, а риски. — Ладно, — сказал он наконец. — Давайте без прелюдий. Как вам наш новенький? И главное — он клюнул на всю эту херню про спецназ и секретное задание или уже чует подвох? Триггер откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на животе. Лицо у него было непривычно серьёзное. — С виду — наивный. Прямо учебник для курсантов. Но… — он поднял глаза на Барона, — когда ты сказал ему, что всё, что будет после расчистки, не его забота… у него что-то щёлкнуло. Ненадолго, но я видел. Он не дурак. Просто ещё не понимает, где оказался. Кэп медленно кивнул, не отрывая взгляда от карты. — Тогда вопрос в другом, — произнёс он ровно. — Что будем делать с зачисткой? Обычно мы свидетелей не оставляли, а тут резко гуманистов включаем. В палатке стало ощутимо холоднее, хотя жара снаружи никуда не делась. Барон ответил не сразу. Он снял перчатку, провёл ладонью по лицу, словно стирая усталость, и только потом заговорил: — Про пленных я не шутил. Кто выживет — того не убивать и не калечить до состояния фарша. Мы их заберём живыми и передадим местным воякам. Он усмехнулся краем рта. — А уж они дальше сами разберутся, как с ними… развлекаться. Мы в этот цирк лезть не будем. Брут шумно выдохнул, уперев локти в колени. — Я всё равно не понимаю, — сказал он глухо. — Зачем вообще весь этот спектакль? Нахера нам этот пацан из регулярки? Мы и без него справлялись. — Справлялись? — резко переспросил Барон и повернулся к нему. — Справлялись настолько хорошо, что прошляпили вражеского снайпера и потеряли Кота? Он даже не повысил голос, но в этом спокойствии было больше злости, чем в любом крике. Его взгляд на секунду задержался на Фросте. Тот не отвёл глаз, но челюсть у него напряглась. — Вот давай сразу расставим акценты, — продолжил Барон. — Новый сапёр от начальства будет только через месяц. Через месяц, Брут. А у нас контракт, который должен быть закрыт к завтрашнему утру. И ещё один — в течение этого самого месяца. Если мы их не закроем, нам всем будет очень хуёво. Очень. Григгс качнул головой, с явным недовольством. — Всё равно выглядит так, будто мы себе лишнюю проблему на шею повесили. Барон медленно выпрямился. — Мне начинает казаться, что вы все слишком охуели, — сказал он тихо. — Поэтому слушаем внимательно: вы все засунете языки в жопу, будете работать и держать этот сраный образ до конца. Без самодеятельности, шуточек при пацане и лишних движений. Он повернулся к троице. — Иначе разговаривать с вами будут они. Нот, Пот и Тодд переглянулись. Ухмылки у них расползлись почти синхронно. Пот медленно потёр ладони, будто согреваясь, Тодд склонил голову набок, а Нот коротко хмыкнул. — Мы уметь говорить, — сказал он с той странной, ломаной интонацией, от которой у неподготовленного человека по спине пробегал холодок. — Очень понятно говорить. — Вот и отлично, — сухо ответил Барон. — Надеюсь, до этого не дойдёт. Он сделал паузу, давая словам осесть, а затем добавил уже жёстче, без всякой иронии: — И ещё. Чтобы ни один волос с головы Краба не упал, пока он с нами в течение месяца. Потому что за пацана Харпер мне яйца оторвёт. А я, в свою очередь, оторву их вам. В палатке повисла мёртвая тишина. — Харпер может быть продажной гнидой, — добавил Барон уже тише, — Ему может быть похуй на половину этого мира. Но даже такие уёбки иногда решают устроить показательную порку. И я не собираюсь быть тем, на ком он её устроит. Он обвёл всех взглядом, задерживаясь на каждом, будто вбивая слова в череп. — Вопросы? Никто не ответил. Тогда Барон повернулся к Триггеру. — А ты, — сказал он уже спокойнее, — продолжаешь быть нянькой. Следишь за ним, отвлекаешь, если надо, и смотришь, чтобы он не начал задавать лишние вопросы раньше времени. Триггер усмехнулся, но без обычной бравады. — Понял. Буду беречь, как родного. — Постарайся, — коротко ответил Барон. — Потому что этот месяц нам нужно пережить без лишних сюрпризов. Он махнул рукой, давая понять, что разговор окончен.***
Я сидел в курилке, прислонившись спиной к ящику с каким-то дроновым барахлом, и пытался поймать то странное состояние, когда вроде бы всё спокойно, но внутри постоянно зудит ощущение, что ты находишься не там, где должен быть. Песок под ногами был утоптан до состояния грязно-жёлтого бетона, солнце клонялось к обеду, и тень от тента ложилась на нас так, будто специально отмеряла узкую полоску мира, где можно было на пару минут выдохнуть. Денди сидел напротив, развалившись на складном стуле, курил лениво, с видом человека, который вообще-то предпочёл бы сейчас держать в руках геймпад, а не сигарету. Кроу стоял рядом, опираясь плечом о стойку тента, и смотрел куда-то поверх лагеря, будто всё ещё держал в голове чужие маршруты, камеры и углы обзора. — Я, если тебе интересно, — начал Денди, не глядя на меня, будто продолжал разговор, который мы вели уже давно, — раньше дронами в совсем другой степи рулил. Не такой, где тебе могут голову снести, а в той, где максимум, что тебе грозит, — это аграрий с кислым лицом и вопросом, почему его грёбаная пшеница опять выглядит так, будто её прокляли. Я усмехнулся и кивнул, втягивая дым. — Серьёзно? — Абсолютно, — Денди хмыкнул. — Летал над полями, следил, чтобы кукуруза не сдохла раньше времени, чтобы вредители не устроили там вечеринку, чтобы полив шёл нормально. Красиво, между прочим. Сверху всё выглядит честно: линии, квадраты, порядок. Никакой тебе стрельбы, никаких мин. Максимум — ветер, дождь и фермер, который считает, что если он на меня наорал, то урожай сам вырастет. — Романтика, — сказал я. Кроу фыркнул. — А у меня была немного другая тема, — сказал он, наконец повернувшись к нам. — Я сидел в фургоне и рулил полицейским роботом. На гусеницах. Может, видел такие? Камеры, манипуляторы, можно любую пушку поставить, в разумных пределах, разумеется. Мой был с дробовиком. Я поднял брови. — И как оно? Кроу на секунду замолчал, словно выбирая, с чего начать, а потом заговорил ровно, без позы, как рассказывают историю, которая до сих пор иногда приходит во сне. — Был у меня один эпизод, который запомнился. Поступил звонок диспетчеру. Казалось бы, обычная бытовуха: муж и жена поссорились. Двое патрульных приехали, постучали, и по ним открыли огонь прямо через дверь. Оба раненые, один почти сразу вырубился. Спецназ подтянули, дом оцепили, жильцов вывели, потому что этот псих начал орать, что у него бомба и он всех взорвёт. Я тихо присвистнул. — И, конечно, никто не захотел заходить, — продолжил Кроу. — Стоят, чешут головы, слушают, как он внутри орёт и что-то бормочет. Ну и решили меня подключить. Мы приезжаем, мне всё рассказывают, выкатываем робота. Я заезжаю на этаж, и тут выясняется, что дверь в квартиру открыта. Изнутри этот тип продолжает нести какую-то ахинею, а потом вдруг видит камеру. Просто смотрит прямо в объектив и стреляет. Пуля попала в бронестекло. Камера, конечно, цела, но в этот момент у меня внутри что-то щёлкнуло. Он на секунду замолчал, сжал пальцы, будто снова держал джойстик. — Я навёл дробовик ему прямо в голову и нажал на кнопку. Всё. Голова разлетелась, как арбуз. И знаешь, что самое мерзкое? — Кроу посмотрел на меня в упор. — Вся квартира была в крови. Не его. Его жены. Его двоих детей. Он их завалил до нашего приезда и потом этой же кровью какие-то символы на стенах рисовал. Как оказалось позже, у него недавно нашли серьёзное заболевание, жена собиралась разводиться и забрать детей. Видимо, у него было своё мнение на этот счёт. Я выдохнул дым медленно, чувствуя, как внутри становится пусто и холодно. — Жёстко, — сказал я. — Ага, — Кроу пожал плечами. — С тех пор я понял, что дистанция иногда спасает не только твою шкуру, но и голову. Ты вроде бы не там, а на самом деле именно ты всё и решаешь. Я кивнул и на секунду завис, глядя на песок под ногами. — А я, — сказал наконец, — вообще был обычным студентом. Учился на втором курсе философского факультета. Никого не трогал, из последнего мы разбирали Канта. Его этот… категорический императив. Если вкратце, то моральная ценность поступка определяется мотивом, а не результатом. Я замолчал, сам не заметив этого. Денди и Кроу переглянулись. — Ты чего задумался? — спросил Денди. — Да так, — я махнул рукой. — Думаю, работает ли это вообще. Потому что иногда мотив вроде бы правильный, а результат такой, что хочется всё сжечь и забыть. Я снова затянулся и продолжил, уже быстрее: — А потом мне приходит повестка. Отсрочки для студентов отменили к тому времени. Попал я в тихую, ничем не примечательную часть инженерных войск. Угораздило там попасть на сапёрные курсы, но это полбеды. Самый прикол начался, когда нас всех поставили перед фактом и отправили сюда, под лозунгом интернационального долга, в состав миротворцев. Хотя в том же военкомате мне изначально обещали, что я вообще дальше полигона не уеду. Денди усмехнулся. — Ну ты и правда наивный, Краб, — сказал он без злобы. — Триггер, выходит, не соврал. Кроу кивнул. — Никому не верь, — добавил он. — Ну, кроме нас. По крайней мере, тебе с нами месяц работать и сегодня ночью ещё дело будет. — Как вас вообще сюда занесло? — спросил я. — Надоело, — ответил Денди просто. — Надоело летать над полями и делать вид, что это предел мечтаний. А тут предложили снова послужить своей стране. По контракту, с нормальной зарплатой и заниматься тем, что у нас получается лучше всего. — Сеять мир, — криво улыбнулся Кроу. — Ну да, — Денди фыркнул. — В нашей версии. Я хотел было что-то ответить, но воздух вдруг прорезал свист, а следом разнёсся голос Грилла, полный искренней, кулинарной ярости. — Эй, уроды, харэ дымить, жрать пора! Я не для того тут у плиты стоял, чтобы вы потом мне рассказывали, что остывшее вкуснее! Мы поднялись и пошли к длинному столу, за которым уже собирался весь лагерь. Грилл стоял у плиты, раздавал еду и ворчал, глядя на троицу. — Вы трое опять всё сожрёте, как будто вас неделю не кормили. — Мы много работать, — важно сказал Нот. — Нам много кушать. — Мы не виноватый, — добавил Пот. — Тело просить. — Мы на массе, — серьёзно заявил Тодд. Грилл уже открыл рот, но Барон, проходя мимо, бросил через плечо: — Еды хватит всем, я же её сам вожу регулярно. Так что закрой хлеборезку и не жмись. Здесь не те времена, когда вся страна жрала по талонам. Брут хихикнул, усаживаясь с тарелкой. — Грилл, ты бы хоть сегодня приготовил нормально, а не так, будто ненавидишь саму идею еды. Грилл вспыхнул. — Ещё одно слово — и я твою мать накормлю. Причём не сметаной и не сливками, будь уверен, — сказал он, многозначительно потрогав себя за пах. — О-о-о, — протянул Триггер, вклиниваясь, — семейные рецепты пошли. Все заржали кроме Барона и Брута. Брут резко побагровел и рванулся вперёд. — Я тебя порву, сука, за мать! Грилл, не переставая материться, бросился бежать, размахивая половником, а Триггер, Фрост и Статик в один голос заорали: — Беги, Форест, беги! Барон лишь ухмыльнулся, покачал головой и тихо сказал, будто самому себе: — Дебилы.***
Обед распался так же, как всегда распадается любая общая сцена в лагере: секунду назад все ещё шумели, спорили, смеялись, переговаривались через стол и подсовывали друг другу лишний кусок, а потом вдруг оказалось, что каждый уже занят своим — кто-то потянулся к курилке, кто-то к палаткам, кто-то к технике, будто еда была не отдыхом, а короткой остановкой между делами. Я тоже поднялся, ощущая приятную тяжесть в животе и ту самую странную ясность в голове, которая приходит после горячего — когда на пару минут кажется, что мир ровнее, чем он есть на самом деле. Нора шла рядом, как обычно держась ближе к моей ноге, и я уже почти дошёл до своей палатки, когда за спиной раздался голос Барона — спокойный, ровный, но такой, что ты останавливаешься раньше, чем успеваешь подумать. — Краб, притормози-ка. Я остановился, повернулся и, по привычке, подтянулся чуть ровнее, хотя внутри сразу кольнуло лёгкое напряжение: я ещё не привык, что командир здесь может окликнуть тебя так, будто это не просьба, а дверь, которую ты обязан открыть. — Да, босс? — спросил я, стараясь, чтобы это прозвучало спокойно. Барон стоял в нескольких шагах, без суеты, будто у него нет причин спешить даже тогда, когда у всех вокруг жизнь построена из таймеров. Он посмотрел на меня внимательно, как смотрят на новую деталь в механизме: пока не сломалась — вроде нормально, но лучше проверить, пока есть время. — Слушай, Краб, — начал он, и голос у него был не наставнический и не дружеский, а именно деловой, ровный. — Харпер тебя мне рекомендовал, и я ему в целом верю, потому что он не любит подставляться там, где можно не подставляться. Но есть поговорка: доверяй, но проверяй. Её одно время приписывали одному президенту из-за океана, хотя, честно говоря, мне плевать, кто там у кого что украл из чужих слов. Суть простая: я вспомнил, что за всей этой суетой я тебя толком не проверил, а ночью мне нужен не человек “по бумажке”, а человек “по факту”. В груди у меня шевельнулась гордость — неприятно тёплая, почти детская, — а следом тут же пришла настороженность, потому что слово “проверил” в таких местах никогда не означает “давай поговорим о жизни”. — Понял, — сказал я и машинально провёл ладонью по шее Норы, будто искал в этом жесте опору. — Что нужно сделать? Барон вместо ответа свистнул — коротко, резко, так, что звук отрезал остатки обеденного шума, и к нему почти сразу повернулись головы. Троица где-то поблизости возилась с чем-то своим, но откликнулся именно Тодд: он вышел из-за палатки, огромный, прямой, с той серьёзностью на лице, которая у него держалась почти всегда, как будто улыбка была слишком тонким инструментом для его рук. — Тодд! — сказал Барон, и в голосе не было крика, но было то давление, от которого даже воздух кажется плотнее. — Дуй к джипу и принеси оттуда ящик. Тот самый, с красным крестом. Тодд кивнул сразу, без лишних вопросов, развернулся и пошёл к джипу так спокойно, будто ему поручили нести воду, а не что-то, что, судя по тональности, явно не предназначалось для шуток. Я проводил его взглядом и почувствовал, как Нора напряглась вместе со мной: она тоже смотрела вслед, и хвост у неё был неподвижен, как стрелка компаса перед бурей. Пока Тодд шёл, к нам подтянулись остальные — и тут стало видно, что никто из них, в отличие от Барона, вообще не понимает, что сейчас будет. Триггер появился первым, естественно, потому что он появлялся везде, где пахло чужими нервами. Он подошёл, скосил глаза на Барона, на меня, на уходящего Тодда и ухмыльнулся так, будто сейчас произнесёт очередную глупость, чтобы проверить, у кого выдержка тоньше. — Босс, ты что задумал? — спросил он с подчеркнутой невинностью, будто отрабатывал роль в спектакле. — Если это очередной экзамен на “кто быстрее”, то я предлагаю сразу ставить ставки, потому что без ставок у меня душа не поёт. Барон повернул к нему голову медленно, словно давал Триггеру шанс отступить самому. — Триггер, — сказал он ровно. — Заткнись и просто смотри. У Триггера улыбка на секунду зависла, как будто он не ожидал такой прямоты посреди белого дня, но он быстро отыграл назад, поднял ладони в примиряющем жесте и буркнул: — Понял, принял, заткнулся, наблюдаю, как взрослые люди делают серьёзные дела. К нам подошёл Статик, на ходу вытирая ладонь о штаны, как человек, который пришёл не на шоу, а на возможную проблему. Он посмотрел на Барона коротко, потом на меня, потом на пустой пока стол и спросил без лишней театральности: — Босс, мы вообще сейчас что делаем? Потому что по лицам я вижу, что это не “посмеяться”. Фрост, который подошёл следом, остановился чуть в стороне, будто специально выбирал себе позицию, откуда видно всё, но никто не цепляет его плечом. Он лениво прищурился и добавил своим тоном, где всегда было чуть больше скуки, чем положено нормальному человеку: — Я тоже хочу знать, что это за цирк, потому что у меня расписание, и там не было пункта “сюрпризы от шефа”. И, как будто по закону жанра, явился Брут — всё ещё взведённый, будто перепалка с Гриллом у него в голове продолжалась даже после того, как они разошлись. Он подошёл тяжело, с тем выражением лица, когда человеку хочется либо кого-то схватить за грудки, либо хотя бы понять, что именно происходит, чтобы было на что злиться конкретно. — Чё за сбор? — буркнул он, глядя то на Барона, то на меня. — Мне кто-нибудь объяснит, или вы решили молча на нервы давить? Барон слушал их всех спокойно, как будто эта растерянность его не раздражала, а наоборот — подтверждала, что он действительно забыл сделать очевидное, и теперь собирался это исправить самым простым способом. — Сейчас увидите, — сказал он коротко и перевёл взгляд туда, где уже возвращался Тодд. Тодд нёс ящик без видимого усилия, но ящиком это назвать язык не поворачивался: плотная штука, потёртая, с красным крестом на крышке, с защёлками, которые выглядели так, будто их закрывали не от любопытных, а от беды. Он поставил ящик на стол аккуратно, почти бережно — и в этот момент Нора вдруг залаяла. Не один раз, не “гавкнула для вида”, а всерьёз, с тем звонким предупреждением, от которого у людей обычно сами собой напрягаются плечи. Она тут же встала, шагнула ближе ко мне, шерсть на загривке поднялась, и после лая пошло рычание — низкое, упорное, как будто она чувствовала то, чего я пока не видел. — Нора, тихо, — сказал я быстро, присев к ней и положив ладонь на шею. — Всё нормально, слышишь? Всё нормально. Но Нора не успокоилась. Она продолжала рычать, глядя на ящик так, будто он был живым. И это вогнало в меня ту нервную иглу, которая не объясняется логикой: ты можешь убеждать себя, что всё под контролем, но когда собака — твоя собака, привыкшая работать — показывает зубы, значит, в воздухе действительно что-то не так. Я поднял глаза на Барона, стараясь говорить ровно, но голос всё равно прозвучал чуть суше, чем хотелось. — Барон, что в ящике? Барон посмотрел на Нору с коротким уважением, будто отметил про себя: “умная”, а потом отщёлкнул защёлки. Крышка открылась, и внутри лежало несколько простых, уродливых вещей, от которых у меня в груди снова пересохло. Это были связки тротиловых шашек с взрывателями — ничего “киношного”, ничего сложного на вид, зато достаточно, чтобы один неверный шаг превратил человека в вопрос без ответа. На каждом взрывателе горел маленький светодиод, тусклый, но заметный, как глазок в темноте, и от этого света у меня внутри всё сжалось ещё сильнее: такие штуки не кладут “просто так”, такие штуки — либо для дела, либо для проверки. Триггер, который до этого пытался держать лицо, резко выдохнул и, уже без улыбки, спросил: — Босс… ты серьёзно сейчас? Брут нахмурился так, что его лоб стал похож на скомканную бумагу. — Ты это нахера сюда притащил? — спросил он глухо. — Совсем ёбнулся, что ли? Статик тихо выругался себе под нос так, что я не разобрал слова, но смысл был понятен. Фрост чуть приподнял бровь, и это было, наверное, самым эмоциональным выражением на его лице за весь день. — Ну охренеть, — произнёс он лениво. — Я думал, после обеда будет сон, а не лотерея. Барон поднял ладонь, останавливая их одним жестом, и сказал так, будто раздавал воду, а не показывал людям потенциальную смерть. — Спокойно. Никто не должен взлететь на воздух, по крайней мере в теории. Я не устраиваю вам самоубийство в прямом эфире. Он посмотрел на меня поверх открытого ящика, и голос у него стал чуть жёстче, без лишней церемонии. — Краб, показывай. И постарайся не облажаться. Я вдохнул медленно и почувствовал, как исчезает всё лишнее: шум лагеря, разговоры, остатки смеха после обеда, даже собственные мысли о том, что “я здесь первый день”. Когда ты видишь на столе такую штуку и понимаешь, что сейчас за тебя говорит не диплом и не разговоры, а руки, у тебя остаётся только одно — работать. — Нора, ко мне, — сказал я тихо, и она послушно отступила на полшага, но всё равно не сводила глаз с ящика, продолжая тихо рычать, как напоминание. Я наклонился над первым устройством, заставляя себя не торопиться, потому что скорость здесь не от смелости, а от привычки. Проверил одно, потом второе. Движения были уверенными, но осторожными, как у человека, который не пытается выглядеть героем и не хочет, чтобы кто-то вообще запомнил этот момент как “эффектный”. Я просто делал то, чему меня учили, и делал это так, как будто на мне сейчас держится не впечатление, а завтрашний день. Когда я закончил, я выпрямился и почувствовал, что плечи затекли, хотя прошло совсем немного времени. Барон посмотрел на стол, на устройства, на меня, и я увидел в его глазах не восторг и не театральное “молодец”, а то спокойное удовлетворение, которое означает одно: он получил ответ, который хотел. Троица стояла чуть поодаль, но теперь они подошли ближе. Нот почесал затылок, Пот сдвинул брови, будто пытался переварить увиденное, а Тодд сказал первым — с той странной простотой, которая у него иногда вдруг становилась почти нормальной: — Мы неправый был, — произнёс он серьёзно и кивнул мне. — Моя извиниться. Краб неплох. Нот тут же добавил, будто закрепляя решение: — Краб хороший. Руки быстрый. Голова тоже. Пот кивнул так энергично, что у него даже шея напряглась: — Моя уважать. И собака тоже хороший. Я посмотрел на Нору, погладил её по шее, и она наконец перестала рычать, хотя взгляд всё равно оставался насторожённым, как будто она не верила, что всё закончилось. Триггер выдохнул шумно, как человек, который всё это время держал в себе комментарий и теперь не выдержал: — Ну, босс, — сказал он с кривой ухмылкой, — если честно, я почти надеялся, что ты просто решил нас всех проверить на давление, а не реально устроить Крабу экзамен с огоньками. Барон посмотрел на него так, что Триггер мгновенно вспомнил про дисциплину и замолчал раньше, чем договорил. — А вы чего уставились? — сказал Барон уже всем сразу, хлопнув в ладоши так, что звук разошёлся по ближайшим палаткам как команда. — Готовимся, господа. Напоминаю, выход в 21:00!***
К вечеру лагерь будто выдохнул, но не расслабился: жара больше не била по темени молотом, зато вокруг стало больше движения, больше быстрых взглядов и коротких разговоров, в которых слышалось то самое ожидание, когда люди ещё не ушли работать, но уже мысленно стоят по колено в темноте и проверяют, не дрогнет ли рука в первый же момент. Триггер вытащил меня на вытоптанный участок за палатками, где песок был утрамбован до плотности старой дороги, и начал “проверять” так, будто вёл себя так, будто я ему не напарник и не временное пополнение, а игрушка, которую ему выдали, чтобы он развлекался, пока не наступит работа, и он развлекался со вкусом, проверяя меня на всё сразу: на реакцию, на терпение, на то, насколько легко меня вывести из равновесия одним словом, а не ударом. Он то заходил близко, заставляя меня инстинктивно поджиматься, то резко отпускал дистанцию, будто демонстративно показывал, что я сам себе враг, когда начинаю думать вместо того, чтобы делать. — Давай, философ, не стой так, как будто ты сейчас будешь читать лекцию о морали, потому что с такой стойкой тебя даже не ударят, тебя просто подвинут, как табуретку, — сказал он, лениво облизнув губы, и в его тоне не было злобы, но было что-то хуже злобы, потому что там был азарт человека, который привык выигрывать не силой, а тем, что ломает чужую уверенность по кусочкам и ещё улыбается при этом. Я пошёл на него, попытался поймать корпусом, и он тут же провернул плечо так, что меня повело в сторону, и только за счёт упрямства я не улетел лицом в песок, хотя он явно мог это сделать и даже не вспотеть. — Видишь, — продолжил он, шагнув вокруг меня кругом так спокойно, будто мы гуляли по рынку, — ты крепкий, это хорошо, только у тебя в голове до сих пор живёт идея, что всё должно быть справедливо, а в драке справедливость обычно лежит где-то рядом с совестью, то есть далеко и в гробу, так что давай ещё раз, только без ожидания, что я буду вести себя “как правильно”. Я стиснул зубы и снова пошёл вперёд, уже осторожнее, стараясь ловить его плечи и бедро, но он всё равно находил щели, как вода, которая просачивается туда, где ты уверен, что всё закрыто. — Вот теперь похоже на человека, — хмыкнул Триггер, а потом вдруг, будто между делом, как спрашивают, какая сегодня погода, бросил: — Слушай, Краб, а у тебя девчонка есть или ты из тех, кто всё время “занят самопознанием”? Я даже сбился на полшага, потому что вопрос был слишком не к месту, и именно поэтому он попал точно туда, куда надо. — Есть, — ответил я и попытался снова поймать его в захват, но он мягко ушёл, как будто разговор был важнее борьбы. — О-о, — протянул он с таким выражением лица, будто я только что сказал, что у меня в кармане лежит граната без чеки, — ну тогда понятно, почему ты иногда смотришь в пустоту так, будто там написано твоё будущее, потому что, брат, будущее у солдата всегда одно и то же: ты тут, она там, и вокруг неё внезапно оказывается слишком много людей, которые готовы “поддержать”, “помочь”, “проводить”, “поговорить”, а потом это всё как-то незаметно превращается в то, что ты уже не хочешь представлять в голове. — Ты к чему клонишь? — спросил я, и у меня внутри сразу стало жёстко, потому что я понял, куда он полезет. — Я к тому, что ты уверен, что она тебя дождётся, — сказал Триггер и улыбнулся шире, будто с удовольствием открывал грязную дверь. — Потому что мне, знаешь ли, доводилось видеть, как “самые верные” устают ждать через два месяца, а у тебя впереди, если я правильно понимаю, не прогулка, а служба, и служба не про романтику, а про то, что ты исчезаешь, и исчезаешь надолго, а исчезнувших, как правило, быстро заменяют теми, кто рядом, кто тёплый, кто живой, кто не присылает раз в неделю унылое “у меня всё нормально”. Я дёрнулся, но сдержался, потому что не хотел дать ему эту победу сразу. — Она не такая, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё уже начинало кипеть. — Конечно, не такая, — кивнул Триггер так, будто соглашался, но на самом деле поджигал, — она у тебя, наверное, ангел с крыльями, который сидит на подоконнике и молится за тебя, пока вокруг неё вьётся полгорода, и никто, разумеется, не думает о том, чтобы её трахнуть, потому что это же святое, это же “девушка солдата”, туда даже смотреть нельзя, и вообще она, наверное, монашка, которой от секса становится скучно и она предпочитает вышивать. Я почувствовал, как у меня становится горячо в ушах. — Пасть закрой, — сказал я тихо, потому что если сказать громче, то это уже будет не разговор, а начало драки. — Да я бы закрыл, если бы ты не был таким наивным, — продолжил он, даже не моргнув, и теперь говорил уже откровенно грязно, как будто проверял, где у меня предел. — Ты правда думаешь, что полтора года ожидания — это не испытание? Ты правда думаешь, что у неё не будет желания, чтобы её здесь и сейчас отодрали так, что она потом будет ходить и улыбаться, будто ничего не произошло, потому что ей, извиняюсь, просто хотелось, а ты далеко? Ты же не ребёнок, Краб, ты понимаешь, что большинству людей хочется трахаться, и хочется не “когда-нибудь потом”, а вот прямо сейчас, особенно когда рядом находится кто-нибудь уверенный, наглый и очень убедительный. Я шагнул к нему и ударил, не красиво и не умно, а так, как бьют, когда тебе лезут в личное грязными руками. Он ушёл, но в этот раз уже не лениво, а с настоящим вниманием, потому что я начал вкладываться. — Вот, вот так и надо, — сказал Триггер, и в его голосе появилась живая радость, как у человека, который наконец-то добился реакции. — Злись, только не теряй голову, потому что если ты теряешь голову, то твоя голова не принадлежит тебе, она принадлежит тому, кто тебя разозлил. Я пошёл на него снова, он поймал моё движение, повёл корпус, и мы на секунду оказались слишком близко, будто он специально давал мне почувствовать, что он сильнее по технике, но слабее по злости. — Она слишком своенравная, — выдавил я, потому что мне было важно сказать это вслух, будто слова могли поставить стену. — Она не будет делать то, что ей навязывают, и уж точно не будет… — Да-да, я понял, — перебил он и усмехнулся так, будто слышал эту песню тысячу раз. — “Своенравная” — это вообще любимое слово всех, кто потом получает письмо, где ему пишут, что “так вышло” и “ты не виноват”. Своенравная, значит, упрямая, значит, темпераментная, значит, с характером, и знаешь, что это значит ещё? Это значит, что если ей станет скучно, то она не будет сидеть тихо и ждать, она пойдёт и возьмёт себе удовольствие, потому что характер, потому что ей надо, потому что она может, а если рядом окажется кто-то, кто умеет ей это дать, то ты потом будешь рассказывать себе, что она “не такая”, пока реальность будет делать с тобой то, что я сейчас делаю руками. Я сорвался и влепил так, что сам удивился, насколько это было жёстко, а потом добавил ногой, целясь в бок, и он в последний момент отбил, но отбил уже не играючи, и по его взгляду я понял, что он реально не ожидал, что я настолько взорвусь. — Во-у, — протянул он, отступая на шаг и поднимая ладони выше, и теперь в голосе у него было не издевательство, а осторожная оценка. — Полегче, философ, я же не сказал, что это точно происходит, я сказал, что это возможно, а возможно — это то, к чему ты должен быть готов, потому что пока ты готов, тебя не ломает неожиданность. Я стоял, дышал тяжело и чувствовал, что если он сейчас скажет ещё одну такую фразу, то я действительно не удержусь. — Ты сейчас говоришь мерзость, — сказал я, и голос у меня дрожал не от страха, а от злости. — И ты это знаешь. — Я это знаю, — согласился он неожиданно спокойно, а потом, как будто ему этого было мало, снова повернул нож, но уже с ухмылкой, которую он не мог удержать. — Ладно, давай по-другому, чтобы ты не думал, что я только гадости умею говорить. Сколько тебе осталось до дембеля? — Восемь с половиной месяцев, — ответил я, и сам услышал, как это звучит: слишком долго. Триггер присвистнул так, как будто ему показали цифру на ценнике. — Ого, — сказал он и покачал головой. — Тогда слушай сюда, Краб, и это я тебе говорю даже не как мудак, а как человек, который видел, что бывает с ожиданием. Если вы с ней за эти восемь с половиной месяцев не развалитесь, то ты, брат, можешь начинать писать завещание, потому что чем терпеливее человек, тем он голоднее, а если она тебя правда любит и правда ждёт, то к моменту твоего возвращения она будет не просто голодной, она будет такой голодной, что сожрёт тебя целиком и даже не подавится, и ты ещё будешь счастлив, что тебя вообще отпустили дышать. Я не удержался и фыркнул, потому что это прозвучало одновременно и мерзко, и смешно, и раздражающе. — Ты вообще нормальный? — спросил я, вытирая пот с подбородка. — Я нормальный настолько, насколько здесь вообще можно быть нормальным, — отмахнулся Триггер, а потом наклонился чуть ближе, и в глазах у него снова мелькнула гадкая искра. — А теперь, раз уж мы разогрелись и ты наконец-то перестал быть деревянным, ответь честно, только без философии, потому что я сейчас не для протокола спрашиваю: ты успел её выебать до призыва или ты из тех, кто “ждал подходящего момента”? Я почувствовал, как у меня вспыхнули щёки, потому что вопрос был задан так, чтобы мне стало неловко, и он попал. — Успел, — сказал я и отвёл взгляд на секунду, но тут же вернул обратно, потому что не хотел показывать слабость. — Это было буквально за день до него. Триггер застыл на мгновение, а потом выдал свист уже совсем другой, уважительный. — Ничего себе, — сказал он с таким выражением, будто я только что прошёл экзамен. — Ты, философ, шустрый, я даже не ожидал. Значит, ты не только книжки листать умеешь, но и жить успеваешь, и это, между прочим, хорошая новость, потому что если бы ты был совсем “чистый”, я бы вообще не знал, как тебя в чувство приводить. Он провёл рукой по затылку, словно собирался сказать что-то ещё, и добавил уже мягче, но всё равно с своей фирменной наглостью: — А зовут твою своенравную пассию как, раз уж мы тут душу из тебя вытаскиваем? — Юки, — ответил я. — Юки… — повторил он и прищурился. — Необычно звучит, прямо как из другой жизни. Вы давно вообще вместе, или это у вас такая история, что “вчера познакомились, сегодня судьба”? Я на секунду замялся, потому что правда была смешной даже для меня. — Мы давно были знакомы, — сказал я, подбирая слова, — но… встречаться начали в тот же день, когда у нас всё это и случилось. Триггер уставился на меня так, будто я сказал, что сдал экзамен без подготовки и ещё получил похвалу. — Да ладно, — протянул он и рассмеялся, но без издёвки, скорее с удивлением. — Вот это скорость. Вот это, брат, реально “пошёл и взял своё”, а я-то думал, ты будешь мне сейчас рассказывать про долгие прогулки, стихи и вот эту вашу романтику, где сначала полгода держатся за руки, а потом ещё год боятся поцеловаться. Я попытался перевести разговор на него, потому что иначе он бы меня не отпустил. — А у тебя самого кто-нибудь есть, раз ты такой эксперт по чужой личной жизни? — Меня однажды угораздило жениться, — сказал он и резко стал серьёзнее, как будто в этой теме даже он не любил долго ковыряться. — Мне было двадцать, я был идиот, думал, что взрослый, а оказалось, что я просто громкий. Полгода — и всё, спасибо, до свидания. Сейчас мне двадцать шесть, и мне хватает того, что я дышу. Романтика — это не ко мне, а вот перепихон без обязательств — это честно, быстро и без иллюзий, потому что иллюзии — это то, из-за чего люди потом друг друга ненавидят. Он ткнул пальцем в воздух, как будто ставил важную точку. — И ещё одна вещь, философ, которая тебе пригодится, если ты хочешь дожить до дембеля без сюрпризов: доверять можно многому, но не собственной уверенности, что “она точно не такая”, потому что мир любит ломать людей именно на “точно”. Я уже открыл рот, чтобы огрызнуться, но воздух внезапно рассёк резкий свист, и по лагерю словно прошла волна, заставив людей одновременно поднять головы, бросить разговоры и начать двигаться быстрее. Триггер сразу подобрался, будто его выключили и включили другим режимом, и бросил мне взгляд, в котором больше не было ни шуток, ни грязи, ни провокаций, а была только работа и холодная собранность. — Вот теперь, Краб, болтовня закончилась, — сказал он ровно, и в этом спокойствии уже не было издёвки. — Пошли, потому что если ты хочешь потом вернуться к своей Юки живым, тебе сейчас придётся быть полезным. Мы рванули к палатке почти вровень, и Триггер на ходу успел бросить через плечо, будто делился важнейшим тактическим секретом: — Если сейчас начнёшь искать свой рюкзак “вдумчиво”, как философ, я тебя лично за шиворот вынесу и выставлю на улицу как украшение лагеря, понял? — Угу, — выдохнул я, потому что на длинные ответы сил не оставалось, да и язык от пыли во рту уже был как наждачка. Внутри палатки всё выглядело так, будто здесь живут не люди, а привычка к спешке: вещи были не “разложены”, а “готовы”, ремни — затянуты, застёжки — на своих местах, и даже воздух пах не уютом, а дисциплиной, которую держат не уставом, а привычкой не дохнуть по глупости. Триггер схватил своё “железо” с той же лёгкостью, с какой другие берут кружку воды, быстро проверил крепления, что-то подкрутил, пробормотал себе под нос пару слов, из тех, что обычно не пишут в учебниках, и тут же повернулся ко мне. — Краб, у тебя лицо такое, будто ты сейчас будешь просить разрешение у Вселенной, можно ли тебе сегодня не умирать, — сказал он и кивнул на мои вещи. — Давай быстрее, собирайся. Всё, что тебе нужно, должно быть на тебе, а не “где-то тут”, потому что “где-то тут” потом превращается в “а вот и похороны”. Я кивнул, автоматически проверяя ремни, подсумки, инструменты, свой миноискатель, запас воды, и отдельно — пакет для Норы, потому что в этом лагере она была единственным существом, которое не умело врать, прикидываться и играть в “мы всё контролируем”. Нора тоже почувствовала перемену, поднялась, встряхнулась, как будто стряхивала с себя сон, и встала рядом так ровно, будто понимала: начинается не разговор, а работа. — Вот умница, — пробормотал я и погладил её по загривку, а она коротко ткнулась носом в ладонь и сразу же снова стала серьёзной. Мы выскочили наружу, и лагерь за считанные секунды собрался в одну картину, резкую и ясную, как кадр перед монтажным склеиванием: в центре площадки стоял Барон, рядом — Кэп с лицом человека, который даже шутки слушает как доклад, чуть дальше — Григгс, уже деловито поправляющий ремни на груди, Брут, выглядевший так, будто его можно использовать как дверь, и троица — Нот, Пот и Тодд, одинаковые по габаритам и тяжести, как три каменные статуи, которые кто-то по ошибке научил ходить. Чуть в стороне держались Фрост и Статик: один смотрел так, будто ему всё равно, кого сегодня спасать, потому что он уже заранее знает, кого не спасёшь, а второй проверял связь и провода, шевеля губами, как будто разговаривал с невидимыми собеседниками. Кроу и Денди стояли рядом, переговариваясь тихо и быстро, как люди, которые привыкли планировать не “в целом”, а “по секундам”. И, как вишенка на всё это безумие, появился Рэтчет, вылезший из-под машины с таким видом, будто он лично собрал этот лагерь из песка и злости, а теперь ещё и отвечает за то, чтобы всё ехало, не развалившись на первом же повороте. Он вытер руки о тряпку, глянул на Барона и отчитался ровно, почти официально, но с тем металлическим раздражением, которое у него, кажется, было встроено в голос с завода: — Машины заправлены, загружены и технически исправны. Если, конечно, некоторые “одарённые” не начнут трогать то, что трогать не надо, потому что руки у них чешутся, а мозги — отдыхают. Триггер мгновенно оживился, потому что иначе он, кажется, не умел дышать, и сделал шаг вперёд с такой улыбкой, будто сейчас собирается вручить Рэтчету медаль за занудство. — Слышали, мужики? — громко сказал он, чтобы услышали все, включая песок. — Рэтчет сказал “всё исправно”. Запоминайте этот день, потому что такое бывает раз в жизни, как комета, как честный политик и как трезвый Брут после праздника. Рэтчет медленно поднял голову, и в этом движении было столько спокойной угрозы, что даже воздух вокруг как будто стал плотнее. — Триггер, — произнёс он с такой лаской, что мне захотелось отойти подальше, хотя говорил он не мне. — Если ты сейчас ещё раз откроешь свой рот, я найду способ запихнуть в него гаечный ключ так, чтобы ты потом улыбался только глазами. Ты меня понял, или тебе объяснить на твоём любимом языке? Триггер развёл руками, изображая невинность, но по его лицу было видно, что он кайфует. — Я понял, — сказал он слишком легко. — Ты хочешь сказать “спасибо” за комплимент, но стесняешься. — Я хочу сказать, что ты долбоёб, — ровно ответил Рэтчет, и это прозвучало так буднично, будто он сообщил прогноз погоды. Денди тихо прыснул в кулак, Кроу отвернулся, чтобы никто не видел улыбку, а Статик, не поднимая глаз от своей аппаратуры, бросил: — Рэтчет, не трать на него слюну, он ей питается. — Вот! — тут же оживился Триггер, показывая на Статика пальцем. — Слышали? Даже Статик признал, что я живой организм. — Я сказал обратное, — спокойно ответил Статик. — Но ты, как всегда, услышал то, что тебе удобно, и это твоя единственная стабильная черта. Фрост, стоявший чуть в тени, лениво добавил, даже не повернув головы: — Если вы закончите обмениваться комплиментами до того, как мы выедем, я, возможно, даже удивлюсь. Троица, как будто только сейчас решила, что в этой сцене нужны и их голоса, переглянулась, и Нот, чуть наклонив голову, произнёс с серьёзностью школьника у доски: — Мы готов. Мы ехать. Мы бить плохой людей. — И мы вернуться, — поддержал Пот, кивая так, будто ставил печать на документ. — Мы всегда вернуться. Тодд добавил уже почти нормальным тоном, но всё равно с этой своей прямолинейной, тяжёлой простотой: — Главное — чтобы Краб делать проход. Тогда мы делать остальное. Я поймал себя на том, что от этих слов у меня в животе появляется тонкое напряжение, как перед экзаменом, где ты вроде бы знаешь тему, но всё равно боишься, что тебя спросят именно то, что ты недоучил. Барон внимательно посмотрел на всех, не повышая голоса и не делая “военных” жестов, потому что ему это было не нужно: он держал лагерь не криком, а тем, как люди реагировали на его взгляд. Он кивнул один раз, будто поставил точку. — По машинам, — сказал он спокойно, и команда в этих двух словах прозвучала так, что никто не стал переспрашивать. Барон и троица двинулись к джипу, и это выглядело почти комично: маленькая, собранная фигура командира и три огромных тела рядом, как будто его сопровождали не люди, а ожившие стены. Остальные потянулись к грузовику, где уже был готов кузов, и Брут, не говоря лишнего, полез за руль, будто это не машина, а продолжение его самого. Григгс уже забрался в кабину и, пока пристёгивался, обернулся назад, проверяя, все ли на месте. Кэп задержался на секунду, пробежался взглядом по кузову, как по списку задач, потом спокойно поднялся в кабину третьим, сел сбоку так, чтобы держать в поле зрения и дорогу, и людей, и весь этот выезд сразу, словно он умел контролировать даже чужое дыхание. — В кузове держитесь крепче, — бросил Григгс через плечо, когда Кэп захлопнул дверь, — потому что Брут водит так, будто его учили не по дорогам ездить, а от судьбы уходить. — Это потому что судьба — стерва, — ухмыльнулся Брут, и я не понял, шутит он или просто констатирует. Я забрался в кузов вместе с Триггером, Кроу и Денди, а следом устроились Фрост и Статик. Нора запрыгнула рядом со мной без суеты, улеглась так, чтобы не мешать, но быть близко, и её спокойствие действовало лучше любой команды “не нервничай”. Машина дёрнулась, сначала медленно, потом увереннее, лагерь поплыл назад, огни стали меньше, и пустыня снова развернулась вокруг нас огромной чёрной простынёй, в которой свет фар прорезал узкий коридор, будто мы едем не по земле, а по чужой линии на карте. Триггер уселся напротив, упёрся локтями в колени и посмотрел на меня так, будто собирался сказать что-то важное, но вместо этого выбрал, конечно же, своё любимое. — Ну что, философ, — сказал он и ухмыльнулся. — Это твой первый выезд с “элитой”, и наверняка у тебя ощущения как у человека, которому выдали билет в первый ряд, но забыли предупредить, что спектакль может закончиться взрывом? — Примерно так, — ответил я честно и посмотрел вперёд, где в темноте маячил джип Барона, как ведущая точка маршрута. Мне хотелось думать, что я готов, потому что я уже видел работу, видел смерть, видел, как земля под ногами может быть не землёй, а ловушкой, и всё же это было другое. Там, раньше, я разминировал дороги к госпиталям, дворы школ, улицы, по которым должны были снова ходить люди, и это, как ни странно, давало смысл даже самым грязным дням, потому что ты мог сказать себе: “Я делаю это, чтобы сюда вернулись жить”. А теперь смысл был другой, и от этого он не становился хуже или лучше, он становился острее, потому что всё упиралось в одно: я должен буду расчистить путь не просто “в целом”, а для этих конкретных людей, которые сейчас сидят со мной в кузове, смеются, матерятся, подкалывают друг друга и выглядят так, будто им всё равно, но я уже видел, что это не “всё равно”, а способ держаться. Я не знал, радоваться ли тому, что меня выбрали, или злиться, что меня вообще сюда занесло, но я всё равно цеплялся за одну мысль, простую и упрямую: раз уж мне поручили это дело и сам полковник Харпер отправил меня “к этим ребятам”, значит, я должен сделать так, чтобы не ударить в грязь лицом, даже если грязь тут — не грязь, а песок, который лезет в глаза и в мысли одинаково беспощадно. Нора тихо выдохнула и положила морду мне на колено, будто напоминая, что думать можно потом, а сейчас — просто держись и делай своё. А грузовик всё набирал ход, и ночь, казалось, становилась ближе, плотнее и настоящей с каждым метром.***
Два с половиной часа спустя. Машины остановились так резко, будто дорога сама решила, что дальше нас не повезёт, и в этот же момент в рациях захрипело, щёлкнуло, а потом, сквозь помехи и чужие дыхания, встал голос Барона — без лишних украшений, как команда, которую не обсуждают. — Все на выход. Я спрыгнул с борта и сразу почувствовал, что ночь здесь другая, не та, что на базе, где свет всё равно откуда-то просачивается, а настоящая, плотная, каменная, с перекатами теней между скал и россыпями валунов, которые в темноте выглядят как присевшие звери. Луна висела где-то за облаками, и от этого вокруг было не столько темно, сколько зыбко: свет то появлялся на секунду, то снова исчезал, и каждый раз мне приходилось заново собирать картинку мира, будто кто-то выключал и включал реальность. Триггер оказался рядом почти сразу, и, не спрашивая, сунул мне в руки шлем ночного видения, а потом ещё и рацию, при этом делая это с таким видом, словно я должен был сам догадаться, что без этого буду здесь бесполезнее пугала. — Нацепи это, Краб, потому что без этой штуки ты будешь идти на ощупь и молиться, чтобы тебя не перепутали с камнем, а рацию держи так, будто она тебе жизнь спасёт, потому что она вполне может это сделать, если ты не начнёшь орать в эфир всякую ерунду. Я натянул ремни, подогнал крепления, стараясь не показать, что руки у меня чуть дрожат не от страха, а от того, как быстро всё стало «по-настоящему», и когда зелёная картинка включилась, мир вокруг будто вынырнул из воды: камни стали резкими, линии скал — чёткими, а люди вокруг превратились в ровные силуэты, по которым сразу видно, кто привык работать ночью, а кто просто старается не отставать. Нора держалась возле моей ноги без лишнего шума, она не лаяла и не нервничала, только время от времени поднимала морду и втягивала воздух так, будто ей достаточно нюха, чтобы понять, куда мы вляпались, и это, честно говоря, действовало на меня лучше любой инструктажной речи. У джипа уже собирались остальные, и Барон стоял над разложенной картой, подсвечивая её фонариком так, чтобы свет не разлетался в стороны, а сжимался в узкий столб, как секрет. Григгс и Триггер по его жесту пошли к грузовику, и я успел услышать, как Григгс, приподняв бровь, пробурчал с той усталой интонацией человека, которому не нравится таскать тяжёлое по ночам. — Босс, ты опять новые игрушки какие-то приобрёл, или у нас просто романтическая прогулка с мебелью по камням? Триггер фыркнул и подхватил край ящика так, будто в нём был кирпич от самой горы. — Если в этом ящике окажется что-то, ради чего мы будем тащить его на себе ещё километр, то я лично в следующий раз заставлю Барона нести его в зубах, потому что у него язык всё равно свободный. — Язык у меня свободный, потому что я командую, — отозвался Барон, не оборачиваясь, и в его голосе было слышно ровно столько терпения, сколько нужно, чтобы подчинённые не расслабились. — А вы тащите, потому что иначе троица будет выглядеть как три обиженных кабана без своих доспехов, а я предпочитаю, чтобы мои кабаны были счастливы. Ящики поставили рядом с джипом, крышки отщёлкнули быстро, без лишнего шума, и вот тут даже у меня внутри всё слегка щёлкнуло, потому что содержимое выглядело не как обычное «снаряжение», а как целый отдельный уровень жестокости, который кто-то аккуратно упаковал по ячейкам. Сверху лежали элементы брони — плиты, наплечники, ремни, крепления, всё подогнано под рост и ширину троицы, а ниже, в другом ящике, было то, от чего у меня на секунду пересохло во рту: внушительные, тяжёлые штуки, которые явно не предназначены для того, чтобы держать их «на всякий случай». Один из стволов был переделан в ручной вариант из того, что я раньше видел только на установках, и лента к нему уходила в большой рюкзак, как кишка в железный желудок; рядом лежал револьверный гранатомёт, массивный, будто его сделали специально для человека без чувства меры; а ещё — шестиствольный пулемёт, к которому тоже тянулась лента в рюкзак и торчал провод, уходящий туда же, и этот провод говорил сам за себя, намекая на аккумулятор внутри, потому что иначе такую штуку просто не провернуть. Триггер присвистнул, но сделал это так, будто присвистывает человек, который одновременно восхищён и зол, что всё это тащили именно его руками. — Ну всё, — сказал он, глядя на троицу, — сейчас мы вас нарядим, и вы снова станете ходячей причиной, по которой люди начинают уважать стены и расстояние. Нот, Пот и Тодд стояли рядом и смотрели на броню почти с благоговением, хотя выражали это каждый по-своему. Нот серьёзно кивнул и проговорил медленно, будто каждое слово у него проходило через внутренний фильтр. — Броня хорошо. Мы работать лучше, когда броня хорошо. Пот добавил с важным видом, стараясь говорить аккуратнее, чем обычно, но всё равно выдавая, что язык для него чужой. — И оружие хорошо. Когда оружие хорошо, враг думать быстро и убегать быстро. Тодд, наоборот, сказал почти нормально, и от этого у меня снова возникло странное ощущение, что он может быть совсем другим человеком, если захочет. — Главное, чтобы ремни не перекрутили, а то потом спина ноет так, будто меня камнем били, — произнёс он и даже показал на своё плечо, как человек, который действительно знает, что такое неудобная посадка. Григгс и Брут начали надевать на них броню, затягивать крепления, проверять фиксаторы, и всё это происходило быстро, без суеты, как будто они делали такое не первый десяток раз, а Триггер, конечно, не мог молчать и сыпал комментариями, которые одновременно раздражали и почему-то сбивали напряжение. — Пот, перестань дышать так, будто ты сейчас взорвёшься от радости, потому что я тебе ремень затягиваю, а не сердце завязываю в узел, — буркнул он, подтягивая лямку. — Нот, не сутулься, ты не шкаф, ты человек, хотя по размерам я иногда сомневаюсь. Кэп стоял рядом с Бароном и наблюдал молча, но когда Триггер особенно разошёлся, он сказал без крика, но так, чтобы все услышали и запомнили. — Этот шут когда-нибудь точно допиздится, и тогда нам придётся объяснять начальству, почему мы потеряли бойца не от врага, а от собственного языка. Барон даже не улыбнулся, но в голосе у него прозвучала сухая насмешка. — Если это случится, то я лично напишу в отчёте, что язык был признан оружием массового поражения и ликвидирован превентивно. Когда троицу окончательно «упаковали», Барон хлопнул ладонью по карте и подозвал всех ближе, чтобы каждый видел и слышал, и при этом не надо было перекрикивать ночь. — Так, пройдёмся ещё раз по тому, что мы рассматривали на собрании, — начал он и обвёл ручкой участок на карте, показывая два русла, уходящих в сторону объекта. — У нас есть два подхода, но один из них даст шанс пройти тише и не устроить фейерверк раньше времени. Он ткнул в левое русло, провёл линию до выхода и обвёл место, где линия подходила ближе всего. — Краб, ты идёшь сюда с Норой, и ты чистишь этот проход так, чтобы троица потом прошла без сюрпризов, потому что если они там встанут колом, то колом встанем мы все. Я кивнул, чувствуя, как у меня внутри всё становится собранным, почти холодным, и я поймал себя на том, что сейчас мне легче думать о задаче, чем о том, что будет дальше. Барон перевёл ручку на другой сектор и обвёл высоту. — Триггер и Григгс остаются рядом с тобой, потому что мне не нужен герой-одиночка, который решит, что может всё сам, а потом мы будем собирать тебя по камням, — сказал он и посмотрел на Триггера так, будто заранее предупреждал его от глупостей. — Фрост и Статик занимают вот эту позицию и держат вас на глазах, и если кто-то начинает двигаться в вашу сторону, то вы услышите об этом раньше, чем я успею выматериться. Фрост молча кивнул. Статик тоже кивнул, но при этом буркнул достаточно громко, чтобы слышали те, кто рядом. — Я буду держать их на глазах так плотно, что если Триггер чихнёт, я это тоже услышу, и мне придётся потом слушать, как он оправдывается. Триггер хотел что-то ответить, но Барон поднял ладонь, и это было не «тихо», а «не сейчас». — Денди и Кроу держат воздух, — продолжил Барон, обводя другой участок. — Ваш приоритет — движение вокруг русла и вокруг этих зданий, потому что если кто-то попробует выйти нам в бок, я хочу знать об этом, пока у нас ещё есть время что-то сделать, а не когда уже поздно. Денди поднял большой палец. Кроу не улыбнулся, но коротко сказал, что понял, и по тому, как он это сказал, было ясно, что он действительно понял, а не просто произнёс слово для галочки. Барон обвёл несколько зданий на плане и сделал пометки, которые были видны даже мне. — Брут и троица работают по этим точкам в первую очередь, потому что отсюда им будет удобнее всего контролировать внутренний двор, — сказал он и провёл линию так, будто прокладывал маршрут на ладони. — Когда основная фаза пройдёт без казусов, Кэп, Григгс и Триггер идут на подмогу к остальным. Кэп коротко кивнул, и я вдруг понял, что его спокойствие — это не просто характер, а инструмент управления, который держит всю эту толпу в рамках. Барон посмотрел на меня и указал на высоту, которую только что обвёл. — Краб, как только начнётся основная движуха и твой проход будет отработан, ты отходишь к Фросту и Статику, садишься там и смотришь, потому что мне не нужно, чтобы ты лез в самое пекло, а мне нужно, чтобы ты был живой и потом сделал вторую часть работы, когда всё затихнет. Я снова кивнул, не споря, потому что, честно говоря, спорить сейчас было бы глупо, и даже если мне хотелось доказать, что я не балласт, я понимал, что моя цена здесь в другом. Барон провёл взглядом по всем. — И ещё одно, чтобы потом не было удивлённых лиц, — сказал он, чуть понизив голос. — Никто не стреляет без команды, потому что один геройский выстрел может стоить нам всей ночи, а я не люблю, когда из-за чьей-то горячей головы мы теряем людей. Он чуть подождал, пока эта мысль уляжется. — Вопросы? — спросил Барон, и это прозвучало не как приглашение к дискуссии, а как последняя проверка, не остался ли кто-то в своём мире. Ответом были либо короткие «нет», либо кивки, либо молчание, которое в данном случае означало согласие. Даже Триггер, который обычно не мог удержаться от комментария, ограничился тем, что поправил ремни и посмотрел в темноту, где уже едва различались далёкие огни объекта. Барон сложил карту, спрятал ручку, оглядел нас так, будто пересчитывал не людей, а шансы. — Отлично, тогда проверяйте оружие, занимайте свои позиции и держите головы холодными, потому что сегодня нам нужна не бравада, а работа, — сказал он и махнул рукой в сторону темноты. Мы двинулись с места, и впереди, между камнями и обломками скал, уже проступали огни освещения, маленькие и далёкие, как будто кто-то поставил свечи на краю чужой жизни, а мне оставалось только держаться рядом с Норой, слушать дыхание по рации и идти туда, куда меня привели.***
Русло оказалось не тем красивым «сухим ручьём», который рисуют на брифингах маркером, а настоящей каменной кишкой, где земля потрескалась, как старая кожа, и в каждом провале торчит свой угловатый валун, будто местность нарочно придумали, чтобы человек шёл медленнее и думал лишнее. Ночь держалась влажной темнотой, луна пряталась за облаками, и без прибора всё вокруг было бы просто чернильным пятном, но через стекляшку ночника камни становились зелёными и резкими, и от этого казалось, что мир нарисован слишком близко к глазам. Я шагал первым, потому что так было проще всем: если я работаю, остальные прикрывают, и каждый знает свою роль, а значит меньше суеты и меньше шансов на глупость. Нора держалась рядом, низко, почти беззвучно, как будто с рождения умела ходить так, чтобы не спорить с тишиной. Триггер и Григгс разошлись по бортам русла, держали дистанцию и одновременно старались не отставать — я это чувствовал даже спиной, потому что сапёр, хочешь не хочешь, учится слышать людей не ушами, а кожей. Я включил миноискатель и сразу заставил себя дышать ровнее. Один наушник я оставил под тон прибора, второй — под рацию. Мне так было спокойнее: в одном ухе — земля, в другом — люди, и если что-то пойдёт не так, я услышу это раньше, чем успею сделать ошибку. Триггер не выдержал молчания уже на первых десятках метров. — Слушай, философ, ты сейчас выглядишь так, будто пришёл на экзамен к самому строгому преподавателю и надеешься, что он тебя пожалеет, — прошептал он в рацию с таким азартом, будто мы не по чужому руслу идём, а прогуливаемся по рынку. — Только преподаватель, зараза, под ногами лежит и терпеть не может тупых студентов. — Если ты не заткнёшься, — ответил я так же тихо, но уже без улыбки, — то преподаватель начнёт спрашивать и тебя тоже, а ты к экзаменам явно не готовился. Григгс где-то слева коротко фыркнул, и я даже представил, как он закатывает глаза. — Вы можете просто делать своё дело и не превращать эфир в цирк? — проворчал он. — Я уже успел пожалеть, что согласился идти рядом с вами. Триггер тут же оживился, будто ему специально бросили кость. — Ты не соглашался, ты просто оказался здесь, потому что у судьбы плохое чувство юмора, — сказал он, а потом уже мне добавил с ноткой довольства: — Видишь, Краб? Мы вдвоём можем вывести из себя даже камень. Это талант. Я хотел ответить, но в этот момент прибор тонко пискнул — неприятно, как будто кто-то иглой коснулся нерва. Я поднял ладонь, не оборачиваясь, и оба сразу замерли. В такие секунды мне всегда нравилось одно: когда люди рядом понимают жесты без слов, потому что слова слишком громкие. Я присел, провёл датчиком ещё раз, чтобы убедиться, что не показалось, и начал осторожно разгребать сухую землю пальцами, не торопясь, потому что спешка — единственная роскошь, которую сапёру нельзя позволять. Нора легла рядом и смотрела на мои руки так внимательно, будто тоже училась. — О, пошла работа, — прошептал Триггер в эфир, и даже шёпот у него был нахальный. — Ставлю на то, что сейчас Краб победит землю и выйдет из этого романа живым. — Триггер, — предупредил Григгс, — если ты сейчас продолжишь, я тебе лично объясню, чем отличается юмор от идиотизма. — А я думал, ты мне это рассказываешь каждый день одним своим лицом, — невозмутимо ответил Триггер. Я сделал вид, что не слышу, потому что когда ты начинаешь ловить чужую болтовню, руки становятся менее точными. Под слоем пыли и камушков показался корпус, дальше всё было уже привычно: проверить, что где, спокойно довести до состояния, когда оно перестаёт быть опасным, и только потом позволить себе выдохнуть. Когда я закончил, я не стал махать руками, просто поднял большой палец, и этого оказалось достаточно: оба по бортам русла снялись с места, как тени. — Первая готова, — сказал я в рацию. — Принято, — отозвался Григгс. — Понял, — отозвался Триггер и тут же добавил: — Я так и знал, что тебя сюда надо было тащить. Ты копаешься в земле, как будто у тебя там спрятаны ответы на все вопросы. — Мы это уже обсуждали, — огрызнулся я скорее автоматически, потому что у меня в голове ещё сидела его дневная болтовня про то, что дома у людей терпение заканчивается быстрее, чем служба. — И сейчас точно не время. Триггер на секунду затих, и я даже удивился, потому что обычно он давит именно туда, где больнее. Потом он всё-таки ответил, но неожиданно спокойно: — Ладно, философ, не кипятись. Я просто держу тебя в тонусе, а тонус тебе сегодня пригодится. Мы шли дальше. Писк миноискателя появлялся то чаще, то реже, и каждый раз мне приходилось приседать, расчищать, обезвреживать, двигаться дальше. Время растянулось в странную вязкую ленту: я не считал минуты, я считал участки, где земля наконец начинала «молчать». Иногда Триггер пытался шутить уже осторожнее, Григгс ворчал почти привычно, будто на автомате, а я постепенно ловил тот ритм, когда ты становишься не человеком, а набором правильных движений. И именно в такой момент, когда всё начало казаться почти контролируемым, эфир резко изменился. Сначала щёлкнуло, как бывает перед важной фразой, потом голос Денди стал жёстким и быстрым, без его дневной ленивой улыбки: — Засекли движение, идут в вашу сторону. Всем в укрытие, быстро! Следом Кроу, коротко и сухо, будто ставил печать: — Свет от фонарей, движутся по руслу к вам. Не суетитесь, просто спрячьтесь и молчите. Фрост и Статик подтвердили почти одновременно, и от того, как спокойно они это сделали, у меня внутри стало холоднее. — В укрытие, — сказал Фрост ровным голосом, без эмоций. — Подтверждаю, — добавил Статик. — Все в укрытие, быстро! Мы сработали сразу. Я сделал Норе короткий жест ладонью, она поняла его без слов и прижалась ближе. Мы нырнули за большой камень у края русла, туда, где тень гуще, где свет от фонаря будет скользить по стенке и, если повезёт, не зацепит наш угол. Нора легла, вытянувшись вдоль камня, и я только в этот момент понял, насколько она дисциплинированная — не по команде даже, а по ощущению. Триггер и Григгс ушли в своё укрытие на противоположной стороне, и я увидел их силуэты через прибор — два тёмных пятна среди камней. Потом появились огни. Узкие, белые, нервные, они полосовали русло, выхватывали из темноты камни, сухие кусты, трещины в земле. Я услышал голоса — чужие, но знакомые, тот самый язык, которым местные ругались на нас у дорог и на площадях, только здесь он звучал тише и настороженнее, потому что люди с фонарями сами боялись того, куда идут. Статик прошептал в эфир так, будто говорил прямо мне в ухо: — Остановились. Дистанция примерно сто пятьдесят метров. Фрост добавил через секунду, подтверждая уже своим спокойным тоном: — Ага, вижу. Дальше не идут, интересно. Барон вмешался быстро, без лишних слов, но так, что в голосе слышалась уверенность человека, который знает, что делает: — Скорее всего, там начинается их заграждение, поэтому и не идут дальше. Фонари поиграли по камням ещё несколько секунд. Один луч задержался на моём камне, чуть-чуть скользнул вверх, и у меня в горле пересохло так, будто я проглотил песок. Я не шевелился. Даже дыхание сделал мельче. Нора рядом была горячей и живой, но тихой, как будто сама понимала, что сейчас любое движение — это приглашение в беду. Потом один голос сказал что-то раздражённо, другой ответил коротко, и фонари начали гаснуть — сначала один, потом второй, потом третий, и вместе с этим голоса стали удаляться, растворяясь в ночи. Я услышал в эфире выдох Фроста — даже он, кажется, на секунду позволил себе расслабиться. — Ушли, — сказал он. — Можете продолжать. Статик подтвердил сразу, и, как обычно, не удержался от своего личного удовольствия: — Подтверждаю. Работайте дальше. И да, Триггер, иди нахуй. — Я тебя тоже люблю, Статик, — тут же отозвался Триггер, и по интонации было понятно: он улыбается, как ребёнок, которого наконец заметили. Барон оборвал их моментально: — Эфир не засирать. Работаем. Я поднялся, кивнул Норе, и мы вернулись в русло. Руки снова стали руками, прибор снова стал прибором, и всё продолжилось так, будто нас только что не держали на волоске. Дальше я работал быстрее, но не суетясь. Я просто не хотел, чтобы патруль решил вернуться. Мне казалось, что у времени появился вкус, и этот вкус был горьким. Триггер несколько раз пытался вставить что-то ехидное, но делал это уже осторожнее, а Григгс ворчал почти по расписанию, будто так ему было легче не думать. — Философ, ты там живой? — спросил Триггер, когда я в очередной раз поднялся с колен. — Живой, — ответил я. — И буду живым, если ты перестанешь проверять это каждые две минуты. — Просто мне надо понимать, кого потом таскать на себе, — парировал он. — Ты лёгкий, но характер у тебя тяжёлый. — Ты сейчас серьёзно обсуждаешь, какой я тяжёлый, пока мы тут работаем? — ворчливо вставил Григгс. — Я вас обоих когда-нибудь придушу, если вы доживёте до утра. Я не ответил, потому что у меня в голове уже был только тон прибора и собственные движения. И в какой-то момент… миноискатель действительно замолчал. Не на секунду, не «перестал пищать потому что я поднял его выше», а замолчал так, будто русло закончилось и дальше уже нет ничего. Я прошёл ещё несколько шагов, проверил под разными углами, вернулся назад на пару метров, снова провёл, и всё равно — тишина. Это было то самое чувство, когда хочется выдохнуть и улыбнуться, но ты себе этого не позволяешь, потому что знаешь: одна радость раньше времени — и земля найдёт способ тебя наказать. Я нажал на рацию. — Барон, миноискатель молчит. Проход готов. Пауза в эфире была короткой, но в ней успело поместиться всё напряжение этой ночи. Потом Барон ответил: — Отлично. Краб, уходи с Норой к Фросту и Статику, дальше держишься там и не высовываешься. Остальным приготовиться. Брут и троица, двигайтесь к руслу, у вас двадцать минут. — Понял, — ответил Григгс. — Принято, — ответил Триггер, и уже тише добавил мне, без шуток: — Хорошая работа, Краб. Теперь дуй отсюда. Я коротко кивнул, хотя он этого не видел, и двинулся к точке Фроста и Статика вместе с Норой. Правда я нашёл их не сразу, потому что «высота» в их понимании была не красивой точкой с видом на всё сразу, а такой кусок камня и ночи, где можно лежать долго, почти не дышать и при этом видеть больше, чем хочется. Поднимался я аккуратно, ведя Нору рядом, и чем выше забирался, тем сильнее ловил себя на странной мысли: вроде бы я уже сделал свою работу, проход готов, а внутри всё равно зудит, будто экзамен только начинается, просто аудитория теперь другая и преподаватели молчат. Фрост лежал чуть правее, вжался в камень так, будто родился из этой скалы, а Статик устроился левее, рядом с рацией и своим вечным мотком проводов, которые у него, кажется, могли появляться даже из воздуха. Они заметили меня раньше, чем я их: Статик повернул голову на долю секунды, показал рукой, куда лечь, и сделал это так буднично, будто мы третий год на одной крыше дежурим, а не знакомы, по сути, сутки. Я улёгся, подтянул к себе рюкзак, притянул Нору ближе и погладил её по холке коротко, чтобы она поняла: всё нормально, лежим и не светимся. Нора тихо выдохнула и тоже легла, уткнувшись мордой мне в бедро, как тёплый якорь. Статик, не отрываясь от темноты перед нами, сказал таким голосом, будто просто уточнял прогноз погоды: — Слушай, Краб, а тебе Триггер за первый день ещё не надоел, или ты пока только разогреваешься? Я даже не улыбнулся — усталость и адреналин после русла держали лицо каменным, но ответ вышел честный, почти облегчённый: — Если ты спрашиваешь, заебал ли он меня, то да, уже заебал, причём с запасом. Статик хмыкнул, и я услышал, как у него в груди коротко дрогнул смех, но он сразу заткнул его привычкой, потому что здесь смех — лишний звук. Фрост повернул голову совсем чуть-чуть, чтобы я видел его профиль через темноту, и сказал спокойно, без издёвки, но так, будто ставил перед фактом: — Крепись, философ, потому что тебе с нами ещё месяц торчать, и это только цветочки. Мы его два года терпим и до сих пор не придушили исключительно потому, что у нас дисциплина и слишком много свидетелей. — Два года? — не удержался я, тихо выдохнув. — Два, — подтвердил Фрост и добавил уже мягче, даже почти по-дружески: — Чего раскис? Закуривай, пока есть возможность, всё равно ждём команду и изображаем из себя камни. Я вытащил сигарету, прикрыл ладонями огонёк, чтобы не светануть лишний раз, и затянулся так осторожно, будто даже дым здесь мог кого-то выдать. Статик сделал то же самое, только у него всё получилось быстрее и привычнее, как будто он курил с того момента, как научился говорить. Фрост не курил — просто лежал и смотрел вперёд, но я видел по его лицу: он не осуждает и не поощряет, ему всё равно, пока мы не делаем глупостей. Несколько минут мы просто молчали и слушали ночь. Вдали, на горизонте, едва угадывались огни объекта — не яркие, а такие, как у уставшего лагеря: кое-где лампы, кое-где прожектора, кое-где пустота. И эта пустота почему-то пугала больше всего, потому что в ней всегда прячется сюрприз. Я стряхнул пепел, вдохнул воздух, в котором пахло камнем и холодным песком, и тихо спросил, потому что иначе мозг начинал жевать одни и те же мысли: — Если не секрет… вы чем раньше занимались, до всего этого? Статик повернул голову ко мне на секунду, как будто оценивал, не лишний ли это разговор, а потом всё же ответил, и в его голосе появилась какая-то человеческая, тёплая насмешка над самим собой: — Я любил разбирать всякий хлам. Радиостанции, старые приёмники, платы, всё подряд. Сначала — чтобы добыть в них «золото», потому что люди почему-то верят, что если расковырять достаточно железа, оттуда выпадет счастье. А потом я внезапно понял, что мне нравится не ломать, а чинить, и начал делать наоборот: собирать то, что другие давно списали. Плюс охоту любил, чтобы мозги проветривать, и мне нравилось, когда в голове тишина, а вокруг лес или поле, и ты просто слушаешь. Он затянулся и продолжил уже более сухо, будто возвращался к роли: — Потом подвернулась возможность послужить стране за неплохую зарплату и заниматься тем, что мне нравится, только теперь вместо радиохлама у меня люди, эфир и чужие голоса. Я кивнул, а потом посмотрел на Фроста, потому что его молчание было слишком выразительным. — А ты? — спросил я осторожно. — Ты чем раньше жил? Фрост даже не повернулся, только коротко фыркнул, будто сдул пыль с слова, которое не хотел произносить. — Это личное. Статик тихо прыснул в кулак, и я понял: это у них старая песня, и лезть туда сейчас — всё равно что лезть рукой в тёмную дыру и надеяться, что там не зубы. Я хотел спросить ещё, но в этот момент в ухе щёлкнул эфир, и голос Барона вошёл в рацию так уверенно, будто он держал не маленькую группу в ночи, а целый парад. — Все на позициях? Доложить о готовности. Статик моментально убрал сигарету, будто её никогда не было, а Фрост и вовсе стал другим человеком: ещё секунду назад он лежал расслабленно, а сейчас в нём появилось напряжение струны. Оба легли удобнее, подтянули к себе свои длинные «игрушки», проверили взглядом сектор, и я заметил, как у Фроста даже дыхание стало тише. — На месте, готов работать, — отозвался Статик. — Готов, вижу подходы, — спокойно добавил Фрост. По эфиру пошли ответы остальных: кто-то подтверждал, что на маршруте, кто-то — что рядом с точкой, кто-то — что ждёт сигнал. И в этой короткой перекличке вдруг стало ясно: они и правда умеют действовать, и в этой их уверенности есть что-то заразительное, от чего у меня внутри перестало скакать сердце. Барон выдержал паузу, будто собирал всех в кулак, и сказал: — Я вызываю миномёты. Я не успел даже толком осмыслить, как быстро всё переходит в следующую фазу, потому что через пару минут ночной воздух сам заговорил — сначала свистом, будто кто-то рвёт ткань на огромной высоте, а потом глухим грохотом, который ударил по земле и вернулся эхом. Это было не рядом, но достаточно близко, чтобы понять: там, у основного прохода, сейчас началась настоящая паника. Статик сунул мне в руки бинокль так буднично, словно вручал кружку с водой. — Держи. Раз тебе сказали «наслаждаться шоу», давай, наслаждайся, только без лишних звуков, а то Фрост начнёт ворчать. Я прижал бинокль к глазам и увидел, как возле главного входа вспыхивают хаотичные огни: прожектора мечутся, как бешеные, кто-то бегает, кто-то орёт, где-то резко включается сирена, и этот вой режет ночь так, будто её пилят пополам. Потом сверху начинают падать дымовые, и всё перемешивается: свет, тени, дым, тревога, крики, команды. — Началось, — пробормотал я, сам не заметив, что сказал это вслух. Фрост даже не посмотрел на меня, только сухо бросил, будто объяснял очевидное: — Это отвлекающий манёвр. Смотри и запоминай, как люди бегают, когда им кажется, что опасность всегда в одном месте. В эфир снова вошли Кроу и Денди, теперь уже без разговорных интонаций, у них голоса стали сжатыми, почти металлическими. — Вижу большое скопление у основного входа, — сказал Кроу. — Они туда стягиваются, как мухи. — Подтверждаю, — добавил Денди. — У русла охраны заметно меньше, движение ушло к главному проходу. Я посмотрел в сторону русла, но, конечно, не увидел там ничего — только тьму и рваные камни, которые теперь казались мне не препятствием, а коридором, который я открыл собственными руками. Барон коротко, без пафоса, бросил в рацию так, будто рубанул ладонью воздух: — Работаем, начали! Фрост и Статик одновременно ожили так резко, что у меня по спине прошёл холодок. Они не стреляли «куда-то», они стреляли туда, где у них в голове уже были точки, и это было страшновато именно своей точностью. Я слышал короткие хлопки — не громкие, приглушённые, и видел через бинокль, как у входа в русло кто-то резко падает, как будто его просто выключили из этой сцены. Потом с той стороны, где должен был быть наш проход, раздалась уже другая стрельба — не одиночные хлопки, а настоящие очереди, тяжёлые, уверенные, и в них было ощущение лавины. Ночь дрогнула от этого звука, и я вдруг понял, почему Барон называл троицу ходячими танками: там, где они идут, мир начинает звучать иначе. Рация треснула, и голос Кэпа прозвучал жёстко, делово, но с тем удовлетворением, которое невозможно подделать: — Группа выходит из русла. Охрану на входе убрали, двигаемся внутрь. Я не успел даже толком вдохнуть, как Фрост тихо хмыкнул, не отрывая глаз от сектора. — Ну вот, философ, — сказал он так, будто успокаивал новичка перед аттракционом. — Не суетись. Ты свою часть уже сделал, теперь просто смотри, как взрослые играют в свою игру. Рация треснула, и голос Кэпа прошёл в ухо сухо, с раздражением человека, который очень не любит сюрпризы. — У них здесь не двадцать рыл, как нам рисовали, а целый базар. Барон, ты это видел вообще? Барон ответил почти сразу, и в его тоне не было ни удивления, ни паники — только холодная привычка принимать реальность такой, какая она есть. — Вижу, и мне плевать на цифры, если цифры всё равно ложатся. Продолжайте давить, у вас позиция уже внутри периметра, не сбавляйте темп. Брут вмешался с характерной хрипотцой, будто говорил через зубы, и по нему слышно было: он сейчас работает на пределе терпения и очень не хочет, чтобы его отвлекали лишними разговорами. — Тут этих козлов больше, чем у Грилла в кастрюле макарон, только они, сука, бегают быстрее. Кэп, левее, левее смотри! Кэп ответил так, словно хотел одновременно и помочь, и врезать Бруту по затылку за сам тон. — Я вижу, Брут, и если ты ещё раз сравнишь противника с едой, я тебя заставлю жрать песок без воды. Триггер, конечно, не выдержал и вклинился, радостно, почти весело, будто ему нравилось слышать, как взрослые мужики ругаются под шум выстрелов. — Ой, да вы оба такие нежные, аж тошно. Брут, ты главное не перепутай, где окно, а где твоя жопа, а то я тебя потом из периметра вытаскивать не буду, я тебе не мама. Григгс тут же рявкнул, и у него это вышло не смешно, а по-настоящему зло, как у человека, который не терпит балагана в момент, когда всё может пойти по одному месту. — Триггер, если ты сейчас не заткнёшься, я тебе после этого «мама» в лицо скажу так, что у тебя уши свернутся в трубочку. Я услышал, как Статик тихо фыркнул, не потому что ему смешно, а потому что он тоже уже привык к этому цирку и воспринимал его как фон, как треск песка под ботинком. Фрост даже не пошевелился, только коротко сказал мне, не отрывая глаз от сектора: — Слушай внимательно и запоминай, как люди разговаривают, когда у них адреналин. Потом пригодится понимать, где шутка, а где уже всерьёз. Я хотел что-то ответить, но в тот же момент в бинокле увидел, как у русла, там, где я расчистил проход, плотность огня вдруг стала другой, тяжелее, громче, и было ощущение, что кто-то включил музыку погромче. На секунду мелькнули массивные силуэты, и я понял, что троица вышла вперёд. Это было не похоже на обычное «движение группы». Это выглядело так, будто по земле идут трое людей, которым всё разрешено, и мир обязан их пропустить. Один из них — я различал уже не лица, а подписи на броне — тащил ту самую шестиствольную штуку, которая вращалась и плевалась огнём так, что издалека казалось: воздух перед ним просто рвётся. Он не «целился» в привычном смысле, он накрывал сектор, и сразу несколько вспышек на позиции напротив погасли, как свечи, которые сдуло ветром. Второй, с револьверной пушкой, рванул вперёд, присел и дал по точке, где, видимо, засели самые упрямые. Взрыв был глухой, короткий, и после него оттуда пошёл дым, а люди — те самые тени, которые секунду назад казались уверенными — начали разбегаться хаотично, будто их выбили из привычного сценария. Третий двигался чуть сзади, но не менее уверенно, и его «железка» работала совсем иначе: звук был ровнее, почти механический, и я увидел, как из темноты выскакивает группа — много человек разом, будто они решили задавить числом, — и в следующую секунду эта группа превратилась в кучку тел, потому что по ним прошлись плотной очередью, как метлой. Меня передёрнуло не от крови и не от того, что кто-то умирает — к этому я, к сожалению, уже привыкал на этой войне, — а от того, насколько спокойно эти трое шли вперёд, будто они просто выполняли рутину, как разнорабочие на стройке. — Ну вот, — пробормотал Статик, не то в эфир, не то в пустоту. — Теперь у них начнётся самый весёлый этап, когда они поймут, что их «укреплённая позиция» держится ровно до момента, пока её не решили сломать. В эфире снова появился Барон, и на этот раз он говорил уже не как человек, который руководит, а как дирижёр, который ведёт оркестр по знакомой партитуре. — Троица, держите передок, не растягивайтесь. Брут, прикрывай вход и не давай им резать фланг. Триггер, перестань изображать комика и делай то, что тебе сказали, иначе я тебе лично устрою урок дисциплины. Триггер тут же отозвался, как ни в чём не бывало, но в его голосе слышно было, что он всё равно улыбается. — Принял, босс. Я просто стараюсь, чтобы у нас настроение не упало, а то потом Грилл опять начнёт готовить из злости. — Я тебе потом настроение подниму, — холодно пообещал Барон. — Работайте. Фрост, который до этого стрелял редко и очень выборочно, вдруг сделал два выстрела почти подряд, и я через бинокль увидел, как на одной из верхних точек у освещения кто-то резко «исчез» из окна, будто его вытянули назад невидимой рукой. — Снял двоих, что могли мешать, — сказал Фрост ровно, будто докладывал о погоде. — Теперь пусть ваши внизу разгуливаются. Статик подтвердил, и в его голосе снова мелькнула эта сухая, нервная насмешка: — Если кто-то из вас там внизу решит геройствовать и полезет в открытую, я вам потом в ухо скажу, что вы молодцы, но вы это уже не услышите. Я продолжал смотреть, и постепенно хаос внизу стал приобретать форму. Стрельба то глохла, то снова вспыхивала короткими всплесками. Где-то всё ещё работали прожектора, но их свет уже не был уверенным — он метался, цеплялся за дым, за стены, за людей, и каждый раз, когда луч задерживался на какой-то точке, оттуда тут же летели очереди, и луч снова дёргался, будто испугался. Потом, почти внезапно, как будто кто-то щёлкнул выключателем, выстрелы начали стихать. Не сразу, не резко, а так, как стихает гроза: ещё где-то громыхает, ещё где-то кто-то стреляет по инерции, но главное уже случилось, и воздух постепенно перестаёт дрожать. И вот когда стало относительно тихо, рация ожила голосом Триггера, довольным, как у человека, который пережил драку и теперь готов рассказывать про неё анекдоты. — Ну что, господа, поздравляю, мы только что устроили им незапланированный ремонт внутренних помещений. Если кто-то найдёт там лишнюю стену — пусть не трогает, это наш вклад в архитектуру. Кэп ответил ему устало, но без злости, словно признавал: да, этот идиот иногда помогает тем, что не даёт людям сойти с ума. — Триггер, ты когда-нибудь умрёшь молча? Мне просто интересно, для статистики. — Я умру красиво, — тут же заявил Триггер. — С криком, с шуткой и так, чтобы потом обо мне легенды рассказывали. Григгс зло фыркнул, и я услышал, как он будто бы сплюнул. — Легенды о том, как тебе однажды рот заклеили, — буркнул он. — Это будет самая популярная история. Барон коротко, без эмоций, спросил в эфир: — Все живы? Ответы пошли один за другим. Брут сказал, что у него «всё нормально, только злость осталась». Кэп подтвердил, что группа в порядке. Троица что-то пробормотала каждый по очереди, и по их голосам было понятно: они даже не устали, они просто хотят идти дальше. Барон после паузы, будто проверив картину в голове, сказал: — Фрост, Статик и Краб — снимайтесь с позиции и идите на объект. Краб, будешь смотреть, что там по территории, и если найдёшь сюрпризы, то работай аккуратно. Нам нужно, чтобы это место осталось максимально целым. И почти сразу, как будто эта команда была спусковым крючком, в эфир влез голос Григгса, и на нём впервые за всё время слышалась настоящая тревога, не «рабочая», не «командная», а человеческая. — Это, конечно, прекрасно, что Краб сейчас придёт, но пусть он лучше поторопится. Потому что здесь что-то пищит, и этот звук мне совсем не нравится. Барон ответил резко, с тем опасным спокойствием, которое бывает у людей, когда они понимают, что ошибка стоит слишком дорого. — Григгс, поясни. Что значит «пищит»? Кэп вмешался почти одновременно, и у него голос был напряжённый, как натянутая леска. — Если это то, о чём я думаю, то у нас очень плохие новости. Тут вокруг такое хозяйство, что если оно рванёт, мы этот костёр будем наблюдать до следующего сезона. Фрост уже вставал, и в его движениях появилась та самая сжатая скорость, которая бывает у людей, привыкших работать в моменте, а не обсуждать. — Побежали, — сказал он мне, и это было не предложение, а приказ без крика. Я поднялся так быстро, что колено ударило о камень, но я даже не почувствовал боли. Нора вскочила мгновенно, будто поняла по нашим голосам: сейчас не время нюхать воздух и выбирать дорожку, сейчас надо просто бежать рядом и не теряться. Статик подхватил рацию, сунул её в крепление, и мы втроём помчались вниз, туда, где воздух был густой от дыма, а земля казалась чужой. Чем ближе мы подходили, тем сильнее становился запах: горелая изоляция, разогретый металл, пыль, и ещё что-то неприятно сладкое, от чего у меня внутри всё сжималось. Объект оказался не просто кучей строений; здесь были конструкции, трубы, металлические фермы, и я на секунду поймал себя на мысли, что это место слишком похоже на то, что я видел когда-то на фотографиях и роликах — большие промышленные штуки, где всё связано и зависит одно от другого. Мы выбежали на площадку, и картинка ударила по глазам: дым стелился низко, где-то потрескивал огонь, прожектор валялся на боку и мигал, как раненый глаз, а вокруг лежали тела, некоторые неподвижно, некоторые так странно, будто их бросили как куклы. Я заставил себя не смотреть туда, потому что сейчас это был не мой фронт. В центре стояла группа — Кэп, Григгс, Триггер, Брут и кто-то из троицы. Лица у них были напряжённые, но не от боя, а от ожидания чего-то другого, более мерзкого и непредсказуемого. — Где? — спросил я, даже не пытаясь сделать голос ровным, потому что времени на ровность не было. Григгс кивнул чуть в сторону, и я увидел конструкцию, которая возвышалась над площадкой — металлическая, с лестницами, с платформами, с трубами, и да, мозг сам выдал слово, которое я старался не произносить вслух: вышка. Не башня, не антенна, а самая настоящая нефтяная вышка. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок ещё до того, как я услышал этот звук отчётливо. Писк был не громкий, но настойчивый, такой, который не даёт мозгу забыть о себе ни на секунду. Я пошёл туда почти бегом, Нора держалась рядом, но не лезла вперёд, только напряжённо шла, готовая сорваться, если я подам знак. Я смотрел глазами сапёра, а это значит: не на красоту, не на дым, не на людей, а на мелочи, которые не должны быть здесь. И нашёл. Это была штука, которую сложно описать иначе, чем «очень плохая идея в чужих руках»: большой заряд, аккуратно закреплённый на конструкции, провода, закрепление, и на поверхности — смартфон с экраном, где горели цифры. Таймер. Цифры не дрожали, не мигали, они просто спокойно отсчитывали секунды. Осталось две минуты. Я почувствовал, как сердце ушло куда-то вниз, а ладони стали мокрыми моментально, как будто организм решил, что сейчас самое время вспомнить, что такое страх. — Нашёл! — выкрикнул я, и голос сорвался выше, чем мне хотелось. — Здесь таймер, и до взрыва меньше двух минут! Барон тут же влетел в эфир, и впервые за всё время в его голосе прозвучало не командование, а настоящая, живая напряжённость, которую он прятал под железом. — Краб, сможешь убрать это? Я сглотнул, потому что честный ответ был неприятным, но врать сейчас значило подписать всем приговор. — Я не знаю, — сказал я быстро, глядя на экран, на крепление, на провода, пытаясь понять логику, не залезая в неё руками. — Я попробую, но я не могу обещать. Барон выдохнул в рацию так, будто заставил себя не сорваться. — Краб, родной, убери это, пожалуйста, потому что иначе нам всем здесь конец. Группа, рассредоточиться и продолжайте зачистку помещений, чтобы никто не выскочил нам в спину. Триггер, останься с Крабом, но рот держи на замке и руками ничего не трогай, понял? Триггер, который обычно не мог прожить десять секунд без слова, ответил удивительно серьёзно, и от этого у меня внутри стало ещё холоднее. — Понял, босс. Я кивнул, хотя он мог этого не увидеть, и снова посмотрел на таймер, который спокойно, без эмоций, продолжал отсчёт. Мир в такие минуты действительно сужается, и это не метафора из книжек, а физиология: всё лишнее отваливается, как шелуха, остаются только цифры на экране, металл под ладонями и твой собственный вдох, который почему-то вдруг становится громче любого боя вокруг. Я заставил себя не смотреть на цифры каждую секунду, потому что это самый быстрый способ начать дёргаться и ошибиться. Вместо этого я заставил себя смотреть на то, что передо мной: на крепление, на проводку, на то, как всё это собрано, и вспоминал капитана Велара так отчётливо, будто он стоял у меня за спиной и привычно бурчал своим сухим голосом. Он учил нас не просто «обезвреживать», он учил понимать, как устроена логика таких штуковин, как будто у каждой из них есть характер: одна любит панику, другая любит самоуверенность, третья ждёт, когда ты решишь, что всё уже закончилось. Он мог часами гонять меня по одному и тому же действию, пока пальцы не начинали работать сами, а мозг не переставал спорить и просто делал. И вот сейчас, когда я видел перед собой эту чужую конструкцию, у меня в голове всплыла его фраза, сказанная когда-то в тени техники, на жаре, под ровный мат чужой рутины: «Не торопись резать что попало. Сначала пойми, что здесь вообще главное, и только потом делай вид, что ты герой». Я сделал вдох, ощутил, как воздух пахнет дымом и горячим металлом, и подумал с горькой усмешкой, которую никто не увидел: — Ох, знали бы вы, господин капитан, куда меня занесло в первый же день… Пальцы работали осторожно, почти нежно, как будто я касался не смерти, а чего-то хрупкого и ценного. Я не пытался быть умнее всех на свете, мне нужно было быть просто внимательным. Я видел, где здесь «сердце», видел, где «питание», видел, где «нервы», которые гонят сигнал, и мне оставалось сделать то, чему меня учили: не фантазировать и не паниковать. Таймер продолжал идти, где-то рядом ещё потрескивал огонь, иногда доносились далёкие голоса, чьи-то короткие команды, но всё это было как радио на заднем фоне — слышно, но не важно. Я поймал себя на том, что мысленно считаю. Не секунды. Действия. Один шаг — проверить. Второй — убедиться. Третий — сделать. И только потом позволить себе посмотреть на цифры. Когда я всё-таки бросил взгляд на экран, там оставалось уже меньше минуты, и от этого внутри неприятно кольнуло, как будто кто-то провёл ногтем по ребру. Я выдохнул, почти шёпотом сказал сам себе: «Давай», и сделал то, что должен был сделать. Секунды после этого потекли странно. Они не ускорились и не замедлились — просто стали другими, как будто время тоже затаило дыхание и ждало результата. Я слышал, как у меня шумит кровь в ушах, и как где-то рядом Нора тихо повела носом, будто тоже понимала, что сейчас будет либо ничего, либо конец всему этому месту. Я завершил движение, которое казалось таким маленьким, что стыдно было бы называть его чем-то великим, и экран… погас. Не взорвался, не вспыхнул, не выдал последнюю истерическую цифру, а просто погас, как гаснет лампочка, когда её выключают. Я ещё секунду стоял, не веря, что всё действительно закончилось, и только потом посмотрел на таймер — на остаток, который был уже ни к чему. Двадцать четыре секунды. И в этот момент меня словно отпустило. Не красиво, не по-киношному, а как отпускает организм, который слишком долго держал внутри напряжение, как струну. У меня вырвался короткий, хриплый смешок, совсем не похожий на радость, скорее на нервный сброс, и ноги внезапно решили, что больше не обязаны держать меня вертикально. Я буквально рухнул на землю, на спину, прямо там, среди пыли и запаха гари, и лежал, глядя в кусочек неба, где облака лениво закрывали луну, как будто ничего не произошло, как будто кто-то просто выключил игрушку. Триггер подошёл ближе, и в его голосе снова появилась привычная жизнь, но без клоунады — скорее раздражённое облегчение. — Чего разлёгся? Решил здесь пикник устроить, что ли? Я даже не повернул голову. У меня не было сил на лицо, не то что на разговор. — Отъебись, пожалуйста, — выдохнул я, и получилось у меня это так искренне, что, наверное, даже Велар бы одобрил: без лишних эмоций, по делу. Триггер фыркнул, но не стал лезть дальше. Он просто постоял рядом, посмотрел на погасший экран, потом на меня, потом куда-то в сторону, будто проверяя, не бежит ли к нам ещё какая-нибудь новая проблема. А у меня внутри, вместе с расслаблением, вдруг поднялась волна совсем другого — того, что мозг отложил на потом, пока я работал. Как будто кто-то снял крышку, и оттуда полезли лица, голоса, запахи, сцены, которые никак не должны были быть здесь, среди дыма и металла. Я снова услышал Велара, его раздражённое «держи руки ровно», его терпеливое «повтори», его странную, почти неуместную заботу, когда он, ругаясь, всё равно поправлял ремень на моём снаряжении и говорил, что живой сапёр полезнее мёртвого, даже если тот мёртвый выглядит героически. Потом — Леон. Его «кирпич», который всегда казался мне половиной характера владельца: тяжёлый, упёртый, надёжный, как человек, который не умеет делать красиво, зато умеет делать правильно. Его улыбка, когда он подъехал тогда к бульвару так вовремя, будто ждал за углом весь вечер, и бросил это своё, наглое, почти праздничное: — До десяти утра квартира твоя. Я вспомнил, как тогда сердце у меня чуть не выскочило из груди не от страха, а от ощущения, что всё происходит слишком быстро и слишком хорошо, как будто жизнь решила подарить мне один нормальный день перед тем, как забрать в армию. Юки. Её смех, который сначала был просто лёгкой шуткой на вечеринке, когда мы играли в бутылочку и всё казалось студенческой глупостью, а потом превратился во что-то другое, серьёзное, настоящие — в тот поцелуй на бульваре, уже не на спор, не под чужие крики и хохот, а в тишине, когда она посмотрела на меня так, будто решила: «Ладно, философ, попробуем». Кафе, где мы сидели, и она, как всегда, была своенравной даже в мелочах, спорила со мной о какой-то ерунде так азартно, будто это вопрос мирового устройства, а потом внезапно замолчала и взяла меня за руку, будто ничего не произошло, но этим жестом сказала больше, чем словами. Утро после — её голос возле общаги, когда мы прощались, и она, будто нарочно, улыбнулась так, что у меня внутри всё перевернулось, и сказала: — До встречи, мой Дзен-монах. Мама. Та самая смска, от которой в голове сначала было пусто, а потом стало шумно. Её глаза в тот день у двери, когда она пыталась держаться, но слёзы всё равно блестели, и она обнимала меня так крепко, будто могла удержать дома одной силой рук. А ещё Кай, эта вечеринка за городом, коттедж, музыка, шум, и общий смех тех, кому тоже пришли повестки, как будто мы пытались заглушить будущее громкостью настоящего. Кай тогда смеялся, строил из себя главного тусовщика, говорил тосты, шутил, будто это всё обычная смена декораций, а не шаг в неизвестность. Я лежал на земле среди дыма и понимал, что в голове у меня сидит та самая штука, которую мы обсуждали на философии, и от этого было даже смешно: Кант, который наверняка не рассчитывал, что его будут вспоминать рядом с железом и таймером.Мотив, а не результат.
Леон хотел как лучше. Он действительно хотел, чтобы мои полтора года прошли не так паршиво. Мотив был правильный. Результат… я сейчас лежал у чужой металлической конструкции, в чужой ночи, после того как отрубил таймер на двадцать четвёртой секунде до взрыва, и в голове у меня было только одно: «Какого чёрта». Я закрыл глаза на секунду и услышал, как в эфире снова оживает жизнь. Барон говорил таким тоном, будто ему всё равно, что я только что делал, потому что для него это было частью работы, как для меня — часть боли в пальцах. — Краб, — прошёл его голос через рацию, сухо, уверенно, без лишних эмоций, — хорош хернёй страдать и проверь территорию на сюрпризы. Я открыл глаза, выдохнул, поднял руку, чтобы нащупать рацию, и понял, что отдых закончился ровно в тот момент, когда я позволил себе лечь.***
Час спустя. Мы с Норой успели обойти почти весь периметр, пока дым окончательно не осел и воздух не перестал резать горло, и это оказалось странно похоже на обычную работу сапёра, только вместо дорожек между домами — полоса выжженной земли, вместо дворов — обломки и следы, которые ещё минуту назад были людьми. Нора держалась рядом, иногда забегала чуть вперёд, нюхала, останавливалась и оглядывалась на меня так, будто спрашивала, не собираюсь ли я снова устроить себе приключение на ровном месте. Я отвечал ей коротким жестом ладони и продолжал идти, стараясь не думать, что у меня на рукавах всё ещё чужая грязь и чужая жизнь, которую я совсем не планировал носить на себе. Нашли мы немного — несколько неприятных сюрпризов по краям, там, где обычно рассчитывают на тех, кто будет убегать в панике или наоборот, радостно ломиться внутрь после победы. Всё было без изысков: закопано, замаскировано, поставлено на «чтобы сработало». Я обезвреживал это методично, почти спокойно, и только в конце поймал себя на мысли, что именно эта спокойная механика пугает сильнее всего. Как будто пальцы уже привыкли, а голова ещё не успела до конца признать, где именно я нахожусь. Когда миноискатель наконец замолчал окончательно, а Нора перестала тянуть носом в сторону каждой подозрительной кочки, я поднялся на небольшую насыпь и увидел людей у главного здания. Вся группа столпилась плотным кольцом, кто-то стоял на колене, кто-то курил, кто-то говорил по рации так, будто у него и голос устал. На земле, чуть в стороне, лежали несколько пленных, руки за головой, лица в пыли, и они смотрели в темноту так, как смотрят те, кто ещё жив, но уже не уверен, что это надолго. И тут в мою сторону прилетел свист — резкий, наглый, узнаваемый с первого дня, и следом раздалось: — Философ, закончил в земле ковыряться? Если да, то шуруй сюда, Барон тебя ругать будет! Я остановился, поднял бровь, потому что звучало это так, будто я где-то накосячил, а я, если честно, только-только начал приходить в себя после того, как мне чуть не выключили свет навсегда. Подошёл ближе, Нора шла рядом. Я кивнул тем, кто стоял у стены, и спросил уже прямо, глядя на Триггера: — А за что ругать? Триггер расплылся в своей фирменной ухмылке, той самой, которая обещала неприятности всем вокруг, но на этот раз он даже не успел ничего придумать. Барон повернулся к нему медленно, как человек, который не спешит, потому что всё равно успеет. — Тригг, вот ты как всегда всю малину поганишь, вот что ты за человек-то? Триггер пожал плечами так невинно, будто сейчас собирался на исповедь. — Да иначе тут все с кислыми минами ходить будут, босс. За это вы все меня уже третий год и любите, хи-хи-хи! Несколько человек прыснули, кто-то покачал головой, а я поймал себя на том, что впервые за ночь действительно слышу живую интонацию, не команду и не угрозу, а обычную человеческую реакцию. Барон, правда, не оценил юмор, но и не стал развивать — он посмотрел на меня внимательно, уже без шуток, и голос у него стал спокойнее. — Краб, хорошо сработал. Никто не подорвался, и это уже стоит того, чтобы сказать спасибо, а не устраивать тебе концерт. И да, ты вытащил нас из ситуации, где могло всё закончиться очень плохо, так что записывай себе в плюс. Я не нашёлся, что ответить, кроме короткого кивка, потому что хвалить меня сейчас было почти так же неловко, как ругать. Барон перевёл взгляд на остальных, будто проверяя, все ли на месте. — По зданиям прошлись? Всё осмотрели? Живых больше нет? Кто-то ответил, кто-то просто мотнул головой. Судя по лицам, все были уверены, что точка поставлена, и сейчас главное — дождаться рассвета или хотя бы приличного времени, чтобы уйти. Но Барону этого оказалось мало. Он прищурился, словно прислушался к чему-то, что слышит только он, и сказал уже жёстче: — Мне не нравится, как это всё выглядит. Пройдите ещё раз. Прочешите абсолютно всё. В каждом углу, под каждым столом, за каждым хламом. Не для галочки, а чтобы потом не бегать и не орать. Триггер сразу вспыхнул, как спичка, потому что ему, видимо, казалось, что он заслужил уже право на отдых. — Босс, ну серьёзно, мы тут уже… Барон оборвал его взглядом, даже не повышая голоса. — Если ты хочешь спорить — спорь после, а сейчас сделай, как сказано. У меня чуйка, и я предпочитаю ей верить. Люди разошлись по зданиям, кто-то ворчал, кто-то молчал, кто-то переговаривался, и в этой общей суете вдруг появилась странная пустота. Как будто в месте, где всё уже закончилось, снова началось новое действие. Я мог бы остаться рядом, мог бы просто стоять и ждать, но внутри свербело неприятное чувство, что если я сейчас ничего не делаю, значит я снова превращаюсь в пассажира. А мне не хотелось быть пассажиром. — Я тоже гляну, — сказал я скорее себе, чем кому-то, и двинулся в сторону складского здания. Нора пошла за мной сразу, без команды, и от этого стало чуть спокойнее. Склад выглядел простым: ворота, боковой вход, внутри — тени, запах сырого металла и того, что давно лежит без дела. Я держал оружие наготове не потому, что был герой, а потому, что так делали все вокруг, и я не хотел выглядеть как человек, который пришёл сюда за хлебом. Шагнул внутрь — и в тот же момент всё пошло не так. Сначала я услышал скрип, будто где-то на боку поехала тяжёлая мебель, потом что-то огромное и тёмное рухнуло сбоку, и я даже не успел понять, шкаф это или стеллаж, потому что удар пришёлся по касательной, сбил меня с ног и прижал к полу так, что воздух выбило из груди. Нора залаяла резко, зло, и этот лай отозвался в голове как сигнал тревоги. Из-за рухнувшего шкафа вылетел мужик — грязный, взъерошенный, с глазами, в которых уже не было ни страха, ни смысла, только бешеная решимость. Я попытался поднять ствол, но он уже был на мне, вцепился в оружие обеими руками, и я, дернувшись, непроизвольно нажал на спуск. Очередь рванула в воздух, грохот ударил по ушам так, что на секунду всё стало ватным, оружие выскользнуло, ударилось о пол и поехало куда-то в тень. Я отпихнул его ногой, вскочил на колено, Нора лаяла рядом так, будто хотела вцепиться ему в горло, и я заорал в сторону выхода, даже не зная, кто ближе: — Триггер! Брут! Григгс! Кто-нибудь! Выручайте! Я пытался отступить, уйти к двери, но мужик оказался быстрее, чем я ожидал от человека в таком состоянии. Он вцепился в меня, как в мешок, и начал швырять так, будто я ничего не весил, ударил меня плечом, потом второй раз, и я почувствовал, как спина с глухим стуком встречает стену. Дальше он прижал меня к этой стене и обеими руками вцепился в горло. Силы у него было много, и дыхание сразу стало коротким, рваным. Он что-то орал мне в лицо на своём языке, слюна летела, глаза вылезали из орбит, и это было даже не злобой — это было отчаянием, которое выбрало самый тупой и прямой выход. Я пытался оторвать его руки, пытался ударить, но пальцы скользили, а горло уже начинало гореть, и в голове мелькнула мерзкая мысль: вот так и умирают, не красиво, не героически, а как мешок, который забыли вовремя развязать. И тогда всё оборвалось. Один сухой выстрел, почти спокойный, и голова мужика дёрнулась, словно его резко толкнули назад. Меня тут же обдало тёплым и липким, что-то размазалось по лицу, по губам, по подбородку, и хватка на горле исчезла мгновенно. Тело тяжело осело вниз, я съехал по стене и только тогда понял, что стою, точнее, пытаюсь стоять, а ноги у меня подкашиваются. В дверном проёме мелькнул силуэт, потом другой, и первым ко мне подлетел Триггер. — Живой? Я смотрел куда-то в сторону, будто пытался понять, почему свет внутри склада вдруг стал таким ярким, хотя ламп тут не было. — Краб, чё, оглох? — Триггер тряхнул меня за плечо, и от этого я наконец моргнул. Я медленно повернул голову, ощущая, как по щеке стекает что-то липкое, и выдавил: — Ага. Живой. Закурить не найдётся? Триггер даже не усмехнулся, просто сунул мне сигарету, поднёс огонь, и я попытался взять её пальцами — и в этот момент понял, что руки у меня дрожат так, будто я только что вылез из ледяной воды. — Эй, прекращай, — он нахмурился. — Тебя чего так колбасит? Я посмотрел на него и вдруг почувствовал злость — не на него даже, а на сам вопрос, потому что он звучал абсурдно. — Меня чуть не задушили, а ты спрашиваешь, чего меня так колбасит? Сзади послышались шаги, голоса, кто-то ругался, кто-то спрашивал, кто-то просто молча смотрел. Подбежали почти все. Склад вдруг стал тесным, как лифт, в который набились все сразу. И вот тогда в дверях появился Барон. Он не стал разбираться с трупом, не стал задавать вопросов в стиле «кто виноват». Он посмотрел на меня — на лицо, на дрожащие руки, на сигарету, которую я так и не смог нормально удержать, и потом резко шагнул к Триггеру. Удар был такой силы, что я даже не сразу понял, что произошло: кулак влетел Триггеру в челюсть, тот дёрнулся в сторону, сплюнул и застыл, на секунду потеряв свою вечную улыбку. Барон сказал холодно, ровно, так, что даже воздух будто стал жёстче: — Триггер, после возвращения будет серьёзный разговор с тобой. И с вами всеми тоже поговорю. Из-за вашего распиздяйства едва не погиб ваш товарищ. Вам Кота мало всем было? Кто-то буркнул в ответ, кто-то нахмурился, и один из голосов прозвучал раздражённо и вполне логично: — Так он сам пошёл туда один. Барон повернул голову в сторону говорившего, и его взгляд был таким, что спорить с ним не хотелось. — Он пошёл туда один, потому что ему сказали «проверить ещё раз», а вы разошлись так, будто уже празднуете. Кто-нибудь должен был прикрывать его спину, даже если он об этом не просил. Это ваша работа. И если вы забыли, как она выглядит, я вам напомню, очень доходчиво. Троица переглянулась, и Нот, как обычно, заговорил первым, медленно, с усилием подбирая слова. — Мы про это говорить. Краб хоть и хорош по мина и бомба, но работа в целом… Он сломаться скоро. Пот кивнул, поддерживая: — Он молодой. Слишком чистый. Тодд добавил тише, почти нормально, но с той же прямотой: — Его жалко. Но это место не жалеть. Барон посмотрел на них так, будто сейчас решает, стоит ли тратить слова. — Нахуй заткнулись, пока я вам сам рты не заткнул, — сказал он спокойно, и от этого спокойствия по спине у меня прошёл холодок. Он обвёл всех взглядом и уже громче, чтобы не было сомнений: — Всё. Задание выполнено. Собираемся и уходим. Через час сюда приедут местные военные, это их объект, и пленные теперь будут их головной болью. Мы здесь больше не задерживаемся ни на минуту. Потом Барон подошёл ко мне ближе. Он не смотрел на кровь на моём лице, будто это просто грязь после работы, но голос у него стал чуть мягче, хотя в нём всё равно слышалась сталь. — А ты больше не шастай один, понятно? Я кивнул, потому что спорить сейчас не хотелось, и потому что горло всё ещё болело от чужих пальцев.***
Восемь часов спустя. Мне снилось, что я опять в том складе, только стены там были уже не из бетона и пыли, а будто из мокрой ткани, которая тянется, липнет к коже и не даёт вдохнуть, а свет был не светом, а слабым мутным пятном где-то сверху, как лампа в больничном коридоре, когда ты идёшь к кабинету и уже заранее знаешь, что ничего хорошего там не услышишь. Я слышал собственное дыхание слишком громко, будто кто-то специально выкрутил звук, и в этом шуме вдруг появлялись голоса — то мамин, то Юки, то Леонов, и все они говорили одновременно, но ни одно слово не складывалось в смысл, как будто мир решил пошутить и сделал из языка кашу. Потом я снова видел руки на своём горле, видел близко глаза того мужика — не его лицо даже, а именно глаза, бешеные и пустые, как у человека, который давно перестал быть человеком, и мне казалось, что я снова пытаюсь разжать его пальцы, что мои ладони скользят по чужой коже и ничего не получается, а в голове только одна мысль, тупая и липкая: «Не так. Не здесь. Не сейчас. Не в первый же день». И когда воздуха стало совсем мало, когда всё вокруг потемнело и сузилось в тоннель, в этом тоннеле вдруг появилась сирена, не та, что на объекте, а какая-то другая, более личная, будто она внутри черепа, и я понял, что это Нора лает, но во сне её лай звучал как смех. Я дёрнулся и проснулся так резко, будто меня выдернули из воды за волосы. Палатка была на месте, воздух — сухой, холодный по утрам, и снаружи уже слышались голоса, металлический стук посуды, чей-то хриплый кашель и ругань, которая звучит не злобой, а привычкой. Я лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как по спине течёт пот, хотя вокруг было прохладно. Горло у меня не болело, но память тела работала лучше памяти головы: руки сами полезли к шее, словно проверить, на месте ли она. Нора спала на полу, вытянувшись вдоль моей койки, уткнувшись мордой в лапы, и её спокойное дыхание вдруг стало самым нормальным звуком в мире. Я тихо выдохнул и только тогда заметил, что вход в палатку приоткрыт. Туда просунулся Триггер — как всегда без стука, будто он не человек, а местное явление природы, вроде ветра или пыли. — О, спящая красавица проснулась? — протянул он с таким видом, будто застал меня не в палатке после ночи, а на балу в хрустальной туфле. — Вставай, жрать пора уже. Я сел, провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть сон, и хрипло буркнул: — Ты умеешь входить как нормальные люди или тебя тоже при рождении уронили? Триггер усмехнулся, не обидевшись ни на полслова, будто такие реплики он собирал как марки. — Я умею входить по-разному, философ, просто тебе пока показываю самую приличную версию, — сказал он и кивнул на Нору. — Смотри, даже твоя напарница не дёргается. Привыкает. А ты всё ещё как будто ждёшь, что тебя опять кто-то попытается задушить в кладовке. У меня внутри что-то неприятно щёлкнуло от этого «в кладовке», но я не стал кормить его реакцией. Встал, натянул ботинки, проверил, что всё на месте, и коротко свистнул Норе. Она подняла голову, моргнула сонно, встряхнулась и тут же стала собой — собранной, внимательной, готовой идти хоть куда, лишь бы я шёл рядом. Мы вышли наружу, и лагерь уже жил той утренней жизнью, которая с виду кажется почти мирной, пока ты не вспоминаешь, что у каждого здесь за спиной — свой ночной след. Тенты шевелились на ветру, кто-то спорил у ящиков, кто-то проверял снарягу, кто-то стоял в стороне и молча пил воду, будто она способна смыть изо рта вкус вчерашнего дыма. Запах еды тянулся от импровизированной кухни, и вместе с ним тянулся голос Грилла — раздражённый, громкий и настолько уверенный в своём праве орать на всех, будто он не повар, а начальник штаба. Мы подошли к столам, и я сразу увидел, что Брут уже там. Он сидел так, будто стол держится на нём, а не он на столе, и глядел на Грилла с тем выражением лица, когда человек заранее предупреждает: «Не провоцируй». Грилл, раздавая миски, ворчал на всех подряд, но когда дошёл до Брута, тот поднял на него глаза и заговорил громко, так чтобы услышали не только ближайшие, но и весь лагерь, включая тех, кто ещё притворялся, что спит. — Слушай сюда, шеф, — сказал Брут и ткнул ложкой в воздух, как пальцем. — Ты сегодня попробуй только что-то про мать сказать, и я тебе эту ложку засуну туда, где у тебя рождаются твои рецепты. Грилл замер на секунду, оценил угрозу, как оценивают степень прожарки, и медленно усмехнулся: — Брут, ты такой нервный, что у тебя даже каша чувствует себя под угрозой, — произнёс он ровно, но глаза у него блестели опасно. — Я тебе ничего про мать говорить не собирался. Я просто хотел спросить, ты когда жрёшь, ты хотя бы иногда дышишь, или у тебя организм на автопилоте? За столом кто-то прыснул. Триггер, конечно, не мог не вставить свои пять копеек и сразу наклонился ко мне, будто делился большой военной тайной. — Смотри, философ, сейчас будет дуэль века: повар против холодильника на ногах, — прошептал он, и в его голосе была та радость, с которой дети ждут, когда взрослые начнут ругаться. Брут уже привстал, и я увидел, как напряглись плечи у Кэпа, который сидел чуть в стороне, будто готовый при необходимости одним словом остановить эту кухонную войну. Но вместо того, чтобы рвануться, Брут вдруг ухмыльнулся — широкой, хищной улыбкой — и сел обратно, словно решил: «Ладно, сегодня ты живёшь». — Живи, Грилл, — сказал он, — но только потому, что у меня сейчас желудок важнее гордости. — Вот и правильно, — буркнул Грилл, — гордость у тебя всё равно в голове не помещается. Триггер засмеялся громко, а потом, пользуясь моментом, выклянчил себе порцию побольше с видом человека, который только что победил в споре, хотя его никто не спрашивал. Мы расселись. Я ел молча, потому что после сна и вчерашнего ощущения чужих рук на горле мозг работал странно: он вроде бы понимал, что сейчас утро и вокруг свои, но всё равно держал напряжение, как будто в любую секунду что-то может снова сорваться. Барон появился не сразу. Он пришёл, когда большинство уже успело начать, и сел так, будто это его место даже без таблички. Взял миску, оценил содержимое взглядом, как человек, который привык оценивать всё быстро, и только потом поднял глаза на меня. — Краб, — сказал он спокойно, без вчерашнего льда, но и без мягкости. — С сегодняшнего дня ты тренируешься с Триггером. Я на секунду завис с ложкой в руке, потому что такие вещи обычно не говорят за завтраком между кашей и руганью, если это действительно «спецназ», а не кружок по интересам. Триггер тут же фыркнул, демонстративно громко, чтобы услышали все, кому интересно. — Да-да, я помню наш разговор, босс, — сказал он, словно отвечал не Барону, а собственной судьбе. — Только вот у меня вопрос: ты решил мне жизнь окончательно испортить или оставишь шанс на выживание? Барон посмотрел на него так, будто не понимал, где заканчивается шутка и начинается нытьё, и произнёс сухо: — У тебя челюсть цела, значит шанс на выживание у тебя пока есть. Триггер покосился на меня и со вздохом, который должен был показать, как тяжело ему жить с людьми, добавил: — Слышал, философ? Теперь ты не просто сапёр, теперь из тебя будут делать бойца. Будешь не только ковыряться в земле и умничать, но ещё и бегать красиво, стрелять красиво, падать красиво, а если совсем повезёт — даже думать красиво. Я хотел ответить что-нибудь колкое, но Барон добил тему коротко, будто ставил точку: — Ешь. И не начинай спорить. Это не просьба.***
Час назад. Штабная палатка стояла чуть в стороне, и внутри было прохладнее, чем снаружи, потому что тент держал тень, а запах здесь был другой — не еды и дыма, а бумаги, маркера и того специфического металла, который всегда липнет к рукам, когда ты трогаешь оружие или карты. Триггер зашёл туда резко, как всегда, не собираясь никого спрашивать, можно ли. Он был без своей привычной улыбки, и это выглядело почти непривычно, будто у собаки забрали хвост. — Ты вроде хотел поговорить со мной, босс? — сказал он и поморщился, будто само слово «поговорить» уже отдаёт болью. — У меня челюсть до сих пор болит, и я не шучу. Барон сидел за столом, сложив руки так спокойно, будто этот разговор — один из пунктов распорядка, вроде «проверить запас воды». Он даже не поднял голову сразу, как будто давал Триггеру лишнюю секунду почувствовать, кто здесь хозяин. — Мне похуй, что у тебя болит, — произнёс Барон ровно. — Скажи спасибо, что это всего лишь челюсть, а не что-то ещё, что потом придётся в пакет собирать. Триггер фыркнул, но уже тише. Он умел быть громким, но умел и понимать, когда громкость не спасёт. Барон поднял на него взгляд и спросил так, будто проверял память, а не характер: — Ты вообще помнишь вчерашнее собрание? Вернее, вторую его часть, когда мы обсуждали новичка. — Помню, — ответил Триггер, и по его лицу было видно: помнит он не только слова, но и то, как они закончились. — Тогда скажи, что я там сказал, — Барон кивнул на него, будто передавал слово на экзамене. Триггер посмотрел куда-то вверх, как будто на потолке палатки можно найти подсказку, и произнёс с тем раздражением, которое он пытался спрятать под ленивым тоном: — Ты сказал, что Харпер тебе яйца оторвёт за смерть Краба. Верно? Барон кивнул, будто это была правильная цифра в отчёте. — Правильно, Триггер, — сказал он тихо, и в этом «тихо» было больше угрозы, чем в крике. — Так какого хуя ты допустил то, что он пошёл на тот чёртов склад один и что его там чуть не задушил тот отбитыш из охраны объекта? Триггер выдохнул, будто у него на секунду закончились шутки, и сказал прямо, без извилин: — Я проебался. Барон даже не улыбнулся. Он лишь медленно кивнул, будто отметил: «Понятно». — Хоть что-то ты можешь полезное, — произнёс он. — Признавать, что ты проебался. Но этого мало. Триггер хотел что-то вставить, но Барон уже шёл дальше, не давая разговору уйти в привычный балаган. — Следующий момент, — сказал Барон. — Что скажешь по тому, как Краб работал на разминировании русла? Триггер хмыкнул, и в этом хмыке было не презрение, а оценка мастера, который любит себя строить циником, но всё равно видит работу. — Он не Кот, — сказал он честно. — Кот был виртуоз, у него руки как будто сами знали, где что лежит, ещё до того, как миноискатель пикнуть успевал. Но для молокососа… он показательно работает. Руки если не золотые, то близко к этому, и это меня, если честно, раздражает. Барон чуть наклонил голову. — Вот именно из-за этого его надо беречь вдвойне, — сказал он. — И поэтому у тебя новая задача. Триггер напрягся сразу, будто почувствовал, куда всё идёт. Барон продолжил ровно, без пафоса: — Нам надо, чтобы он умел стоять за себя. Не только ковыряться в земле, но и выживать, когда всё идёт не по плану. И этим займёшься ты. Триггер не сдержался, и его голос поднялся, но не в крик, а в ту злую громкость, которую он обычно прячет за шутками. — Барон, а ты не охуел ли часом? — сказал он, уже не играя в весельчака. — Парень-то хоть и наивный, но не дурак уж совсем. Может, ты помнишь, я говорил на собрании, что в его взгляде после твоего ответа на его вопрос что-то мелькнуло. И мелькнуло очень подозрительное. Мы можем и легенду свою сорвать, если начнём учить его не как срочника на площадке, а как нас учили. Он же не слепой, он заметит, что это не «обычная подготовка» для красивого отчёта. Барон слушал, не перебивая, как человек, который даёт другому выговориться, чтобы потом поставить рамку. — Ты же сам служил в полицейском спецназе, разве нет? — спросил он спокойно. — Так и учи его по своей методичке. Мне не надо «наших один в один» и не надо, чтобы он превращался в твою копию. Мне надо, чтобы эпизодов, подобных вчерашнему, больше не было. И чтобы следующий раз, если кто-то прыгнет ему на шею, он не успел стать мёртвым, пока ты сообразишь, что пора помочь. Я понятно объясняю? Триггер сжал челюсть, и было видно, что она и правда болит, потому что от злости он слегка поморщился. — Понятно, — сказал он через зубы. Барон кивнул, и голос его стал чуть жёстче, будто он закручивал гайку. — Тогда засунь язык в жопу и делай, что тебе говорят. Триггер хотел развернуться и уйти сразу, но Барон добавил уже более спокойно, но не мягко — просто как факт: — И не забудь: я тебя терплю за то, что ты полезен, а не за то, что ты умеешь трепаться. Уяснил? Триггер молча кивнул, развернулся и вышел из палатки так, будто вход ему что-то задолжал.***
После завтрака лагерь на пару минут стал похож на обычное место, где люди просто переваривают еду и жизнь: кто-то лениво курил у тента, кто-то матерился над ремнём, который снова не хотел затягиваться как надо, кто-то спорил, кто кому вчера перекрыл сектор и кто, соответственно, «вечно лезет не туда». Я уже почти успел почувствовать себя частью этого шума, как свист резанул воздух, а следом раздался голос Триггера — громкий, нахальный и такой уверенный, будто он имеет право командовать даже погодой. — Краб! Заканчивай страдать хернёй и марш за мной. Покажу кое-что. Я обернулся, нахмурился и даже хотел спросить, с какого перепуга я вообще должен куда-то маршировать по его свистку, но Триггер уже махнул рукой в сторону холмов за лагерем и пошёл так, будто это дело решённое, а моё мнение — декоративный элемент, вроде ленты на каске. Пока я собирался, к нам подошла троица, и Тодд, как самый «дипломатичный» из них, остановился напротив Норы, чуть наклонил голову и спросил, старательно подбирая слова: — Мы можно поиграть с Нора? Нора тут же поднялась, вытянула нос, обнюхала протянутую руку, как будто проводила собеседование, и внезапно махнула хвостом так уверенно, что мне стало смешно: на этой планете у неё, похоже, было больше социальных навыков, чем у половины людей, которых я встречал в армии. — Похоже, вы ей нравитесь, — сказал я, глядя, как Нора уже пытается ткнуться лбом Тодду в ладонь. — Только не раздавите её, пожалуйста, а то мне потом придётся объяснять, почему моя напарница стала плоской. Тодд серьёзно кивнул, будто принял на себя личную ответственность за судьбу мира. — Мы аккуратно, без инцидент всякий, — пообещал он, а Нот и Пот согласно загудели, уже присаживаясь, чтобы Нора могла их обнюхать и признать «своими». Я ещё раз бросил взгляд на собаку, получил от неё короткое уверенное «всё нормально» в виде махнувшего хвоста и пошёл за Триггером. Он увёл меня за лагерь туда, где земля становилась каменистой и неровной, где пыль уже не лежала ровным ковром, а забивалась в трещины между камнями, и где пустыня выглядела не как открытка, а как место, которое умеет прятать людей и их ошибки. Триггер шёл широко, легко, будто этот маршрут он нарезал не первый десяток раз, и на каждом шагу в нём было что-то раздражающе спокойное: будто ему всё равно, что будет дальше, лишь бы было весело. — Ты бы хоть объяснил, куда мы идём, — не выдержал я. — Сейчас увидишь, — ответил он и даже не обернулся. — И не делай такое лицо, философ. Я не вожу людей в лес, чтобы там их съели. Я вожу людей в места, где они перестают быть удобной добычей. Мы поднялись к странному входу в скалу: каменная арка, потемневшая от времени, и тень внутри такая густая, будто её можно было резать ножом. Сбоку от входа, на камнях, сидели двое мужчин в той же форме, что и у нас, и выглядели они так, будто этот мир им уже давно всё рассказал, а они просто слушают и кивают. Триггер свистнул им, не тратя время на приветствия. — Нокс, Митч, опять где-то пропадаете? А то, если вы не заметили, мы вчера задание выполнили. Один из них, Нокс, которого я уже видел в лагере, улыбнулся так, словно был рад любому спектаклю, особенно если в нём участвует Триггер. Второй поднял голову медленнее, ленивее, но взгляд у него оказался цепкий и неприятно точный, как будто он не смотрит — а просвечивает. Я кивнул на него Триггеру. — Ну, Нокса-то я помню, — сказал я, — а что это за Митч? Триггер скривился, будто я спросил «а кто у нас тут главный зануда?» и попал точно в цель. — Это наш военврач, — ответил он. — Любит пропадать где-нибудь так, что потом появляется внезапно и делает вид, что так и было задумано. Судя по всему, заразил этой привычкой Нокса, хотя Нокс у нас вообще-то по укрытиям и всяким хитрым норам специалист, как и Григгс, только Григгс может и то, и это, и ещё повоевать, а Нокс… ну, Нокс более узко заточен. Митч, будто подтверждая статус человека, которому не нужны представления, посмотрел на меня с головы до пят и спросил ровно: — Новенький? — Да, — ответил я, сам не заметив, как выпрямился. Он ещё пару секунд молча меня рассматривал, и от этого молчания становилось неуютно, потому что казалось, что он видит не только форму и лицо, а всё, что под ними: недосып, напряжение, свежий страх, который я старался держать внутри и не показывать никому. — Давно куришь? — спросил он наконец. Я чуть помедлил и сказал честно, потому что врать врачу, который смотрит как рентген, было бы особенно глупо. — Около года. Митч кивнул так, будто поставил галочку в каком-то своём внутреннем списке, и сразу, без разминки, выдал: — Бросай. А потом начал свою тираду — не истеричную и не занудную, а холодно-практичную, как инструкция: что в такой жаре и пыли лёгкие и так работают на износ, что сердце и сосуды не любят, когда их «подсаживают» на привычку, что у молодых организм долго терпит, но потом мстит резко, а главное — что если я думаю, будто сигарета успокаивает, то это просто мозг хитро объясняет себе зависимость. Триггер слушал секунд пять, потом демонстративно вздохнул и вмешался, как человек, который физически не способен выдерживать чужую серьёзность. — Ты бы ещё плакат нарисовал, — сказал он и ткнул пальцем в сторону Митча. — Сам-то куришь как паровоз, ебучий лицемер, а тут лекции читаешь. Митч даже бровью не повёл, будто подобные реплики его не раздражали, а развлекали. — Мне можно, я старый, — ответил он спокойно. — А тебе нельзя, потому что ты молодой и тупой, и мне потом придётся тебя штопать из-за того, что ты решил доказать миру, какой ты бессмертный. Нокс заржал, не скрывая удовольствия, и лениво спросил у Триггера: — Ты чего сюда новичка притащил, Тригг? Решил, что если тебе одному жить спокойно не дают, то надо и пацана заразить? Триггер махнул рукой в сторону входа в катакомбы и наконец сказал то, ради чего, видимо, и затевал весь этот поход. — Ему пора учиться постоять за себя, — произнёс он уже без привычного цирка в голосе. — Его вчера бородач чуть не задушил… буквально. И мне не нравится, когда у нас под носом такое происходит. Нокс кивнул, посерьёзнел на полтона и бросил: — Да, слышал от Григгса. Кстати, челюсть у тебя как? Всё ещё болит или ты уже привык страдать молча, как взрослый? Триггер дёрнул щекой. — Терпимо, — буркнул он. Митч тут же ткнул в него взглядом, будто поймал на слове. — После тренировки зайдёшь ко мне, — сказал он таким тоном, что спорить было бессмысленно. — Я посмотрю. Если там трещина, ты потом будешь орать громче обычного, а это, поверь, никому не надо. Триггер закатил глаза и отмахнулся, но уже без сопротивления. — Ладно-ладно, заладил уже. Я перевёл взгляд с них на тёмный вход в катакомбы и поймал себя на странной мысли: эти люди ругаются, подкалывают друг друга, посылают, но при этом действуют так, будто держатся одной невидимой ниткой, которая не даёт им развалиться в разные стороны. И если эта нитка где-то рвётся — начинается настоящее зло. Триггер подошёл к переносному генератору у входа, проверил шнур, пару раз постучал по корпусу, как по капризной технике, и запустил его. Двигатель зарычал, и почти сразу внутри катакомб вспыхнул свет — жёлтый, неровный, но живой. Я не удержался и спросил, пока мы заходили внутрь: — Откуда здесь вообще освещение? Это же… ну… катакомбы. Триггер усмехнулся и повёл плечом. — Это археологи оставили, — сказал он. — Притащили сюда свет, камеры, кабели, всё как положено. А потом, видимо, поняли, что в округе хватает людей, которые обожают резать головы в прямом эфире и превращать чужую смерть в рекламу, и свалили так быстро, что даже «до свидания» забыли сказать. Мы их, честно говоря, не осуждаем. Мы просто подобрали добро, чтобы оно не пропало. Внутри было прохладнее, чем снаружи, и эта прохлада сразу ударила по коже, как вода после жара. Коридор уходил вперёд и разветвлялся, стены были древние, грубые, местами выщербленные временем, но поверх этого старого камня лежала свежая «современность» — стрелки из баллончика, цифры, короткие подписи, чтобы любой, даже с пустой головой после бессонной ночи, мог понять, куда идти. — Видишь? — Триггер ткнул пальцем в стену. — «Первая комната», «вторая», «третья», «четвёртая». Стрелки. Номера. Тут даже «старт» и «финиш» есть. Всё тупо, но работает. Внутри помещения такие, что можно тренировать движение по комнатам, как будто это обычный дом или офис. Удобно, если хочешь учиться быстро думать и быстро не умирать. Он прошёл со мной пару шагов, показал несколько поворотов, ткнул в обозначения на стенах, объяснил, где узко, где лучше не ломиться напролом, где мишени обычно «прячутся» так, чтобы ты их заметил не сразу, а слишком поздно. Потом он остановился, повернулся ко мне и сказал с той деловитой простотой, которая у него появлялась редко, но запоминалась сразу: — А теперь ты идёшь один и всё смотришь сам, без моих подсказок. На всё у тебя десять минут. Не геройствуй, просто запоминай, куда ведут стрелки и где что стоит. Я хотел спросить, почему именно десять, и что будет, если я не уложусь, но Триггер уже кивнул в сторону коридора, мол, вперёд, философ, меньше вопросов — больше ног. И я пошёл. Свет был не яркий, но достаточный, чтобы видеть надписи и стрелки. Я проходил «первую комнату», отмечал взглядом нарисованные мишени, поворачивал во «вторую», запоминал, где угол, где проём, где можно случайно зависнуть на лишнюю секунду. В «третьей комнате» были две мишени, расположенные так, что если смотреть только прямо, одну можно было пропустить. В «четвёртой» стрелки вели через узкий проход, и я сразу понял: здесь легко потерять темп, если не знать заранее, куда именно тянуться взглядом. Я возвращался к «старту», снова проходил маршрут, проверял, не перепутал ли направление, прикидывал, как бы двигался, если бы не просто гулял, а работал быстро. И чем больше я смотрел, тем сильнее понимал, что Триггер не из любопытства это устроил. После вчерашнего меня действительно могло спасти не то, что я умею ковыряться в земле, а то, что я умею держать себя в руках и не превращаться в мишень в тесном помещении. Когда я вернулся обратно, Триггер уже ждал, прислонившись к стене у входа, и смотрел на меня с привычной насмешкой, за которой пряталось что-то внимательное. — Ну? — спросил он, как будто это был экзамен, а он — самый противный преподаватель. — Запомнил? — Плюс-минус, — ответил я честно, потому что врать ему сейчас не хотелось. — Ты уверен, что мне это необходимо? Триггер усмехнулся, но без злобы, и кивнул на коридор, будто там лежал ответ. — Я уверен, что тебе полезно уметь не только мины щупать, — сказал он. — Потому что землю ты контролируешь, а вот помещение — оно тебя может сожрать, если ты решишь, что ты тут просто «сапёр» и тебя не касается остальное. Он провёл меня к небольшому столу у стены, где уже было приготовлено снаряжение для тренировки: пистолет-пулемёт, пистолет, магазиныи четыре светошумовые гранаты, разложенные аккуратно, как на витрине. — Теперь слушай внимательно, — сказал Триггер и постучал пальцем по пистолету. — Пистолет не для красоты и не для кино. Он для тех моментов, когда у тебя времени на перезарядку нет вообще, а ситуация не спрашивает, успел ты или нет. Гранаты — чтобы выиграть себе секунду, когда ты её иначе не купишь. Он поднял взгляд на меня и уже без лишней болтовни изложил суть: — Твоя задача — пройти все позиции по порядку и нейтрализовать все цели за шестьдесят секунд. По крайней мере в теории, а на практике ты сделаешь, как сможешь, потому что ты не из тех, кто тренируется этому годами, но это не значит, что ты не должен пытаться. Рекордсмен у нас Кэп, он уложился в двадцать семь секунд, и если ты сейчас скажешь, что это невозможно, я тебе отвечу, что ты просто ещё не видел, как он двигается. Он протянул мне пистолет-пулемёт и добавил, как бы между прочим, но с нажимом: — Берёшь пистолет-пулемёт и четыре световые гранаты. Проходишь «первую комнату», потом «вторую», потом «третью», потом «четвёртую», всё строго по стрелкам, без самодеятельности, и на «финише» выдыхаешь. Вроде ничего сложного, если голова на месте. Я сжал оружие, почувствовал его вес, вдохнул и поймал себя на том, что внутри поднимается знакомое напряжение, то самое, которое бывает перед работой, когда мир становится узким и конкретным. Триггер посмотрел на меня выжидающе и спросил спокойно: — Ну что, готов? Я честно выдохнул: — Нет. Он улыбнулся так, будто это был лучший ответ из возможных. — Хороший ответ, — сказал он, поднялся на небольшой выступ сбоку, откуда видно было «старт», и достал секундомер. Я встал у надписи на стене, где жирно из баллончика было выведено «СТАРТ», и услышал, как Триггер щёлкнул кнопкой. — Пошёл! Пошёл! Пошёл! — крикнул он сверху. Я сорвался с места так резко, что в первый миг мне показалось, будто я не побежал, а просто вылетел из собственного тела вперёд, оставив где-то позади и сомнения, и осторожность, и тот здравый смысл, который обычно шепчет: «Не суетись, делай всё аккуратно». Коридор катакомб сузился до тоннеля, в котором существовали только стрелки на стенах и мои шаги, гулко отдающиеся в камне, а сверху, с этого своего насестика, Триггер уже командовал, будто мы не тренируемся, а сдаём экзамен на право дышать. — Огонь по мишеням! Я влетел в первую комнату, вскинул пистолет-пулемёт и увидел мишени — нарисованные силуэты, размеченные так, чтобы заставить меня выбирать цели, а не просто поливать всё вокруг. Выбирать я, если честно, не умел, потому что рука сама дала очередью, длинной, дурной, такой, будто патроны бесконечные, а время не имеет значения. Пластик мишеней задёргался, краска посыпалась, и на секунду я даже почувствовал прилив самодовольства: попал же, значит, всё нормально. Потом сразу же пришло другое ощущение — стыдливое, липкое, потому что я понял, что стреляю не как человек, который контролирует оружие, а как человек, который пытается заглушить свой страх громкостью. И когда патроны оказались на исходе, в голове мелькнуло: «Идиот, ты же не кино снимаешь. Ты же тренируешься». — На вторую позицию — пошёл! Я рванул дальше, уже пытаясь дышать ровнее, но вторая позиция встретила меня не мишенями, а белой надписью на стене, выведенной из баллончика, будто кто-то специально оставил там издевательскую шпаргалку: «Бросай световую гранату!» И почти одновременно, как если бы надпись могла говорить, я услышал голос Триггера — резкий, уверенный, без малейшей жалости: — Бросай гранату в проём! Я дёрнулся, полез за гранатой, и в этот момент всё стало неуклюжим. Руки, которые обычно слушались меня в работе с минами, вдруг превратились в чужие: пальцы цеплялись, граната выскользнула слишком быстро, а мысль, что надо бросать в проём, почему-то не стала действием, она осталась мыслью, запоздавшей на целую вечность. Я метнул гранату, но не туда. Она ударилась о край проёма, неприятно звонко щёлкнула, как камень по металлу, и, вместо того чтобы улететь внутрь комнаты, сделала короткий, мерзкий отскок обратно, будто решила вернуться ко мне с претензией: «Ты серьёзно так умеешь?» Я успел отпрянуть, почти споткнулся, вжимаясь в стену, и успел ещё осознать, что я, конечно, дурак, но не настолько, чтобы стоять рядом с этой штукой, когда она… Вспышка ударила в глаза белым, плотным светом, как если бы кто-то на мгновение включил второе солнце прямо у меня под носом. Звук не был звуком — это было ощущение, будто мне в голову вбили огромный гвоздь и провернули его. Я инстинктивно раскрыл рот, попытался закрыть уши, но было поздно, потому что после этой вспышки и этого удара мира больше не стало таким, каким он был секунду назад. Он стал ватным. Он стал далёким. Он стал таким, где у любого движения есть эхо, но это эхо не слышно — оно просто существует. Я моргнул, потом ещё раз, и понял, что не слышу ничего, кроме тонкого, непрерывного звона, который заполнил мне голову, как вода заполняет пустую банку. Я видел, как мои пальцы дрожат, видел, как я пытаюсь вдохнуть глубже, но вдох выходил коротким, рваным, и от этого мне стало ещё хуже, потому что я вдруг почувствовал себя не солдатом, не сапёром, не «Крабом», а обычным парнем, который облажался и теперь не понимает, насколько сильно. Я повернул голову в сторону, где должен был быть Триггер, и увидел, как он уже несётся ко мне — быстро, жёстко, с тем выражением лица, когда человек одновременно злится и понимает, что сейчас не время для злости. Он что-то кричал, я видел, как двигаются его губы, как напрягается шея, но до меня долетал только звон, и этот звон был таким настойчивым, что казалось, будто он никогда не прекратится. — А?! ЧТО?! НЕ СЛЫШУ НИХЕРА!!! — заорал я ему в ответ, хотя сам не понял, насколько громко я это сказал, потому что свой голос я тоже почти не слышал, только чувствовал его вибрацию в груди и горле. Триггер подскочил, схватил меня за плечо так, чтобы я не завалился, и что-то говорил прямо мне в лицо, явно матерился, судя по тому, как красиво работали его губы. Я пытался читать по ним, но получалось плохо, потому что голова плавала, как после удара, а в глазах всё ещё жило послесвечение. Поняв, что словами тут ничего не добиться, он вытащил планшет — тот самый, который у них был для карт, схем и прочей «умной» ерунды, — быстро ткнул в экран пальцем и, не церемонясь, сунул мне под нос. На экране крупно, чётко, без намёка на сочувствие было написано: «Ты теперь минимум 6 часов ничего не услышишь. Поздравляю. Такое я вижу впервые: чтобы гранату так криво кинуть, что она решила вернуться к хозяину.» Я уставился на эти слова, потом на него, потом снова на слова, и меня одновременно пробило на желание смеяться и на желание провалиться сквозь землю. Вышло что-то среднее: короткий, нервный выдох, похожий на хрип. Триггер быстро набрал следующее и снова показал: «Пошли, элита. Будем учить тебя отдельно броскам. Потому что ты сейчас чуть не сделал из себя памятник.» Я попытался ответить, но тут же понял, что говорить бессмысленно, потому что я не слышу даже собственные интонации. Поэтому я просто ткнул пальцем в планшет, показывая, чтобы он дал мне набрать. Я набрал, коряво, потому что пальцы дрожали: «Сегодня будет вылазка или ещё что-то?» Триггер прочитал, хмыкнул, и, не убирая планшет, быстро набрал: «Пока нет. Мы в ожидании. Так что ты можешь немного расслабиться и перестать выглядеть так, будто тебя только что переехала техника.» Я бы ответил ему чем-нибудь колким, но в этот момент мне стало особенно ясно, насколько я устал. Не физически даже — головой. Потому что то, что случилось сейчас, было не опасностью, не врагом и не миной в земле. Это было тупое, человеческое «обосрался» на ровном месте, и именно от этого хотелось выть. Мы двинулись к выходу. Триггер шёл рядом, иногда оглядывался, чтобы убедиться, что я не падаю, но выражение лица у него оставалось таким, будто он держит себя в рамках исключительно потому, что иначе начнёт ржать и не остановится. Свет в катакомбах казался ярче, чем был, движения — медленнее, а звон в голове — громче, чем всё остальное в мире. Снаружи воздух ударил жаром даже несмотря на то, что солнце уже не жарило прямо в темя, и я почувствовал себя так, будто вылез из каменного желудка на поверхность земли. Я вдохнул, сделал ещё шаг, и только тогда понял, что мне хочется сказать вслух хоть что-то, чтобы вернуть себе ощущение контроля, пусть даже словами. — Пиздец, — произнёс я, и собственный голос прозвучал для меня странно, как будто я слышал его через толстую стену. — И это всего лишь второй день здесь. Мало мне, видимо, было вчерашнего. Триггер посмотрел на меня боком, явно сказал что-то ехидное — я это понял по его лицу, — но до меня долетел только звон. И, честно говоря, в тот момент это было даже к лучшему.***
Прошло не шесть часов, как Триггер тогда накарябал мне на планшете, а все восемь, прежде чем звон в голове наконец-то начал сдавать назад, а мир снова стал нормальным, объёмным и честным, где слышно и шаги по песку, и чужие голоса, и то, как Нора ворчит во сне, когда ей снится что-то собачье, важное и непонятное. Когда слух вернулся, я, кажется, выдохнул так, будто до этого держал воздух в лёгких со времён призыва, а потом огляделся и понял, что весь лагерь — весь, до последнего придурка — уже знает историю про мой «гениальный» бросок. Причём знает не в сухом варианте «ошибка на тренировке», а в том самом, который Триггер умеет превращать в легенду, где ты одновременно и герой, и посмешище, и ещё немного жертва собственной самоуверенности. Смеялись все, кроме Барона. Барон не смеялся даже глазами. Он просто один раз посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который может стоить дорого, но при этом умудряется наступить себе же на ногу, а потом коротко кивнул, будто отметил галочкой где-то у себя в голове: «Живой. Значит, дальше работаем». Триггер, конечно, сиял как новогодняя ёлка. Он ходил по лагерю с видом человека, который лично изобрёл юмор и теперь раздаёт его по расписанию, и каждый раз, когда кто-нибудь начинал загибаться от смеха, он делал добродушное лицо и уверял, будто речь вообще не про меня, а про мировой порядок. — Ничего, — говорил он громко и так, чтобы я точно услышал. — За пару недель он будет кидать нормально. Я вам отвечаю. Я из него сделаю человека, который гранаты бросает вперёд, а не себе под ноги. И вот с того момента, как мой слух вернулся, и началось моё своеобразное обучение, которое сперва казалось чем-то временным, почти игрой, а потом очень быстро превратилось в режим, где ты либо учишься, либо страдаешь. Триггер гонял меня как школьника, которому дали форму и сказали, что теперь он взрослый. Он показывал, как правильно держать оружие, как не зажимать плечи, как не срывать дыхание, когда двигаешься, как не превращать стрельбу в истерику, где ты просто пытаешься заглушить собственные нервы громкостью. Он учил меня идти, работать корпусом, не застывать столбом в дверных проёмах и не выставлять себя мишенью просто потому, что мозг хочет посмотреть, что там за углом. Гранаты у нас заняли отдельную главу в этой «учебной программе», потому что после моего дебюта Триггер решил, что проще будет начать с азов и повторять до тех пор, пока руки не перестанут думать и начнут делать. Он мог сто раз подряд заставить меня отрабатывать один и тот же бросок, пока он сам не убедится, что я бросаю туда, куда нужно, а не куда захотели мои нервы. Рукопашка тоже была, хотя я довольно быстро понял, что «рукопашка» в исполнении Триггера — это не про красивые удары, а про то, как не дать себя сломать, как вырваться, как не паниковать, когда кто-то лезет на тебя слишком близко, и как самому не превращаться в мешок, который просто ждёт, когда его уронят. Я не был в этом хорош, и мне это не нравилось, но после того склада и того горла, которое чуть не сомкнулось на мне окончательно, я уже не мог относиться к этому как к пустой трате времени. Но больше всего меня забавляло другое: как-то между всеми этими тренировками выяснилось, что у Триггера есть любимая игра, и эта игра — покер. Я до этого к покеру относился прохладно. Мне он казался чем-то чужим, где ты сидишь, корчишь умное лицо и пытаешься изображать, будто тебе всё равно, хотя на самом деле у тебя в голове крутится только одно: «Лишь бы не облажаться». Но у Триггера покер был не про пафос и не про киношные фразы, а про привычку считывать людей и про азарт, который он, кажется, не мог выключить даже во сне. Он объяснял мне правила так, будто объясняет не правила игры, а правила выживания, и делал это своим обычным способом: с подколами, ехидством, внезапными проверками, когда ты уже расслабился, и, главное, с тем видом, будто он давно ждёт, когда ты наконец-то начнёшь понимать. И вот странная вещь: мне зашло. Мне понравилось, что там можно думать, можно наблюдать, можно ловить чужие микрожесты, а не только держать в руках металл и ждать, когда он выстрелит. Расстраивало другое, и расстраивало по-настоящему. Связи с внешним миром у меня не было. Вообще. Ни звонка, ни сообщения, ни даже короткого «живой» в чужую сторону. И мне каждый раз приходилось глотать это чувство — липкое, тревожное, неприятное, — когда я думал о маме, которая наверняка считает дни и смотрит на телефон так, будто он должен ей ответить вместо меня. О Юки, которой я обещал держать связь, даже о Леоне. Триггер, конечно, не упускал возможности ткнуть меня в это носом, но делал это так, будто подбадривает, хотя на самом деле просто развлекается. — Ох, чую, — говорил он с притворной жалостью, — тебе там устроят концерт, когда ты вернёшься. Мама, девушка, друг на том зелёном «кирпиче» — все по очереди будут спрашивать, куда ты пропал и почему молчал, а ты будешь стоять с лицом святого и рассказывать про секретность, будто это волшебное слово, которое спасает от всего. Я не отвечал, потому что отвечать было нечем. Секретность, так секретность. В этой группе это звучало так, будто это не просто правило, а воздух, которым они дышат. Спустя две недели я уже мог бросать гранату нормально, без тех казусов, за которые меня потом ещё долго вспоминали с характерным смешком. Я всё ещё оставался неуклюжим в их «условном штурме здания», хотя это были, конечно, те же катакомбы, но теперь я хотя бы двигался внутри не как потерянный турист, а как человек, который понимает, что у него есть маршрут и задача. И ровно на этих же двух неделях нам прилетело новое задание. Барон сказал, что надо будет захватить подземный объект, где могут быть заложники, и что там сидит другая шайка, не та, с которой у нас была стычка. Он говорил спокойно, деловито и так, будто рассказывает о погоде, но я поймал себя на мысли, что каждый раз, когда он произносит слово «заложники», у него в голосе на долю секунды мелькает что-то очень трезвое и очень холодное. Было ли что-то интересное в этом задании? Если честно, не особо. Подходы были заминированы, и на этот раз без всяких отвлекающих манёвров, без шоу и без громких трюков. Мы шли по заброшенному проходу, который оказался усыпан растяжками так, будто кто-то там жил и строил свою оборону не как фанатик, а как человек, который понимает, что времени может не быть. Я работал, Нора работала рядом, и всё было так, как обычно бывает у сапёра: мир существует в режиме «тихо, внимательно, медленно», а всё остальное пусть ждёт. Сам штурм я, как и в первый раз, пропустил, потому что после расчистки прохода меня не потащили внутрь в основную мясорубку, и я только слышал отдалённые звуки, крики и команды по рации, которые складывались в общую картину без деталей. Зато потом я увидел, что объект оказался действующей шахтой, и там действительно были заложники — живые, испуганные, грязные, но живые. И это, пожалуй, было единственное, что оставило ощущение, что всё это не просто чей-то спор за бетон и металл. После задания тренировки продолжились, будто ничего и не было, и ещё через какое-то время я смог пройти те катакомбы за полторы минуты. Да, не за минуту, как они от меня хотели, но хотя бы так, и без идиотских бросков, после которых ты потом сидишь и считаешь часы до того момента, как вернёшься в реальность. С покером вышло ещё веселее. Я дважды обыграл Триггера. Сначала на интерес, просто ради того, чтобы посмотреть, как он реагирует, когда его собственная игра вдруг перестаёт быть его территорией. Он пытался держать лицо, но глаза выдавали его с головой, и я тогда впервые увидел в нём не вечного шута и провокатора, а человека, который искренне не любит проигрывать. А потом у него, видимо, что-то зазудело так, что он решил: «Ладно, поиграем по-взрослому». Он достал пачку местной наличности, которая здесь стоила примерно как бумага для костра, потому что гражданская война превращает любые деньги в шутку, если ты не успел обменять их на еду и патроны заранее, и заявил условие таким тоном, будто делает мне одолжение. Он сказал, что если я проиграю, я сделаю то, что он захочет, по первой же прихоти. Я мог бы отказаться, но, наверное, во мне тогда сыграло что-то упрямое, что-то студенческое, что-то из той жизни, где ты ещё веришь, что можешь доказать что-то не только другим, но и себе. И он снова проиграл. Весь остаток дня он ходил злой, как будто песок вокруг лагеря — это личная обида, а люди — личные враги, и, конечно, все ржали над ним, потому что лагерь вообще любил ржать над тем, кто оступился, даже если оступился «главный клоун». Тогда Григгс, проходя мимо, сказал мне спокойно, без улыбки и без подколов, будто просто передал важное правило: — Никогда не садись за стол с Бароном. У него слишком хорошая память на людей и слишком плохая на проигрыши, и если тебе кажется, что ты выиграл у него, значит ты просто ещё не понял, что именно ты выиграл. И добавил, словно между прочим, что Барона не пускают в два небезызвестных города-казино, потому что там любят деньги, а Барон любит их ещё больше и, как выясняется, умеет это показывать. Но самый запоминающийся эпизод случился уже ближе к концу третьей недели, когда месяц начал ощущаться не абстрактным сроком, а чем-то, у чего есть край. Я проходил мимо и услышал разговор по телефону. Я не собирался подслушивать, я просто оказался рядом в неудачный момент, и из палатки донеслось слово, которое сразу выбило меня из колеи: «выполнили контракт». Я тут же ретировался, как будто мне там нечего делать, потому что мне, честно, было достаточно одного понимания, что я услышал лишнее. И пока я уходил, в голове крутились вопросы, которые я не хотел себе задавать, потому что от них начинало пахнуть не секретностью и не армейскими приказами, а чем-то другим. Контракт. Почему контракт, а не приказ? Почему контракт звучит так, будто это работа, а не служба? И почему, если кому-то можно держать связь, мне нельзя? Я не делал выводов. Я просто запомнил это слово, как занозу, которую пока не вытащил, но уже чувствуешь каждым движением. И всё равно меня грело одно: скоро подходил конец месяца, и по идее я должен был уехать обратно в свою часть, туда, где всё хотя бы выглядит понятнее. К капитану Велару, к Ровану и Тарвину, с которыми мы начали службу вместе, и даже к Кардену — ворчуну со шрамом на брови, с которым я когда-то выполнял то первое задание в деревне у моря, где всё казалось грязным и нервным, но хотя бы не таким странным. Я держался за эту мысль, как за верёвку в темноте, потому что иногда достаточно просто знать, что у дороги есть конец, чтобы продолжать идти дальше.***
Вечер 29-го дня. Я крутил в пальцах пачку сигарет так, будто это был талисман, который держит мои мысли в узде, и слушал, как из одной из палаток то прорывается смех, то срывается ругань, то наступает такая тишина, что в ней слышно, как ветер перебирает песок возле кольев, а потом всё опять идёт по кругу, будто кто-то внутри раз за разом ставит одну и ту же пластинку и нарочно царапает её иглой в самых смешных местах. Нора спала в своей будке, вытянув лапы и уткнувшись мордой в бок, совершенно довольная жизнью, как будто у неё здесь не лагерь в чужой пустыне, а дача с вечным отпуском и бесплатными костями, и я на секунду ей даже позавидовал, потому что у неё всё просто: если тихо — значит, можно спать, если шумно — значит, сейчас дадут поесть или кого-то гоняют, и никаких тебе мыслей, которые кусают хуже комаров. Я затянулся, выдохнул дым в сторону, где ночная прохлада уже пыталась отвоевать хоть кусок у дневной жары, и решил, что раз уж всё равно не усну, то лучше сам посмотрю, что там за цирк. Я откинул полог палатки и сразу поймал тот густой запах, который появляется, когда в одном месте собираются мужики, выпивка и азарт: смесь табака, пота, дешёвого спирта и чего-то мясного, что Грилл, судя по всему, притащил “на закуску”, чтобы не слушать потом, как Брут снова орёт, что ему “голова кружится не от алкоголя, а от идиотов вокруг”. Внутри было тесно, жарко и шумно, и стол, сколоченный из ящиков и досок, выглядел так, будто он пережил больше историй, чем я успел прочитать книг за весь второй курс. За столом сидели Григгс — пьяный, красный, злой и уже в том состоянии, когда человек говорит правду не потому, что честный, а потому, что тормоза уехали в отпуск; Нокс с видом философа, который нашёл себе идеальную замену раскопкам — раскопки чужих лиц; Митч, расслабленный и прищуренный, будто он даже карты рассматривает как анализы; Кэп — спокойный, собранный и такой же деловой, как будто перед ним не фишки, а отчётность; Триггер, естественно, в роли главного паразита вечера; Брут, который выглядел так, словно мог поставить на кон не деньги, а чей-то позвоночник; и Грилл — с ухмылкой человека, который в любой момент может бросить карты, потому что “жрать пора”. В стороне, прислонившись к стойкам и ящикам, стояли Кроу, Денди, Статик и Фрост, наблюдая за игрой как зрители на арене, а троица — Нот, Пот и Тодд — занимали отдельный угол, где помещались только они, их тени и ощущение, что если эти трое вдруг синхронно решат чихнуть, палатку просто сдует. Я только шагнул внутрь, как Триггер заметил меня и расплылся в улыбке, будто специально ждал, когда я появлюсь, чтобы устроить маленький праздник. — Опа, философ явился, — протянул он так радостно, словно объявлял прибытие главного спонсора вечеринки. — Айда к нам, пока эти прекрасные люди не разорили друг друга и не начали выяснять, кто кому должен почку. Несколько голов повернулось ко мне одновременно, и в воздухе на секунду повисло ожидание: кто-то явно был не против, чтобы я сел играть, но почти каждый из тех, кто сидел за столом, мгновенно вспомнил, как я уже умудрился обыграть Триггера, а значит, мог стать неприятным сюрпризом и для остальных. Григгс, не отрываясь от карт, злобно ткнул пальцем в сторону Кэпа, который, судя по всему, раздавал. — Ты только, банкир, не начинай свою молитву перед раздачей, — процедил он. — Давай быстрее, а то я сейчас усну и проснусь уже седым. Кэп даже не моргнул, просто поднял на Григгса глаза, и в этом взгляде было столько спокойной угрозы, что любой нормальный человек тут же бы извинился и сел ровно. Григгс же был не нормальный и не трезвый, поэтому он только фыркнул, будто победил в споре. Триггер кивнул мне на свободное место и хлопнул ладонью по столу. — Садись, философ, покажешь, что ты не только мины умеешь уговаривать, но и людей. Кэп чуть наклонился вперёд, и голос у него был ровный, как у человека, который может и шутку понять, и порядок навести одним словом. — У тебя вообще есть, что ставить, или ты пришёл просто поумничать и украсть кислород? Я молча показал пачку той самой наличности, которую когда-то вытащил у Триггера, и это движение сразу изменило атмосферу: деньги тут могли быть хоть и обесцененными, но сама идея ставки — это язык, который все понимали без перевода. — Подойдёт, — кивнул Кэп. — Давай сюда. Я протянул пачку, Кэп пересчитал быстро и точно, будто делал это не первый раз и не на такой “кухонной” игре, а где-то, где ошибаться нельзя, и затем выдал мне эквивалентное количество фишек, аккуратно сдвинув их ко мне. — Добро пожаловать, — сказал он спокойно. — Только потом не плачь, что тебя обобрали. — Он не плачет, — тут же вмешался Триггер, сияя. — Он философ. Он потом напишет трактат о том, как у него украли надежду. Грилл ухмыльнулся и, не глядя на меня, бросил: — Если этот трактат будет длиннее, чем мой список покупок, я ему лично в суп насыплю соли столько, что он философию начнёт извергать обратно. — Тихо, — сказал Нокс лениво, разминая пальцы. — Я хочу посмотреть, как студент будет ломать вашу самооценку. Это почти как археология, только слои грязи тут на лицах. — О, пошёл ты со своей археологией, — буркнул Григгс, сдвигая фишки в центр. — Раздавай уже, банкир, и не читай нам лекцию, как это делается “по правилам”. Кэп раздал спокойно, без лишних движений, и игра потекла так, как течёт любая хорошая игра: сначала осторожно, с прищуром, потом смелее, с подколами, потом с нервами. Триггер болтал без остановки, будто карты были для него просто поводом открыть рот. — Я вам так скажу, — начал он, лениво поглаживая свои фишки, — у каждого из нас есть одна настоящая зависимость, и у меня это не сигареты и не выпивка, а лица людей, которые думают, что у них “точно сильная рука”, а потом внезапно выясняется, что сильная рука — у соседа. — У тебя сильная рука только чтобы языком чесать, — сухо заметил Статик со стороны, даже не пытаясь скрыть улыбку. Фрост, стоявший рядом с ним, хмыкнул. — Не трогай его, Статик, он иначе замолчит, и нам всем станет страшно от тишины. — Я вообще-то стараюсь для коллектива, — обиженно сказал Триггер и тут же, не моргнув, добавил: — Вот, например, Григгс. Григгс сегодня настолько нежный, что если ему карты раздавать медленно, он может начать кусаться. — Заткнись нахуй, — спокойно, почти ласково сказал Григгс, не глядя на Триггера. — Я сейчас не в настроении слушать твой театр. — Видите? — развёл руками Триггер. — Нежность в чистом виде. Я не лез в их перепалку, мне было достаточно того, что я вообще сижу за этим столом, а не стою где-то в стороне как чужой, потому что покер — штука, которая очень быстро уравнивает всех, кто за него сел. Тут не важно, кто где был вчера, тут важно, кто сейчас держит лицо и кто сейчас умеет ждать. Сбоку вдруг раздался низкий смешок, и Тодд, стоявший рядом с братьями, выдал свою реплику так внезапно, что даже Триггер на секунду перестал жевать воздух словами. — Триггер много болтать, — сказал Тодд очень серьёзно. — Карта не любить язык, карта любить тишина. Фрост тихо прыснул, Денди прикусил губу, чтобы не заржать, а Статик, который обычно экономил похвалу как патроны, неожиданно кивнул. — Вот это было хорошо, — сказал он, глядя на Тодда почти уважительно. — И раз уж ты сегодня решил говорить умные вещи, скажи-ка, кто у тебя там вчера родился или родилась, а то ты сиял как новогодняя ёлка, но никому ничего не сказал, кроме Барона. Тодд сначала будто растерялся, как человек, которого спросили о чём-то слишком важном для лагерной болтовни, потом выпрямился, расправил плечи и сказал гордо, отчётливо, будто объявлял приказ. — У меня сын родился! Тишина накрыла палатку мгновенно, как будто кто-то выключил звук, и даже Григгс перестал шуршать фишками. Триггер медленно повернул голову к Тодду и вытаращился так, будто услышал, что в лагерь прилетел вертолёт с мороженым. — У тебя сын родился… и ты молчишь? — спросил он с таким искренним возмущением, будто это личное предательство. Кэп, не повышая голоса, посмотрел на Грилла. — Налей всем. Грилл, который обычно ворчал даже на воздух, сейчас молча потянулся за бутылкой, будто понимал, что тут уже не место для жлобства. Я первым хлопнул в ладоши, потому что эта пауза начинала давить, и мне захотелось, чтобы она разлетелась, как стекло под камнем. Мой хлопок подхватили сразу, и палатка взорвалась свистом, криками, стуком по столу. — Поздравляем! — Ну ты даёшь, Тодд! — Сын — это серьёзно, брат! Нот и Пот, которые обычно выглядели одинаково спокойными и одинаково тяжёлыми, вдруг оживились так, будто сами стали легче на пару килограммов. — Наш Тодд молодец, — заявил Нот, гордо ткнув большим пальцем в сторону брата. — Тодд теперь папа, — подтвердил Пот и добавил с важностью: — Мы теперь дядя. Тодд улыбнулся шире, чем я видел у него за всё время, и в этой улыбке было что-то удивительно простое и человеческое, не про броню и не про работу, а про то, что у него где-то есть дом, пусть я этого дома никогда не видел. Мы выпили за него, за сына, за то, чтобы тот рос не в войне и не в лагерях, а в нормальной жизни, хотя никто вслух не говорил “нормальной”, потому что здесь такие слова звучали почти как суеверие. И после этого игра продолжилась, только атмосфера стала чуть мягче, будто даже у самых грубых и тяжёлых людей внутри есть место, где они умеют радоваться не только чужим проигрышам. Ставки начали расти, потому что выпивка делала людей смелее, а новость про ребёнка — щедрее. Кто-то пасовал с руганью, кто-то лез в банк так, будто хотел доказать столу, что он не трус. Григгс, конечно, набирал обороты. — Философ, — сказал он, глядя на меня мутными, но цепкими глазами. — Ты сейчас опять будешь делать вид, что ничего нет, а потом окажется, что у тебя там счастье, удача и благословение небес? — Я просто играю, — ответил я ровно, хотя внутри уже чувствовал, как меня подталкивает азарт. Раздача пошла жёсткая: флоп лег так, что у каждого могло что-то появиться, и Григгс начал давить ставками, как бульдозер, которому надо не выиграть, а раздавить. — Пасуй, — сказал он мне, когда я задумался над уравниванием. — У тебя там пусто, я тебя вижу. Я посмотрел на стол, на карты, на его лицо, и понял, что он хочет не денег, а ощущения, что он контролирует ситуацию. Я сделал колл. Григгс сжал зубы, будто я лично ему наступил на любимую мозоль. Нокс, который в этой партии вдруг оказался в роли человека, разруливающего хаос, спокойно постучал пальцами по столу, когда дошло до вскрытия, и сказал так, будто объявлял начало научного эксперимента. — Так, раскрываемся, господа. Те, кто не спасовал, начали показывать руки и озвучивать комбинации, кто-то с гордостью, кто-то с кислым лицом, потому что понял, что зря лез. Кэп показал свою руку без комментариев, как будто ему не нужно никому ничего доказывать. Триггер попытался пошутить, но его быстро заткнули взглядом сразу три человека, и он обиженно замолчал, что само по себе было редким явлением. И вот дошла очередь до Григгса. Он расправил карты так театрально, словно собирался выступить на сцене, и сказал громко, с той пьяной уверенностью, которая всегда предшествует падению. — Смотрите и плачьте. У меня стрит, прекрасный, как моя молодость, которую вы, суки, не заслужили. Он уже начал улыбаться, предвкушая, как сгребёт банк, и даже Брут, который редко уважал карточные победы, хмыкнул, мол, “ну наконец-то”. Я показал свои карты последним и сказал спокойно, без крика, без пафоса, просто называя факт, от которого у стола на секунду исчез воздух. — Флеш, господа. Тишина вернулась мгновенно, густая и тяжёлая, а потом Григгс медленно моргнул, будто пытался понять, не спит ли он. — Вот пидор, — сказал он наконец с такой искренностью, что у меня даже не получилось обидеться. Я сгреб фишки к себе, чувствуя, как по палатке прокатывается волна смеха и ругани одновременно, потому что это был тот самый момент, ради которого люди вообще играют: когда один уверен, что победил, а другой молча забирает у него землю из-под ног. Григгс наклонился ко мне, ткнул пальцем в стол, как будто стол виноват, и почти заорал: — Ты меня развёл! Как ты, блять, играл?! — Осторожно, Григгс, — раздался голос у входа, и я обернулся на звук. В проёме стоял Барон, спокойный, чуть прищуренный, как человек, который услышал слово “скандал” и решил посмотреть, стоит ли вмешиваться или достаточно просто постоять, чтобы все вспомнили, кто здесь главный. — Всё честно, — сказал он ровно. — Если философ хочет играть, пусть играет, он никому руки не ломает. Григгс повернул голову к Барону и, не задумавшись ни на секунду, выдал то, от чего у нескольких человек глаза стали круглыми, потому что даже здесь не каждый так легко посылал командира. — Ой, а ты иди нахуй! Триггер прыснул так громко, что ему тут же прилетел взгляд Кэпа, обещающий проблемы, Грилл выдохнул сквозь зубы что-то вроде “ну всё, сейчас будет концерт”, а Барон… Барон даже не изменился в лице, только посмотрел на Григгса так, будто мысленно занёс его в список тех, с кем потом будет отдельный разговор. Сначала за столом было тесно от локтей и голосов, потом народ начал отваливаться один за другим, кто-то уходил “покурить” и пропадал, кто-то, наоборот, оставался рядом, чтобы посмотреть, как другие топят себя в ставках, а через час с лишним за столом остались четверо — Григгс, Кэп, Триггер и я. Карты уже успели пожевать нам нервы. Кэп раздавал ровно, как и положено человеку, который в любой ситуации держит ритм; Триггер строил из себя комментатора турнира, хотя его никто не нанимал; Григгс давил ставками и матерился так, будто фишки у него из кишок, а не из пластика; я сидел тихо, потому что чем меньше ты пиздишь, тем легче слышишь, как у других в голове шестерёнки скрипят. Мы играли не “на фантики”, а нормально, по-человечески: у каждого был стек фишек, Кэп выставил маленький и большой блайнды, чтобы банк не стоял на месте, и круг за кругом всё шло по одному ритму — раздача, ставки до флопа, три общие карты на стол, снова торг, четвёртая, пятая, вскрытие или пас. Никакой магии, только математика, терпение и наглость. Григгс наглость выдавал ведрами. Он мог влезть рейзом даже на мусорной руке, просто потому что ему нравилось смотреть, как у людей дёргается глаз. — Ну что, философ, — тянул он, качая фишки в пальцах, будто это чётки. — Ты опять будешь делать вид, что у тебя там пустота, а потом выяснится, что у тебя, сука, всё собрано, как будто тебе карты мама раскладывала? Я не отвечал, потому что с пьяным спорить — всё равно что плевать против ветра. Я просто делал то, что надо: если рука слабая — уходил без героизма, если рука перспективная — тянул и не показывал лицом, что внутри мне хочется орать от волнения. Триггер же подливал масла, куда только мог. — Григгс, ты бы в карты так не лез, как ты в чужие разговоры лезешь, — хихикал он, но делал это осторожно, потому что после истории с тем, как Григгс послал Барона, у Триггера на лице было странное выражение: он вроде как радовался цирку, но и понимал, что цирк может стать похоронным. Кэп отмахивался от болтовни одной короткой фразой, но так, что все слушались. — Играем, а не устраиваем базар, — говорил он ровно, и даже Григгс на пару минут вспоминал, что вообще-то он не один в палатке. Я уже успел выиграть пару банков, один из них — почти случайно, когда на терне и ривере мне доехала комбинация, и у меня впервые за вечер появилось ощущение, что я не просто “пришёл посидеть”, а реально могу здесь что-то взять. Потом меня дважды выбили из раздачи: один раз Триггер переехал меня на ривере, радостно заорав, что “бог любит долбоёбов”, и тут же получил в ответ от Кэпа взгляд, после которого бог бы сам извинился; второй раз Григгс задавил ставкой так, что мне пришлось пасовать, хотя внутри всё зудело: “держись, не геройствуй”. И вот именно в тот момент, когда круг стал плотнее и напряжение начало прилипать к коже, как пот, полог палатки тихо откинулся, и внутрь вошёл Барон. Он не объявлял себя, не хлопал дверью, не требовал внимания, он просто вошёл, и этого хватило, чтобы воздух в палатке стал чуть тяжелее. Кто-то из тех, кто стоял вокруг, присвистнул — кажется, это был Нокс, потому что у него привычка реагировать на опасные вещи с каким-то почти научным интересом. Денди, который подпирал стойку, тихо выдохнул, как человек, увидевший, что “финал сезона” начинается раньше времени. Даже Фрост, обычно равнодушный ко всему, кроме прицела и своих сигарет, повернул голову и чуть приподнял бровь. — О-о-о, — протянул кто-то сзади так, будто сейчас на стол поставили не карты, а гранату без чеки. — Ну всё, мужики, вам хана. Барон посмотрел на стол, на фишки, на лица, и усмехнулся так, будто ему было даже немного смешно, что люди могут играть в покер, когда вокруг война, а потом спокойно спросил, обращаясь к Кэпу: — Свободное место есть? Кэп не улыбнулся, но тон у него был уважительный. — Садись, босс, — сказал он и сдвинул часть фишек, освобождая место, будто делал это не из страха, а из дисциплины. Барон сел, положил на стол небольшую пачку своих фишек, и в этот момент даже Григгс, который ещё недавно орал, что пошлёт кого угодно, вдруг стал тише. Не из уважения — из инстинкта. Триггер, наоборот, пытался держать лицо, но я видел, как у него плечи напряжены, словно он ждёт, что сейчас будет “разбор полётов”, только через карты. — Ну что, — сказал Барон спокойно, — продолжим ваш культурный досуг. Кэп раздал новую руку, блайнды пошли по кругу, и игра действительно стала другой, хотя внешне всё выглядело так же. Просто когда за столом сидит человек, который не суетится и не торопится, но при этом все понимают, что он может позволить себе почти всё, ставки начинают весить по-другому. Барон играл молча. Он не комментировал, не подначивал, не пытался казаться весёлым. Он смотрел на карты, смотрел на людей и делал ставку так, будто ставит не фишки, а диагноз. Сначала он будто “прощупывал” каждого. Один круг — и он поймал Григгса на попытке продавить банк пустыми угрозами, просто спокойно заколлировал его рейз, дождался флопа, а потом, когда Григгс полез дальше, поднял ставку так, что у Григгса дёрнулась щека. — Ты чё, охуел, что ли? — пробормотал Григгс, уже не так громко, как раньше, но достаточно, чтобы все услышали. — Я играю в карты, — ответил Барон ровно. — А ты, кажется, играешь в истерику. Триггер попытался хихикнуть, но быстро передумал, потому что смех в этот момент прозвучал бы как попытка прыгнуть между поездом и стеной. Раздача дошла до терна, Григгс упёрся, как бык, и решил идти ва-банк, толкнув в середину гору фишек с видом человека, который сейчас “восстановит справедливость”. — Давай, босс, — сказал он с пьяной дерзостью. — Посмотрим, из чего ты сделан. Барон посмотрел на его стек, потом на свой, потом на Григгса, и сделал колл без паузы, как будто ему даже думать не надо. Ривер лег, и когда дошло до вскрытия, оказалось, что Григгс сам себя переоценил: он показал какую-то жалкую пару, а у Барона была комбинация сильнее — не “чудо”, не “с неба упало”, а просто собранная по ходу раздачи, как будто он заранее видел, куда всё идёт. Григгс застыл, потом медленно выдохнул и сказал так, будто это было не поражение в игре, а личное оскорбление: — Да вы охуели… все охуели… Он попытался встать, но его качнуло. В этот момент рядом выросли Нот и Пот, как две стены, и без грубости, но очень ясно взяли его под локти. — Пойдём, — сказал Нот спокойно. — Ты отдыхать, — добавил Пот так же спокойно, но так, что возражать не захотелось бы даже трезвому. Григгс ещё что-то материл воздух, стол, карты и весь мир, но его уже выводили, и палатка на секунду выдохнула, будто из неё убрали лишний шум. Триггер посмотрел вслед, потом на Барона, потом на меня, и попытался снова включить свою привычную маску шутника. — Ну что, философ, — сказал он, но голос у него вышел тоньше, чем обычно. — Видишь, как надо играть, когда ты не просто пиздишь, а думаешь? Барон перевёл на него взгляд, и Триггер тут же поднял руки, как будто сдаётся ещё до раздачи. — Ладно, всё, я пас, — пробормотал он и откинул карты. — Я вообще-то за здоровье, за сон и за то, чтобы меня завтра никто не закопал. Он встал, наклонился ко мне и тихо, почти по-дружески сказал: — Удачи тебе, философ. И если что, я тебя не знаю. Кэп тоже какое-то время держался, но после пары раздач, где Барон давил ставками так, что даже Кэп вынужден был отходить, он вдруг спокойно снял руку с карт и сказал: — Я на сегодня закончил. Это уже не покер, это проверка нервов. Он сложил карты, кивнул мне — без жалости, скорее как “держись”, — и отодвинулся от стола. И вот мы остались вдвоём: я и Барон, напротив друг друга, над столом лампа, вокруг притихшие зрители, как будто это не палатка, а ринг. Сначала Барон играл “обычно”. Он не рвал мне стек, не загонял сразу в угол, он раздавал, смотрел, давал мне дышать. И я поймал себя на мысли, что он действительно меня проверяет: не только на карты, а на то, как я держусь, как реагирую на давление, как быстро начинаю суетиться. Я выиграл один небольшой банк, потом он забрал два, потом я снова уравнял и вытащил на вскрытии, потому что у меня была пара старше. Барон смотрел на это спокойно, будто всё шло по его плану. И в какой-то момент он положил карты на стол, чуть наклонился вперёд и сказал так, будто продолжал обычный разговор, хотя в палатке стало ещё тише: — Давай так, философ. С этого момента играем поинтереснее. Я напрягся, потому что “поинтереснее” в его тоне не звучало как “веселее”. — Если выиграешь — уйдёшь отсюда не с этой бумажной ерундой, — он кивнул на фишки и на пачки местных купюр, — А с кое-чем реальным. Я хотел спросить, что именно он имеет в виду, но Барон не дал мне вставить слово, просто продолжил, глядя прямо в глаза: — Но если проиграешь — переводишься в мой отряд уже на постоянку, минимум на год. У меня по коже пробежал холодок, как будто кто-то провёл по спине мокрой тряпкой. Я даже не сразу понял, что это не шутка, потому что шутки здесь обычно сопровождаются смехом, а тут никто не смеялся. Триггер, который уже вроде как вышел из игры, но оставался рядом, резко выпрямился и нервно посмотрел на Барона. — Барон, — сказал он осторожно, но с той самой дрожью, которая появляется, когда человеку очень не нравится то, что он слышит, — а как ты себе представляешь, что он к нам переведётся? Барон посмотрел на него так, будто Триггер спросил что-то очевидное. — Ты забыл наш разговор? — сказал он тихо. — Я же сказал, что всё устрою. Вокруг снова раздались короткие присвисты, кто-то выдохнул сквозь зубы, но комментировать никто не решился. Это было не их дело. Или слишком их дело. Барон чуть прищурился и спросил у меня уже без всякой мягкости: — Что скажешь? Я понял по его взгляду, что “отказаться” — это не вариант. Не потому что он меня прямо сейчас пристрелит, а потому что он уже решил, что так будет, и проверяет, насколько я послушный в момент, когда у меня вроде как есть выбор. Я сглотнул и сказал ровно, насколько смог: — Играем. Барон кивнул, как будто другого ответа и не ожидал, и повернулся к Триггеру. — Достань новую колоду, — сказал он. — Нераспечатанную.***
Днём ранее. Штабная палатка была почти пустой, и тишина в ней держалась не потому, что там было спокойно, а потому, что там было принято говорить только по делу. Барон сидел за столом, на котором лежали карты, бумаги и ровно сложенные вещи, и смотрел в одну точку так, будто пытался разглядеть там ответ. Полог откинулся, и внутрь зашёл Триггер, поморщившись, как человек, которому больно даже улыбаться. — Звал меня, босс? — спросил он и потрогал челюсть так, будто проверял, на месте ли она. Барон кивнул на стул напротив. — Садись. Триггер сел, не снимая раздражения с лица, и Барон спросил ровно, без вступлений: — Как у тебя дела с Крабом? — Нормально, — ответил Триггер, потирая челюсть. — Уже укладывается в полторы минуты, когда гоняю его по помещениям, и гранаты себе под ноги больше не кидает. Вывод простой: парень способный, просто сырой. Барон кивнул, но взгляд у него остался тяжёлым, как будто “способный” — это только начало разговора, а не конец. Триггер поймал это и нахмурился. — Чего задумался, босс? Барон не сразу ответил, будто подбирал слова, которые не звучали бы как откровенный приказ судьбе. — Думаю, нахера нам ждать замену, если у нас уже есть вариант, — сказал он наконец спокойно. Триггер напрягся мгновенно и уже не пытался быть вежливым. — Барон, ты снова охуел, причём в квадрате, — выдохнул он. — Ты решил в наш колхоз с концами этого пацана прибрать? Барон поднял взгляд. — А чем плоха идея? — спросил он спокойно, но в этом спокойствии было давление. — Через три дня должна приехать замена. Ты уверен, что она будет толковая? Ты уверен, что она не устроит нам “один косяк — и вся группа сдохла”? Кот был виртуозом. Краб, если его довести, может стать не хуже. Так зачем нам рисковать? Триггер сжал челюсть, и видно было, как он борется с желанием сорваться. — Ты меня услышать можешь? — сказал он уже жёстче. — Как ты вообще представляешь перевод из регулярной армии, когда он ещё даже не дослужил своё, в частную военную, блять, компанию? Ты думаешь, это как сраный магазин: зашёл, выбрал, оплатил и забрал? Барон усмехнулся не весело, а хищно. — Перевод тебя не должен волновать, — сказал он спокойно. — Я могу устроить это по одному звонку. Триггер посмотрел на Барона так, будто видел перед собой не командира, а человека, который слишком долго живёт в мире, где всё покупается. — Барон, ты упускаешь одно, — сказал Триггер глухо. — Он не наш. И никогда не станет нашим, как бы ты этого ни хотел. Его выдернули на полтора года из нормальной жизни не ради того, чтобы он потом каждый раз рисковал башкой за то, чем мы занимаемся. Барон чуть прищурился. — А ты чего тогда пришёл? — спросил он. — Ты же тоже мог остаться в своей “нормальной жизни”. — В отличие от Краба, у меня был выбор, — ответил Триггер сразу, без паузы. — И у всех здесь был выбор. Даже у Кота был выбор. Мы все сюда пришли сами. А ты Крабу выбора не даёшь. Он выдохнул, чуть успокоившись, но голос у него оставался напряжённым. — Отпусти его на базу, как вы изначально с Харпером договорились, — сказал Триггер. — Пусть дослужит оставшийся срок — семь месяцев, и пусть валит домой. У него своя жизнь, учёба, и его любимая, между прочим, ждёт. Не делай из него вещь. Барон замолчал, и в этой тишине было видно, что слова “выбор” зацепили его сильнее, чем Триггер ожидал. Он посмотрел куда-то в сторону, будто примеряя это слово на себя, потом тихо повторил, почти без эмоций: — Выбор, говоришь? Он кивнул сам себе, как будто что-то решил, но не сказал что именно. — Я подумаю, — произнёс Барон наконец и махнул рукой. — Ладно, иди. Триггер фыркнул, встал и, уходя, бросил через плечо: — Только не делай вид потом, что тебя никто не предупреждал.***
Триггер достал ту самую, ещё нераспечатанную колоду так, будто вытаскивал не карты, а вещь, которую лучше трогать только двумя пальцами и с уважением, и молча протянул её Барону, при этом даже не попытался вставить свою фирменную шутку, словно инстинкт подсказал ему, что сейчас любое слово не к месту может оторвать кому-нибудь голову, пусть и метафорически. Барон взял колоду спокойно, без суеты, с тем особым выражением лица, когда человек уже всё решил и просто выполняет шаги, которые ведут к заранее выбранному финалу, и разорвал плёнку одним движением, не отрывая от меня глаз дольше, чем нужно, будто демонстрировал: ничего лишнего, всё чисто, всё честно, а если ты всё равно чувствуешь подвох, то это уже твои проблемы. Фрост свистнул из-за полога палатки так громко и неприятно, что у меня на секунду дёрнулось плечо, и его голос, ленивый и ядовитый, разнёсся по лагерю: — Эй, вы там, красавцы, тащите свои жопы сюда, сейчас Барон будет давить философа, как окурок о камень! Снаружи тут же зашевелились люди, послышались шаги, смешки и полуглухие реплики, кто-то буркнул, что “лучше бы поспать”, но никто не ушёл, потому что даже те, кто делал вид, что ему плевать, на самом деле очень хотел посмотреть, как заканчиваются такие вещи. Я сидел напротив Барона и ощущал, как вокруг стола воздух становится плотнее, будто палатка сама сжимается в кулак, и всё, что было раньше — разговоры, выпивка, чужие истории, скандалы, шутки — отступило куда-то в сторону, оставив только меня, карты и этого человека, который смотрел на меня так, словно я уже подписал бумаги, просто ещё не прочитал мелкий шрифт. Мне вдруг захотелось, чтобы всё это оказалось обычной игрой на деньги, пусть даже на крупные, пусть даже на последние, но Барон уже сказал своё, и смысл был простой до тупости: проиграешь — забудешь слово “домой” вместе с университетом, мамой, Леоном и Юки, а выиграешь — получишь обещанное, но и это обещание звучало не как награда, а как очередная нитка, за которую тебя можно будет дернуть позже. Я на секунду пожалел, что вообще согласился, потому что отказаться стоило раньше, когда это ещё выглядело как выбор, но сейчас выбором это уже не пахло, и единственное, что я мог делать, — играть так, как меня учил Триггер, не показывая страх, не суетясь, не пытаясь выглядеть умнее, чем я есть, и не забывая, что в покере иногда выигрывает не тот, у кого сильнее карты, а тот, кто лучше держит лицо. Триггер, стоявший сбоку, поймал мой взгляд и подмигнул так нагло, будто мы сейчас собирались не в покер рубиться, а сдать зачёт по физре, и одними губами прошептал почти беззвучно: “Выше нос, философ”, — и меня это не успокоило, но почему-то удержало от того, чтобы начать дышать как загнанная собака. Барон раздал. Карты легли ко мне рубашкой вверх, гладкие, новые, пахнущие свежей краской и чужими решениями, и я взял их двумя пальцами, как будто от того, насколько аккуратно я это сделаю, зависело, дрогнут у меня руки или нет. Я посмотрел. Я не улыбнулся, не вздохнул, не дёрнулся, просто на секунду задержал дыхание и заставил себя вернуть воздух в лёгкие ровно, потому что то, что я увидел, могло быть либо спасательным кругом, либо очень красивым способом утонуть, если я сам начну паниковать. Блайнды выставили быстро, Кэп привычно следил за порядком, хотя сам за столом уже не сидел, и теперь его голос был больше голосом судьи, чем игрока; он стоял так, что видел и меня, и Барона, и банк, и, кажется, даже чужие мысли. Барон начал спокойно, почти лениво, будто делал одолжение игре, поднял ставку не резко, но уверенно, и фишки щёлкнули о стол так сухо, что у меня внутри всё сжалось. Я вспомнил, как Триггер вдалбливал мне простую вещь: “если начинаешь бояться ставки — значит, ты уже проиграл, даже если у тебя на руках короли”, и заставил себя сделать колл, не торопясь и не притормаживая, чтобы это не выглядело как сомнение. — Нормально, — раздался чей-то шёпот сбоку, кажется, Денди, и кто-то тихо хмыкнул, словно зрители решили, что им будет интересно. Флоп лег на стол, три карты открылись, и у меня внутри будто щёлкнуло что-то холодное и ясное, потому что картина складывалась так, что я едва удержался, чтобы не выдать это лицом. Барон смотрел на стол спокойно, но я видел по его пальцам, как он на долю секунды замедлил движение, будто флоп дал ему то, что он ждал, или, по крайней мере, дал надежду. Он поставил снова, не маленько, но и не так, чтобы сразу вогнать меня в стену, и это было похоже на аккуратную, профессиональную хватку: “давай, философ, дыши, но дыши по моему расписанию”. Я снова уравнял, и в этот момент за моей спиной кто-то едва слышно выдохнул, будто ожидал, что я сломаюсь раньше. Тёрн открыл четвёртую карту, и напряжение вокруг стола стало почти физическим: кто-то перестал шевелиться, кто-то перестал шутить, даже Фрост заткнулся, что само по себе было тревожным знаком. Барон посмотрел на тёрн уже внимательнее, чем на флоп, и в его взгляде мелькнуло то самое хищное удовлетворение, от которого у меня ещё раньше пробежал холодок, потому что он явно считал, что сейчас он собрал то, чем меня можно прибить окончательно. Он поднял ставку снова, уже жёстче, и я понял, что это не просто “игра на фишки”, это попытка заставить меня либо отступить, либо влезть в банк по горло так, чтобы потом уже не выбраться. Я сделал паузу ровно настолько, чтобы это выглядело как размышление, а не как страх, и снова заколлировал, потому что если уж я сюда залез, то отступать сейчас было бы хуже, чем проиграть. Ривер открыл пятую карту, и в палатке повисла тишина, будто кто-то выключил звук во всём мире, оставив только шорох новых карт и моё собственное сердце, которое стучало так, что мне казалось, его слышно даже за стенками палатки. Барон посмотрел на ривер, потом на меня, потом снова на ривер, и я понял, что он уверен в победе почти так же, как в том, что утром встанет солнце. Он поставил ещё раз, уже без игры в мягкость, и это было похоже на финальный удар. Я ответил, потому что иначе вся эта история заканчивалась бы ровно так, как он хотел. Кэп, не меняя выражения лица, посмотрел на банк, на нас обоих и сказал спокойно, но так, что его услышали даже те, кто стоял снаружи: — Вскрываемся. Барон открыл карты первым, не торопясь, с тем видом, будто демонстрирует контроль, и ровным голосом сказал, как объявляют приговор: — Флеш. Кто-то присвистнул, кто-то прошептал “ну всё”, кто-то даже тихо засмеялся, потому что людям иногда смешно от чужого ужаса, но смех этот быстро умер, не успев стать громким. Я не двигался лишний момент, потому что мне нужно было убедиться, что я не ошибаюсь, что я не перепутал в голове то, чему меня учил Триггер, что я не стал тем самым идиотом, который видит красивое и думает, что это обязательно победа. Потом я медленно открыл свои карты и сказал вслух так, как надо говорить в игре, когда ты не хочешь орать, но хочешь, чтобы все поняли: — Каре. Гробовая тишина пришла не сразу — сначала был тот самый момент, когда люди ещё не понимают, что произошло, и мозг догоняет смысл медленнее, чем глаза видят картинку. Потом кто-то тихо выдохнул, как будто его ударили под дых. Потом пьяный в жопу Григгс, который стоял у входа, распахнул глаза так, будто ему прямо сейчас явился Бог, и сипло, почти с уважением произнёс: — Да ну нахуй… Никто… никто и никогда Барона в покер не переигрывал… Барон смотрел на мои карты секунду, другую, третью, и я видел, как у него дёрнулась бровь — не истерично, не смешно, а как у человека, который привык контролировать, а тут вдруг контроль дал трещину. Потом он начал хлопать. Медленно, тяжело, с каменным лицом, будто это аплодисменты не победителю, а самому факту, что жизнь иногда позволяет кому-то сдвинуть стол. — Браво, — сказал он тихо. Хлопок. — Браво. Хлопок. — Браво. Он остановился, положил ладони на стол и посмотрел на меня так, будто я только что не выиграл, а просто показал ему, что в мире бывают исключения, которые раздражают сильнее, чем враги. — Что ж, проигрыш есть проигрыш, — произнёс Барон спокойно. — Ты получишь своё, но не сейчас, а через некоторое время после возвращения на базу. Посылкой. Полковник Харпер вручит. В палатке никто даже не шевельнулся, как будто все боялись спугнуть эту реальность, где Барон признал поражение вслух. Барон поднялся из-за стола, поправил ремень так, будто это был обычный день, и добавил, уже не глядя на меня напрямую: — А теперь собирайся. Завтра тебя Харпер же и заберёт. Он ушёл, и полог палатки закрылся за ним без хлопка, но тишина после этого стала другой — не “страшной”, а “оглушённой”, как после взрыва, когда ты жив, но ещё не понял, что именно произошло. Потом лагерь ожил разом: на меня налетели вопросы, смех, крики, кто-то хлопал по плечам, кто-то лез смотреть на карты, как будто подозревал, что я их напечатал сам, кто-то орал, что это легенда, кто-то требовал “повторить трюк”, и у меня в голове всё плыло, потому что я вдруг понял: я только что выиграл не деньги и не фишки, я выиграл шанс вообще выйти отсюда, как мне и обещали, а не остаться чьей-то собственностью. И только в стороне стоял Триггер со своей фирменной ухмылкой, как будто он заранее знал финал, и когда я наконец посмотрел на него в упор, он снова подмигнул мне лениво и уверенно, будто говорил без слов: “видишь, философ, я же говорил — выше нос”. И вот тогда у меня в голове на секунду щёлкнула совершенно лишняя мысль, от которой стало неприятно: а если это не просто удача, а если этот засранец каким-то образом помог, если он действительно что-то провернул, подсунул не совсем обычную колоду или сделал так, чтобы у Барона всё пошло не по плану? Я поймал себя на этом подозрении и тут же попытался его задавить, потому что в любой нормальной жизни такие мысли были бы паранойей, но здесь, в этой палатке, после того, как самый опасный человек в моей жизни проиграл и просто ушёл, паранойя вдруг начала выглядеть не сумасшествием, а осторожностью.***
Час спустя. Я курил у катакомб, прислонившись плечом к холодному камню у входа, и пытался привести в порядок голову, которая весь вечер работала как плохо настроенная радиостанция: то ловила уверенность, то шипела сомнениями, то вдруг начинала орать чужими голосами — Барона, Кэпа, Григгса, и особенно Триггера с его вечным “хи-хи-хи” на грани раздражения и дружбы. Сигарета горела ровно, пепел тянулся длинной серой ниткой, и я следил за ним почти с упрямством, будто если дотяну до фильтра, не уронив, то и всё остальное смогу удержать — себя, нервы, мысли о доме, о маме, о Юки, о том, что завтра меня действительно должны забрать обратно, и это должно было бы радовать так, чтобы ноги сами плясали, но радость почему-то стояла в горле комом. Шаги я услышал заранее, лёгкие, уверенные, такие, как будто человек идёт не крадучись и не на нервах, а просто знает, что тут ему никто ничего не сделает. Триггер появился из темноты, как всегда — не вовремя и как будто специально, чтобы ткнуть пальцем в то место, где у меня больнее всего. — Ну что, философ, — сказал он, закуривая на ходу, и его голос прозвучал удивительно спокойно, без привычного цирка. — Чего нос повесил? Завтра тебя Харпер забирает, ты возвращаешься в свою уютную казарму, где все ходят строем и думают, что это порядок, а не дурдом. Должен же радоваться, а ты стоишь, будто тебя на похороны пригласили. Я усмехнулся, не глядя на него, и затянулся так глубоко, что дым ударил в лёгкие и сразу же заставил закашляться. — Радуюсь, — сказал я хрипло. — Просто по-своему. Триггер подошёл ближе, встал рядом, тоже прислонился к камню, будто мы здесь не возле древних катакомб и не посреди пустыни, а у какой-нибудь стены на заднем дворе универа, где студенты прячутся от преподавателей и делают вид, что курят исключительно “чтобы думалось лучше”. Он молчал несколько секунд, и мне этого молчания хватило, чтобы понять: он не просто так пришёл. У Триггера вообще редко бывает “просто так”. Я повернулся к нему и спросил прямо, без обходных дорожек, потому что сегодня я уже наигрался в умные лица и туманные намёки. — Это был ты, Тригг? Он даже не сделал вид, что не понял. Не спросил “о чём ты”, не попытался отшутиться. Только улыбнулся, и улыбка вышла не той дешёвой, которой он обычно всех бесит, а усталой, почти взрослой. — Я ведь предупреждал всех, что ты не тупой, — сказал он тихо, словно это был не комплимент, а констатация факта, который мешал кому-то жить. — Наивный, да, но умный. И сейчас ты уже не такой наивный, как в начале месяца, хочешь ты это признавать или нет. Я выдохнул дым и почувствовал, как внутри у меня поднимается не злость даже, а странная смесь благодарности и тревоги. — Так это был ты, — повторил я, как будто мне нужно было услышать это ещё раз, чтобы оно стало настоящим. Триггер кивнул медленно. — Да, — сказал он. — Я тебя поднатаскал. Я тебя учил. Я тебе мозги ебал своими разговорами. И да, ты нам помогал на заданиях, и это была не игра в героев, ты реально спасал нам задницы не раз и не два. Но всё равно… — он повернул голову и посмотрел на вход в катакомбы, словно там, в темноте, были ответы, которые он не хотел произносить вслух, — …не из наших ты. И права была троица с самого начала, как бы мне ни хотелось им в рожу плюнуть за их манеру выражаться. Ты для этих мест не подходишь. Не потому что слабый, а потому что в тебе ещё осталось то, что тут выгорает первым. Сломаешься скоро, если останешься. Я сглотнул, и в горле стало сухо. — Поэтому ты решил так сделать? — спросил я. — Зачем ты мне вообще помогаешь, Тригг? Он фыркнул, но не зло, а будто сам себе не верил, что сейчас говорит серьёзно. — Потому что ты меня бесишь, философ, — сказал он, и я уже хотел огрызнуться, но он продолжил, не дав мне вставить слово. — Бесишь тем, что всё ещё пытаешься думать, как будто у мыслей тут есть цена. И тем, что ты — не совсем такой, как мы. Мне это… понравилось. Я поднял бровь. — Понравилось? — переспросил я. — Ты сейчас звучишь так, будто у тебя романтика в душе проснулась. — Да иди ты, — отмахнулся он, но улыбнулся снова, и на этот раз уже привычно, дерзко. — Мне понравился твой этот философский заскок. Твой “категорический императив”, как ты его называл. Ты тогда в курилке сказал — и у меня в голове щёлкнуло, потому что я, может, и не книжный, но когда-то тоже пытался понять, зачем всё это. Я посмотрел на тлеющий конец сигареты и сказал, почти автоматически, как формулу, которую повторяешь, когда она уже стала частью тебя. — Мотив, а не результат. Триггер кивнул, и от этого кивка мне стало ещё страннее, потому что я не ожидал услышать согласие от человека, который обычно смеётся над всем, что хоть немного напоминает мораль. — Вот, — сказал он. — Именно. У твоего Леона мотив был чистый. Он хотел, чтобы ты служил спокойно, без этой мясорубки, без всей этой грязи. Только он, сука, обосрался с подбором части, потому что никто не мог заранее знать, что вас начнут сюда пачками перекидывать, как мешки. И ты оказался тут. Он затянулся и выпустил дым в сторону, будто хотел, чтобы ветер унес его слова вместе с дымом, но слова остались. — Так вот, — продолжил он. — Если мотив был чистый, то пусть хотя бы не закончится всё тем, что ты окончательно окажешься в том аду, в котором мы варимся. Потому что мы отсюда не выходим такими, как пришли. Мы отсюда выходим… никакими. Или не выходим вообще. Я почувствовал, как у меня внутри что-то дрогнуло, и это было не страхом, а тем, что обычно называют признательностью, но в таких местах её не любят и не показывают, потому что она делает тебя уязвимым. — Спасибо, — сказал я просто. Триггер кивнул, будто это было самое обычное “пожалуйста”, и ответил так же просто: — На здоровье. Он протянул мне руку, и это было не показушно, не для эффектной сцены, а как делают мужчины, когда хотят закрепить что-то без лишних слов, потому что слова могут сорваться и сказать лишнее. Я пожал его ладонь крепко, чувствуя мозоли и ту самую силу, которая у него была не в мышцах даже, а в привычке выживать. — Может свидимся ещё, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Если я на гражданку тоже вернусь. Я фыркнул и попытался уколоть его, потому что мне не хотелось, чтобы разговор превращался в какие-то сопли. — Что за преждевременные прощания, Тригг? Я завтра уезжаю, а ты уже будто меня хоронить собрался. Он ухмыльнулся, как будто только этого и ждал. — А я не тебя хороню, философ, — сказал он. — Я хороню в тебе желание сюда вернуться. Чтобы даже мысли не было. Потому что мысли иногда хуже пуль. Я хотел ответить так же язвительно, но в горле снова пересохло, и вместо шутки у меня вырвался вопрос, который я держал в себе весь месяц, как занозу, которую не вытащишь, пока она не начнёт гноиться. — Тригг, — сказал я, уже без ухмылок, — ответь честно. Кто вы все? С кем я был этот месяц? Он снова ухмыльнулся, но теперь в этой ухмылке не было веселья, только осторожность и какое-то странное уважение, будто он и правда видел во мне не просто “мальца”, а человека, который сделал выводы. — Вот готов снова всем сказать, что ты не дурак, — произнёс он тихо. — Допёр ведь. Я почувствовал, как внутри у меня всё сжалось, и кивнул, не отводя взгляда. — Допёр, — сказал я. Триггер затянулся, выдохнул, и его голос стал ниже. — И поэтому, — продолжил он, — надеюсь, что это ты оставишь здесь. В этой пустыне. Он не сказал “молчи”, не сказал “забудь”, не угрожал и не давил. Он просто произнёс это так, будто ставил точку там, где лучше не ставить запятые. Я сглотнул и кивнул, потому что понял: это не просьба и не уговор. Это правило выживания, которое он мне передавал не как наёмник, не как “спецназовец”, а как человек, который слишком хорошо знает, что бывает с теми, кто открывает рот не в то время и не в том месте. — Я понял, — сказал я тихо. Триггер ещё раз хлопнул меня по плечу, будто возвращал разговор обратно в привычную, грубую реальность, где нельзя долго стоять на одном месте, иначе тебя догонит то, от чего ты убегаешь. — Вот и молодец, философ, — сказал он уже привычнее, с лёгкой усмешкой. — А теперь докуривай, пока не передумал, и иди спать. Завтра у тебя дорога домой. И постарайся, блять, хоть раз сделать всё без приключений, а то я уже устал тебя спасать даже там, где спасать, по идее, не надо. Он развернулся и ушёл в темноту лагеря, оставив меня у входа в катакомбы с догоревшей сигаретой и ощущением, что победа в покер была не самым странным, что со мной случилось за этот месяц.***
Пять часов спустя. Ещё даже не начинало светлеть, и я бы не взялся сказать, который час — то ли два, то ли три ночи, потому что время здесь жило по своим законам: днём оно тянулось вязко, как перегретое масло, а ночью скачками проваливалось в пустоту, и ты только успевал моргнуть, как уже тебя тормошат. В плечо кто-то ткнул коротко и жёстко, так, как будят не человека, а бойца, которому не полагается спрашивать “почему”. Я дёрнулся, рука сама потянулась туда, где обычно лежит автомат, но пальцы упёрлись в ткань и ремень, и я мгновенно понял: я не на задании, я в палатке. Надо мной стоял Кэп. Он не делал страшное лицо, не пугал, не играл роль. Просто смотрел сверху вниз спокойно, будто это было не начало ночи, а обычная смена караула. — Вставай. Тебя уже ждут. Спросонья я только кивнул, потому что язык ещё не догнал голову, а голова уже догнала смысл. Сел, провёл ладонью по лицу, чувствуя на коже сухую пыль, как будто она успела налипнуть даже во сне, и начал собираться быстро, без лишних движений. В этот раз я надел свою старую форму — ту самую, в которой оказался на службе в этой дыре изначально, в которой всё сидело привычно, пусть и давно уже пахло чужой жарой, чужим потом и месячными дорогами. Я собрал своё железо и своё ремесло: инструменты, миноискатель, всё то, с чем я сюда и прибыл, будто это не я уходил из этого лагеря, а просто меня переводили из одной палатки в другую. Проверил, чтобы ничего не забыть, и, уже выходя, свистнул, как привык, громче, чем нужно. — Нора, ко мне! Она появилась мгновенно — тихая тень с тёплым дыханием и внимательными глазами, которые всегда смотрели так, будто понимали больше, чем положено собаке. Она ткнулась носом мне в ладонь, потом встала рядом, словно знала, что сейчас будет что-то важное. Когда я вышел на середину лагеря, у меня внутри всё на секунду сжалось, потому что там стояли все. Не так, как обычно — кто где, кто шутит, кто орёт, кто матерится, кто занят своим. Сейчас они стояли собранно, молча, кто-то с сигаретой, кто-то с руками в карманах, кто-то с усталым лицом. И от этого было даже не по себе, потому что эта тишина на них выглядела странно, как чужая одежда. Возле них стоял заведённый джип. Двигатель урчал ровно, в темноте это урчание звучало почти по-домашнему, как будто не машина, а какая-то уверенность на колёсах: “давай, садись, всё, поехали”. Барон вышел вперёд так, будто не хотел затягивать. Он подошёл ко мне, посмотрел внимательно, без улыбки, но и без холода — просто как командир смотрит на бойца, которого отпускает и при этом не знает, увидит ли ещё. — Краб, — сказал он ровно. — Мы благодарны тебе за помощь. И протянул руку. Я пожал её, потому что так надо, потому что в этом мире лучше лишний раз не выёживаться и не пытаться играть в гордость там, где с тебя могут снять кожу за одно неверное выражение лица. Его рука была сухой и крепкой, как рукоять оружия. Барон чуть прищурился и добавил с той иронией, которая у него звучала как приказ в обёртке шутки: — У тебя две минуты. Давай без лишних соплей. Я хотел ответить что-то вроде “так точно”, но язык застрял. Я просто кивнул и сделал шаг к остальным. Первым я подошёл к Григгсу. Он посмотрел на меня так, будто сейчас собирался либо обнять, либо ударить, а потом выбрал третье — сказал своё, грубо и честно. — Везучий ублюдок, — буркнул он, и это прозвучало почти ласково. — Поживи теперь нормально хоть немного. Дослужи своё спокойно и вали домой. И не лезь больше туда, где такие, как мы, варятся, понял? — Понял, — сказал я, и у меня неожиданно вышло слишком серьёзно. Григгс кивнул, будто принял ответ, и отступил, как будто ему стало легче, что он это сказал и не развалился от человеческого. Фрост и Статик стояли рядом. Фрост посмотрел на меня взглядом человека, который не тратит слова зря, потому что слова ничего не меняют, когда рядом смерть. Статик курил и, как обычно, выглядел так, будто ему и мир неинтересен, и мы все — временное недоразумение. — Не попадай в неприятности, — сказал Фрост коротко, но без издёвки. — Ты умеешь копать землю лучше большинства, но мир любит давить именно тех, кто думает, что всё под контролем. Так что не расслабляйся. Статик выдохнул дым и добавил своим тоном, будто это была инструкция по эксплуатации: — Дослужи эти семь месяцев и съёбывай домой. И если кто-то снова будет пытаться втянуть тебя в “особые дела”, вспоминай, как у тебя уши звенели после гранаты, и включай мозги быстрее, чем ты включал миноискатель. Я фыркнул, потому что это было похоже на него: даже прощание у него звучит как сухой приказ. — Спасибо, — сказал я, и в этот раз не пытался казаться крутым. Денди подошёл ближе сам, будто ему было важнее сказать, чем стоять в стороне. Он выглядел усталым, но улыбнулся своей ленивой улыбкой. — Философ, — протянул он, — ты, если вернёшься в универ, купи себе дрона. Такой, чтобы максимум, что у него пищало, — это батарейка, а не… ну ты понял. И держись за своих. За маму, девчонку, друзей. Это всё не шутка, это единственное, что потом не даёт голове окончательно поехать. Кроу кивнул, будто подтверждая, и сказал ровно, по-своему: — Не геройствуй. Если видишь, что ситуация пахнет плохо, уходи. Никаких “я справлюсь”. Справляются обычно те, кто вовремя отступил. От Грилла я не ожидал, но он подошёл с контейнером в руках, как будто это была не еда, а доказательство того, что у него тоже есть сердце, просто он его прячет под матами и половником. — На, — буркнул он, протягивая мне контейнер. — Попробуй только это не сожрать. Семейный рецепт. Я взял, открыл крышку и увидел внутри плотные ломти жареного мяса, обваленного в специях, и рядом — лепёшки, пропитанные жиром и чем-то кислым, похожим на соус, который пах так, что живот тут же напомнил, что он вообще-то существует. — Это что? — спросил я. — Мясо, — отрезал Грилл. — С лепёшкой. Соус там отдельно. Ешь и не умничай. И да, если ты это выбросишь — я тебя найду даже на твоей миротворческой базе и запихаю тебе в рот ложкой. Понял? — Понял, — сказал я, и невольно улыбнулся. Брут подошёл так, будто его можно было услышать ещё до того, как он открывает рот. — Ну, — сказал он, оглядывая меня, — теперь ты уже не такая сопля, как в начале. Я думал, ты развалишься в первую неделю и будешь ныть, что тебе песок в трусы набился. А ты, зараза, живой. Он усмехнулся, и это было почти доброжелательно. — Но по жизни тебе ещё учиться и учиться. Не думай, что ты уже всё видел. Ты, считай, только дверь приоткрыл. Так что не лезь в окна. Дослужи и уезжай домой. И держи себя в руках. Троица подошла гурьбой. Нот и Пот выглядели серьёзно, а Тодд… Тодд, как и ожидалось, уже не удерживал себя. У него дрожали губы, глаза блестели, и когда он шагнул ко мне, я понял: сейчас будет то, чего я точно не ожидал от этого ходячего танка. Он обнял меня так, что у меня воздух вышибло, будто меня прижали не руками, а бетонными плитами. — Тодд, — прохрипел я, — ты мне сейчас рёбра сложишь, как карточный домик. Он мгновенно отпустил, испугавшись, как ребёнок, который случайно сломал игрушку. — Извиняюсь, — сказал он, и голос у него дрожал. — Мы… мы хотеть, чтобы ты живой быть. Чтобы домой. Чтобы мама. Чтобы… девушка. Чтобы всё хорошо. Нот кивнул, добавив чуть более сурово: — Ты хороший. Ты не злой. Но ты не для этот место. Пот тяжело вздохнул и сказал почти торжественно: — Дослужи. И не возвращайся. Мы не хотеть видеть тебя в дырка, где люди плохие становиться. Я не знал, что ответить, поэтому просто кивнул и сказал: — Спасибо вам. Нокс подошёл следом и, как всегда, выглядел так, будто даже прощание для него — часть какого-то наблюдения. — Забавно, — сказал он, усмехнувшись, — как быстро человек привыкает к месту, которое ему не предназначено. Ты привык. Это и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что выжил. Плохо — потому что привыкать к такому нельзя. Так что возвращайся в свой мир, пока он ещё твой. Митч подошёл последним из них, и его голос звучал так, будто он подводил медицинский итог. — Живой, — сказал он. — Это уже неплохо. Курить, кстати, бросай. Не ради меня, мне похуй, я своё уже испортил. Ради того, чтобы через семь месяцев у тебя голова работала, а не свистела. Рэтчет стоял чуть в стороне, пока я сам к нему не подошёл. Он посмотрел на меня с выражением человека, которому тяжело говорить нормально, но он всё равно заставляет себя. — Я тебе ничего умного не скажу, — буркнул он. — Просто… не ломайся. И если когда-нибудь снова окажешься рядом с техникой, которая может тебя убить, не думай, что “авось пронесёт”. Авось — это для дураков. Ты не дурак. Я кивнул, и в этот момент почувствовал, что у меня внутри начинает щипать, как будто кто-то туда песок засыпал и поворачивает. И тут подошёл Триггер. Он, конечно, не мог просто сказать “удачи” и разойтись как нормальный человек. Он остановился напротив меня, посмотрел, а потом выдал своим фирменным тоном — будто сейчас снова собирался меня вывести из себя, но уже без злобы. — Ну что, философ, — протянул он, — Завтра ты вернёшься к своим строевым песням и будешь всем рассказывать, что видел настоящий спецназ, да? Я усмехнулся. — Ага, — сказал я. — И что один из них был особенно раздражающим клоуном. Триггер показательно обиделся, приложив ладонь к груди. — Вот так, значит? Я тебя, между прочим, учил, как не умереть сразу, а ты меня клоуном называешь. Неблагодарная ты жопа. Он подошёл ближе и уже тише добавил, так, чтобы это услышал только я: — Дослужи. Слышишь? Не геройствуй, не ищи приключений, не делай вид, что ты обязан что-то доказывать. Семь месяцев — это не вечность. Это просто длинная дорога. И ты её пройдёшь. Я кивнул и сказал так же тихо: — Постараюсь. Триггер вдруг ухмыльнулся, вернувшись к своему привычному мерзавцу. — И если твоя Юки за эти семь месяцев тебя не убьёт на радостях, когда ты приедешь, то считай, тебе повезло дважды, — сказал он и тут же ткнул меня пальцем в плечо, как будто ставил точку. — Всё, иди давай. Пока я не передумал и не решил тебя снова чему-нибудь “полезному” научить. Кэп стоял рядом всё это время и просто наблюдал, не вмешиваясь. Он лишь кивнул, когда я закончил. Барон поднял ладонь, словно резал воздух. — Всё, хватит соплей, — сказал он ровно. — Садись. Я забрался в джип, Нора запрыгнула следом, устроилась так, будто ей тоже было понятно: это конец главы. Барон сел за руль, мотор взревел чуть громче, и лагерь начал отъезжать назад, растворяясь в ночи, пока лица не стали просто силуэтами. Дорога до оазиса тянулась как сон, в котором ты знаешь, что проснёшься в другом месте, но не знаешь — в каком именно. Барон молчал почти всю дорогу, и это молчание было тяжёлым, но не злым. Он будто делал ровно то, что обещал: довёз и отдал. Когда спустя два часа мы подъехали к знакомым огням, я увидел другой джип, стоящий чуть в стороне. Из него вышел человек в форме, уверенный, прямой, как линия на карте. Полковник Харпер. Я автоматически вскинул руку, даже не думая. Он ответил так же коротко и точно. Барон остановил машину, вышел, подошёл к Харперу и сказал ровно, будто читает строку из договора: — Господин полковник, принимайте бойца. Цел и невредим, как договаривались. Спасибо вам за помощь. Харпер кивнул, ничего не выражая лицом, как люди, которые привыкли держать лицо так, чтобы по нему нельзя было читать. Барон сел обратно в джип, бросил на меня короткий взгляд — непонятный, без лишних эмоций, и уехал, оставив нас с Харпером одних в этой полоске света среди ночи. Харпер посмотрел на меня, и его голос прозвучал почти буднично, как будто мы сейчас не завершали целый месяц моей жизни. — Ну что, сынок? Поехали. Будешь дальше служить в своём отряде. Я кивнул, потому что слова застряли где-то глубже, и только Нора тихо выдохнула, будто тоже поняла: теперь всё будет иначе, даже если внешне станет “как раньше”.***
Тот же день. Пять утра. Машина мягко прокатилась по знакомой колее между ангарами и рядами палаток, будто ничего и не случалось, будто месяц жизни не исчез где-то в песке, а просто перетёк в очередную строчку журнала, где всё сухо, ровно и без эмоций. На воротах нас даже толком не задержали: один сонный взгляд, один ленивый кивок, и шлагбаум поднялся так, словно сам рад был поскорее снова заснуть. Полковник вёл уверенно, не торопясь, как человек, которому не надо ни перед кем оправдываться. Он притормозил у казармы третьего сапёрного отряда — моей казармы, моей привычной коробки с запахом пыли, пота и старого дерева, где каждый угол знаком до раздражения и где раздражение, как ни странно, ощущалось почти утешением. Мы остановились, мотор затих, и в этой тишине я на секунду поймал себя на том, что прислушиваюсь не к звукам, а к собственному телу: будто проверяю, всё ли на месте, не оторвали ли где-то по дороге часть меня и не забыли ли её в той ночи, откуда мы выехали. Дверь хлопнула, я выбрался наружу, Нора прыгнула следом и тут же встала рядом, будто понимая, что здесь теперь снова “служба”, а значит никаких лишних движений, никаких игр, никаких эмоций напоказ. И в этот момент из казармы буквально вылетел капитан Велар. Не вышел — именно вылетел, быстрый, собранный, в своей форме и со своим лицом человека, который, даже если не спал, всё равно выглядит так, будто ему уже надоело, что мир вообще существует. Он заметил меня сразу, и на секунду у него мелькнуло что-то такое в глазах, что не укладывалось ни в устав, ни в привычную командирскую холодность. Я по привычке выпрямился, вскинул руку и сказал, как учили: — Господин капитан, разрешите доложить? Велар ответил тем же жестом, но почти тут же махнул ладонью, как будто отмахнулся от лишней формальности, которая внезапно стала неуместной. — Нет в этом нужды, — сказал он и добавил уже тише, будто это предназначалось не для воздуха, а лично для меня: — С возвращением, Краб. Я хотел улыбнуться, но улыбка не пошла, вышло что-то кривое, как будто лицо разучилось делать простые вещи, пока я отсутствовал. Харпер, который тоже вышел и закрыл дверь машины, посмотрел на нас так, словно сверял, всё ли сошлось по ведомости, затем сухо бросил: — Теперь его никто не побеспокоит. Вольно. И пошёл прочь, не оглядываясь. Ни хлопка по плечу, ни “держись”, ни “молодец”. Просто точка в конце предложения, поставленная человеком, который привык ставить точки там, где другим хочется поставить троеточие. Мы с Веларом проводили его взглядом, и когда полковник растворился за углом, капитан наконец шумно выдохнул, как будто только теперь позволил себе расслабиться. — Через час подъём по всей базе, — сказал он, внимательно глядя на моё лицо. — Ты выспаться-то успеешь? Я пожал плечами, стараясь говорить ровно и не показывать, насколько всё внутри устало не телом, а чем-то другим. — Я уже поспал, господин капитан. Так что необходимости нет. Велар нахмурился. Не злостью — скорее тем самым “командирским” недоверием к словам “всё нормально”, когда он видит, что нормально там только то, что солдат ещё стоит на ногах. — Пошли ко мне, — сказал он, не спрашивая и не предлагая. — Хоть чаем напою. И заодно посмотрю на тебя без всей этой суеты. Я кивнул. Нора потрусила рядом, на базе на неё уже давно смотрели как на часть моего снаряжения, только живую и умную, и никто не пытался устраивать цирк. Мы прошли короткий путь до штаба отряда, где было тихо, как бывает только на рассвете: когда люди ещё не успели превратиться в толпу, а база — в шум. В кабинете у Велара всё было так, как я и запомнил: карта на стене, стопки папок, стакан для карандашей, на подоконнике — какая-то мелочь, которую он, видимо, держал “для порядка”, хотя порядок у него и так был в крови. Он поставил чайник, достал две кружки и сел напротив, не спеша, давая мне шанс первым сказать то, что я сам хочу сказать. Я молчал. Велар тоже молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы тишина перестала быть неловкой и стала рабочей. — Я попытался навести справки, — наконец произнёс он и на слове “справки” чуть стиснул зубы, будто оно было противным на вкус. — Куда тебя отправили… и кто это были… Он запнулся прямо на “это были”, словно упёрся в невидимую стену, на которой крупными буквами написали “Дальше не лезь”. Я сделал глоток чая. Чай был горячий, нормальный, из тех, что возвращают землю под ногами лучше любой мотивационной речи. — Я уже понял и без вашей помощи, господин капитан, — сказал я спокойно, но так, чтобы он услышал: не “не хочу”, а “не надо”. — Но я не хочу об этом говорить. Вообще. Я хочу спокойно дослужить своё и вернуться домой. Надеюсь, вы меня понимаете. Велар посмотрел на меня долго, как смотрят не на рядового, а на человека, который слишком рано столкнулся с тем, чего не должно быть в его возрасте. Потом он медленно кивнул. — Понимаю, — сказал он коротко. — И правильно делаешь, что не хочешь разгонять это по базе. Здесь у стен тоже уши, а у некоторых ушей ещё и длинные языки. Он сделал паузу, затем, будто пытаясь найти хоть какую-то светлую сторону в ситуации, произнёс: — Ну теперь, по крайней мере, тебе не придётся на постоянке под пули лезть. Я чуть поморщился и покачал головой. — Я и так под пулями не был, — ответил я честно, не бравадой и не попыткой кого-то впечатлить. — Меня… берегли. Слишком уж активно берегли, если уж на то пошло. Велар криво усмехнулся, и в этой усмешке было больше усталости, чем юмора. — Ну, хоть что-то, — сказал он и тут же, словно спохватившись, вернул себе привычный тон человека, который отвечает за жизнь и порядок: — Ладно, допивай свой чай. Потом пойдёшь, приведёшь себя в порядок и хотя бы час полежишь, даже если “не надо”. Через час будет подъём, и если ты появишься на построении с лицом покойника, мне придётся объяснять, почему мой сапёр выглядит так, будто его закопали и забыли откопать. Он посмотрел на Нору, которая лежала у двери, тихо и спокойно, как всегда, и добавил уже мягче: — Нору покормить не забудь. И запомни одну вещь, Краб: я не буду задавать лишних вопросов, но если тебе станет совсем плохо, ты придёшь сюда. Не к полковнику, не к штабным, не к тем, кто любит бумажки. А ко мне. Понял? Я кивнул, и на этот раз кивок получился не по уставу, а по-человечески. — Понял, господин капитан. Велар поднял кружку, словно ставил точку в разговоре, который лучше не продолжать. — Тогда всё. Добро пожаловать обратно в нормальную ненормальность.***
С этого момента мы все вели себя так, будто ничего не произошло… ну, почти. База жила по расписанию, как и жила раньше: утренний подъём, построение, рутина, матерки по мелочам, вечный песок везде, где ему не место, и ощущение, что день похож на день так, будто кто-то включил одну и ту же плёнку по кругу. Только у меня внутри что-то было смещено, как кость после неправильного срастания: внешне — ходишь, улыбаешься, отвечаешь по уставу, а внутри — помнишь слишком много лишнего, и от этого любое “ну как там?” звучит не дружески, а как рука, которая лезет туда, куда ей не давали разрешения. Рован и Тарвин, конечно, не могли успокоиться. Они наседали не злобно, не из подлянки, а по-человечески — потому что месяц назад я им сам, идиот, пообещал, что расскажу по возвращении, и они это запомнили, как люди, которые держатся за слова, потому что в пустыне, кроме слов, иногда и держаться не за что. — Ну что там по итогу, философ? — Рован ловил меня в проходе между койками, заграждая дорогу так, будто это контрольный пункт и без пароля дальше не пройти. — Что тебе за задание такое интересное дали, что оно аж на целый месяц растянулось? — Мы думали, ты всё, с концами пропал, — подхватывал Тарвин, и в его голосе проскальзывало то самое неприятное, полузлое беспокойство, которое бывает, когда человек переживал, но теперь хочет выглядеть так, будто переживать ему было “не по статусу”. — Помнишь ведь наш вечерний диалог в казарме? Ты же сам сказал: “Вернусь — расскажу”. А потом тебя Харпер увёз, и всё, тишина. Я пытался отшутиться сначала, как обычно. Сказать что-нибудь легкомысленное, чтобы они отстали и забыли. Но у меня это выходило криво, и они это чувствовали, потому что они не идиоты. — Ребят, давайте без этого, — говорил я, поднимая ладони, как будто сдаюсь, хотя на самом деле отступал. — Я сам хотел бы рассказать, но это… не моя история. Мне сказали молчать. — Да ладно тебе, — Рован прищуривался, — какой “молчать”? Мы что, штабные? Мы что, проверяющие? Мы что, Харпер? — Именно потому, что вы не Харпер, — отвечал я и чувствовал, как у меня в горле встаёт сухой ком. — Поэтому и не надо. Чем меньше знаете, тем крепче спите. Я серьёзно. Тарвин морщился, будто его обидели. — Ты понимаешь, как это выглядит? — говорил он. — Ты уехал и пропал. Ни слуха, ни духа. Мы тут по базе бегали, пытались хоть что-то узнать. А ты вернулся и такой: “не хочу говорить”. Я держал паузу, потому что если бы я заговорил сразу, я бы либо сорвался, либо сказал лишнее. А лишнего говорить было нельзя. Не потому что кто-то мне угрожал, а потому что я уже сам решил: это останется там, где и произошло — в песке. — Я понимаю, — сказал я наконец. — Правда понимаю. Но я вам сейчас не ради принципа “играю в секретность”, а потому что так будет лучше. И мне, и вам. Рован ещё что-то пробормотал себе под нос, но отступил. Тарвин недовольно махнул рукой, как будто я испортил ему вечер, и они оба сделали вид, что им “всё равно”, хотя было видно, что им не всё равно. Карден, со своим шрамом на брови и вечной кислой рожей, вообще не докапывался. Он смотрел на меня так, будто я ему лишняя головная боль, которую уже однажды увезли и, к его несчастью, привезли обратно. И в этом, как ни странно, была хорошая новость и для него, и для меня: он больше не был моим нянькой. В самом начале он таскал меня за собой, рычал, контролировал каждый шаг и разговаривал со мной так, будто я виноват в том, что родился. Теперь же он явно был едва ли не на седьмом небе от счастья, когда меня увозили, и к моему возвращению отнёсся прохладно, словно я вернулся из отпуска, который он не одобрял. Мне было плевать. Я не хотел ни дружбы с ним, ни мира, ни объяснений. Я хотел только одного: дослужить оставшееся время без сюрпризов и уехать домой так, будто этот месяц был дурным сном, о котором лучше не рассказывать вслух. И ещё я хотел позвонить. Потому что даже если я научился держать лицо, я прекрасно понимал: для мамы, для Юки и для Леона я не “держал лицо”. Я исчез. И исчез не на день, не на неделю, а на целый чёртов месяц, как будто вычеркнул их из своей жизни одним молчанием. Я поймал момент, когда Велар был свободен, и попросил прямо. — Господин капитан, — сказал я, — Разрешите воспользоваться телефоном? Мне надо позвонить домой. Велар прищурился, посмотрел на меня так, будто оценивал, насколько я сейчас “в адеквате”, и вдруг проворчал, не скрывая раздражения: — Вот тут ты вовремя напомнил. Мне уже заебали названивать три одинаковых номера, я их даже в чёрный список добавил, потому что они в день по десять раз долбят, как будто я им должен. Ты что, решил всей своей родне сказать, что мой номер — горячая линия? Я невольно выдохнул смешок, хотя внутри было не смешно. — Это… не я, — сказал я честно. — Но, судя по всему, это ко мне. — Ещё бы, — буркнул Велар и достал телефон. — На, только быстро. И без драматургии, понял? У меня через час весь штаб на ушах будет. Я кивнул так быстро, будто боялся, что он передумает. Первый звонок — маме. Когда она подняла трубку, я услышал не “привет”, не “как ты”, а такой вздох, будто она держала его месяц и только сейчас позволила себе выдохнуть. — Где ты был?! — её голос сорвался сразу, без разогрева, без вступления. — Ты… ты понимаешь вообще, что я думала?! Я… Дальше пошло всё подряд: слёзы, злость, ругань, вопросы, которые не складывались в предложение, потому что она говорила не словами, а страхом, который наконец нашёл выход. Я стоял, глядя в стену, и чувствовал себя последним человеком. — Мам, мама, прости меня, блин, — сказал я, стараясь говорить мягко, ровно, без паники, чтобы она зацепилась за мой голос и вытянула себя из этого состояния. — Я правда не мог тебя поставить в известность. Меня выдернули на секретное задание и запретили связь, просто поставили перед фактом и увезли. Я сам охренел. Я даже не успел предупредить. Но я в порядке, я живой, я на базе, я продолжаю служить дальше. Она всхлипнула так, будто снова хотела разрыдаться. — Почему… почему нельзя было сказать хоть одно слово? Или отправить смску?! — Нельзя мне было, — повторил я, и в этом “нельзя” было всё: и тупая система, и чьи-то решения, и моя собственная беспомощность. — Давай так: я буду звонить, как только будет возможность, хорошо? Ты только… не накручивай себя. Я знаю, легче сказать, чем сделать. Но я правда в порядке. — Ты хоть ешь там? — спросила она вдруг, как будто цеплялась за что-то бытовое, что можно контролировать. — Ем, — соврал я без малейшего сожаления, потому что ей сейчас нужна была не правда про мой рацион, а ощущение, что её сын живёт нормальной жизнью. — И сплю тоже. — Ты дурак, — сказала она с той нежностью, которая приходит после истерики. — Ты… просто дурак. Но слава Богу. — Я тоже рад, мам, — сказал я тихо. — Я позвоню ещё, обещаю. Второй звонок — Юки. Там было… хуже. Не по крику, а по тону. Она подняла трубку, и я услышал не радость и не слёзы, а сдержанную, ледяную тишину, как будто она уже смирилась, уже похоронила меня внутри себя, и теперь просто проверяет, не врут ли ей уши. — Привет, — сказала она. И от этого “привет” у меня внутри что-то провалилось. — Юки… — начал я, и дальше слова пошли сами, потому что если я сейчас не скажу всё как есть, я потеряю её окончательно. — Прости меня. Прости, что не смог тебя предупредить. Меня поставили перед фактом. Увезли в глухомань на месяц, запретили любые звонки и сообщения. Это не оправдание, я знаю, но это правда. Я не исчез, потому что мне “плевать”. Я исчез, потому что мне не дали выбора. — Я думала, ты меня бросил, — сказала она так спокойно, что это звучало страшнее любого крика. — Я думала, ты просто… решил, что проще исчезнуть, чем объяснить. — Я бы так не сделал, — сказал я быстро, почти зло, потому что это обвинение било в самое больное. — Я не такой. И ты это знаешь. Тишина. Потом я услышал её выдох, и в этом выдохе было всё: и обида, и облегчение, и усталость. — Ты живой? — спросила она. — Живой, — ответил я. — И по-прежнему тебя люблю, если ты не в курсе. И вот тут — наконец — я услышал её смех. Тот самый, звонкий, чуть озорной, будто она сама себя поймала на том, что снова хочет жить, а не ждать плохих новостей. — Дурак, — сказала она. — Ты хоть понимаешь, что я тут… месяц была как на иголках? — Понимаю, — сказал я. — И мне от этого тошно. Юки, я… я правда не хотел. Она помолчала, затем сказала уже привычным тоном, как будто возвращалась в себя: — Ладно. Дослуживай, ведь тебе осталось семь месяцев? Значит, дослуживай так, чтобы я потом могла тебя ругать лично, а не мысленно. — Договорились, — выдохнул я, и напряжение наконец чуть отпустило. — Я буду звонить, как смогу. — И не пропадай, мой Дзен-монах, — сказала она, и от этих слов у меня защипало в глазах так, что я отвернулся, чтобы никто не видел. Третий звонок — Леону. Он поднял трубку и сразу, без приветствия, выдал: — Твою мать, философ, ты куда запропал?! Я даже улыбнулся, потому что в его злости было что-то родное, простое, понятное. Леон злился так, как злятся друзья: потому что им не всё равно. — Живой я, — сказал я. — И на месте, не кипятись. — Я, блять, все связи поднял, — продолжал он, не слушая. — Меня везде послали, я… — Леон, — перебил я его, и голос у меня стал жёстче, чем я хотел. — Хватит. Я понимаю, что ты пытался меня вытащить. Я понимаю, что ты переживал. Но мне уже надоело бороться с тем, что не сдвинуть. Давай просто переживём оставшееся время. Я дослужу, вернусь, и тогда будем разбираться уже по-человечески, а не по телефону и не через чужие кабинеты. Он замолчал, и я услышал, как он выдохнул. — Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Главное — ты живой. С остальным потом разберёмся. — Вот именно, — ответил я. — Потом. Не сейчас. Когда я вернул телефон Велару, он посмотрел на меня и буркнул, будто это его не касается, но всё равно спросил: — Нормально всё? — Ага, — ответил я. — Вроде получилось разрулить. — Ну и хорошо, — сказал он. — А теперь иди и делай вид, что ты обычный сапёр, а не главный герой чьего-то дурного сценария. Я сделал именно так. Задания по разминированию снова стали рутиной — той самой, которую раньше я считал адом, а теперь воспринимал почти как отдых. Минное поле, растяжка, проверка, протяжка, обезвреживание, отметка, доклад. Без мистики, без “контрактов”, без чужих голосов по ночам и без ощущения, что ты играешь роль в спектакле, который написали не для тебя. И где-то внутри меня было тихое, упрямое решение: я дослужу эти оставшиеся семь месяцев так, чтобы действительно вернуться домой. К маме. К Юки. К Леону. К университету. К своей философии.***
Полгода спустя. До дембеля оставался месяц, и это ощущалось странно: как будто ты уже почти видишь берег, уже почти чувствуешь под ногами твёрдую землю, но всё ещё плывёшь и не имеешь права расслабиться, потому что вода любит подставлять подножку именно тем, кто думает, что “ну всё, осталось немного”. Мы ехали на очередное разминирование в составе колонны, в привычной тягучей тряске, когда броня гудит, ремни впиваются в плечи, а пыль забивается под воротник так уверенно, будто у неё тоже есть приказ. Нора лежала у моих ног и дремала, но дремала по-собачьи — одним ухом в сон, другим в мир. Я уже давно перестал удивляться этой её способности: при любом резком звуке она мгновенно собиралась в комок пружины, а если всё было спокойно — снова “отключалась”, экономя силы. На таких задачах это было даже важнее, чем дисциплина у некоторых людей: собака не врёт себе и не делает вид, что ей не страшно или не тревожно, она просто работает. Рядом, чуть поодаль, устроился Рован со своим Бакстером. У Рована был тот самый взгляд человека, который за полгода здесь успел повзрослеть на несколько лет вперёд: без позы, без бравады, с аккуратной внимательностью, которая появляется не от книжек и не от учебки, а от того, что ты пару раз видел, как ошибка превращается в похоронку. Тарвин сидел напротив, притягивая к себе автомат так, будто это не железка, а поручень в автобусе, который может удержать на повороте. Мы все теперь держались иначе, чем в первые месяцы, даже разговаривали иначе: меньше лишних слов, меньше театра, больше коротких уточнений, потому что жизнь здесь быстро объясняла, сколько стоит пустая болтовня. Кардена уже не было — три месяца назад он улетел домой, и я помнил тот день ясно: он ушёл без лишних прощаний, как всегда, ворча, будто его силой выталкивают в рай, но всё равно было заметно, что внутри он рад. Тогда я поймал себя на мысль, что завидую ему так, как завидуют тихо, почти стыдливо, потому что зависть здесь — роскошь, которой лучше не злоупотреблять: она разъедает. Но теперь оставался месяц, и я всё чаще думал не о том, кто уже улетел, а о том, что будет со мной, когда этот срок закончится. С нами ехали те, кто оставался на сверхсрочной, и новое “мясо”, как мы между собой называли пополнение — не со злостью, не с презрением, а с той тяжёлой прямотой, с какой называют вещи своими именами, когда времени на дипломатичность нет. Им предстояло учиться тому, чему в учебке не учат, потому что учебка не даёт запаха реального двора, где растяжка может быть закреплена на чём угодно, не даёт ощущения подъезда, где “ничего не происходит”, пока не щёлкнет тонкая проволока. И вот это, как ни странно, больше всего давило на плечи: круговорот ответственности, где знания передаются из поколения в поколение, и где цена за “не передал” — не выговор, а чей-то крик и чья-то кровь. Когда мы прибыли в город, колонна выдохнула, замедлилась и остановилась в месте, которое в любой другой жизни могло бы выглядеть почти мирно: улицы, дома, какие-то вывески, проводка на столбах, мусор у бордюров. Только мирным это, конечно, не было. Мы выгрузились быстро, без суеты, потому что суета здесь всегда пахнет бедой. Собаки спрыгнули на землю, сразу потянули носом воздух, а у меня в голове автоматически разложилось привычное: сектор обзора, возможные места закладки, то, как солнце ложится на асфальт, и где в тени могут быть такие “сюрпризы”, о которые потом спотыкается целый квартал. Капитан Велар стоял у ведущего БТРа, и по тому, как он держался, было ясно: он в своей стихии. Не потому что ему нравилось рисковать людьми, а потому что он умел превращать хаос в план, а план — в выполнение. Он дождался, пока все соберутся, и заговорил ровно, не повышая голос, но так, что слышали даже те, кто пытался выглядеть расслабленным. — Наша задача на сегодня, — объяснял он, показывая на схему. — расчистить несколько городских квадратов. Обезвреженные зоны помечаем и связь держим на постоянке.. Если что-то кажется странным — значит, оно и есть странное. Пока он говорил, я поймал взгляд Рована, и мы без слов поняли друг друга: “мясу” сейчас надо не только слушать, но и видеть, как мы реагируем на каждую мелочь. Тарвин тихо выдохнул, будто заранее готовился к длинному дню. Велар распределил квадраты, и мне с Норой достался район пригорода — тот самый тип территории, где вроде бы “попроще”, потому что меньше плотной застройки, но по факту коварнее, потому что там любят прятать всё, что угодно, а подходы шире, обзор хуже, и откуда может вылезти проблема — неизвестно. В придачу ко мне приставили новичка по фамилии Гриффен — худощавого, напряжённого, с глазами, которые всё время бегали, будто он пытался запомнить мир на случай, если мир через минуту исчезнет. И ещё дали прикрытие — пулемётчика из пехотного отделения, парня по кличке Роуг. С Роугом мы были знакомы уже пару месяцев, и он был из тех, кто не строит из себя героя, но в нужный момент становится стеной: не разговорчивый, не истеричный, с нормальными руками и холодной головой. И вот тогда я заметил то, что всегда выбивает из колеи даже опытного — гражданские. Они ходили по улицам так, будто ничего не происходит. Кто-то нёс пакеты, кто-то тащил ребёнка за руку, кто-то просто шёл с таким видом, будто у него на сегодня дела важнее любой войны. И в этом было что-то настолько неправильное, что я не выдержал и спросил — не из дерзости, а потому что логика во мне всё ещё пыталась спорить с абсурдом. — Господин капитан, — сказал я, показывая подбородком в сторону улицы, — а какого чёрта гражданские ходят по не зачищенной от мин территории? Велар даже не повернулся полностью, только бросил на меня взгляд, в котором было раздражение человека, который уже тысячу раз видел эту картину и устал объяснять то, что не объясняется. — Если они такие бессмертные, — огрызнулся он, — то это уже на их совести. Нам поставили задачу, мы её выполняем. Всё, за работу. Он хлопнул ладонью по борту БТРа, как ставят точку в разговоре, и наш отряд начал расходиться по своим направлениям. Я шёл медленно, специально медленно, чтобы у Гриффена в голове успевала укладываться не картинка “сапёр колдует над землёй”, а последовательность, в которой каждая мелочь имеет смысл, потому что если ты перепутаешь мелочь с ерундой, потом будет поздно спорить с последствиями. Он держался рядом, чуть сутулясь под своим снаряжением, и молча кивал гривой волос из-под каски, как школьник, которому стыдно признаться, что он боится не только мины, но и собственной неуклюжести. Я показывал ему всё так, как показывал бы себе самому, если бы мог вернуться назад: как идти по двору, где любая железка может оказаться частью растяжки; как читать землю глазами, потому что миноискатель — это не магия, а всего лишь инструмент; как не спешить, даже если рядом кто-то сопит и торопит, потому что мина не обижается на твою скорость, она просто выполняет свою работу. — Смотри, — говорил я, приседая рядом с Норой, которая уже нюхала край клумбы так сосредоточенно, будто там спрятали весь смысл жизни. — Она не “чует мины”, как любят рассказывать сказочники, она чует человеческий след, металл, масло, всё вместе. Если она зацепилась носом, значит, здесь кто-то копался, и дальше уже наша задача — понять, что именно он оставил. Гриффен кивнул и спросил так тихо, будто боялся потревожить воздух: — А если… если это просто мусор? — Тогда ты достанешь мусор, а не похоронку, — ответил я, и он снова кивнул, уже быстрее. Первая мина пошла во дворе одного жилого участка, за покосившимся забором, где на верёвке висели детские штаны, будто кто-то специально оставил их как издевательский знак: “вот тут живут люди, а ты всё равно копаешься в земле, потому что кто-то очень умный решил, что дети должны жить поверх взрывчатки”. Нора уткнулась мордой в землю, коротко рыкнула, и я увидел её хвост — не виляет, значит, что-то есть. — Нашла, да? — тихо спросил я, и она фыркнула, словно отвечая “а ты сомневался?” Я поднял руку, чтобы Гриффен остановился. — Стой здесь и не дыши мне в затылок. Смотри и запоминай. Дальше всё было привычно: щуп, кисточка, аккуратное снятие верхнего слоя, чтобы не дернуть что-нибудь лишнее, потом — проверка корпуса, проверка взрывателя. Ничего героического, просто тупая, осторожная работа, от которой потеют ладони, а сердце, как назло, работает громче обычного. Когда я деактивировал механизм и вытащил заряд, Гриффен выдохнул, будто до этого держал воздух в лёгких из принципа. — Понял? — спросил я. — Да… вроде, — сказал он и тут же добавил: — А вот… вот это… если бы… проволока… Я кивнул, и мы пошли дальше, потому что в таких местах “вроде” не считается, и если он не спросит сейчас, он спросит уже слишком поздно. Следующая, потом ещё одна, и ещё. Нора работала ровно, без истерики, я работал ровно, без лишних движений, а Гриффен рядом становился всё тише и внимательнее, будто каждое обезвреживание прибивало к нему маленький гвоздик ответственности. На десятой, может, на одиннадцатой, он вдруг остановился, переминаясь с ноги на ногу, и выдавил, не поднимая на меня глаз: — Краб… разреши отойти… в туалет… по большому. Я посмотрел на него, на его честное страдание, и только вздохнул так, как вздыхает человек, который уже понял, что жизнь любит подбрасывать испытания не только из металла и тротила. — Вот засранец… — пробормотал я, больше себе, чем ему, и махнул рукой. — Роуг, прикрой этого засранца, пожалуйста, а я тут сам пока справлюсь. Роуг нахмурился и бросил взгляд по двору, оценивая углы, окна, проходы между домами. — Ты уверен? — Уверен, — ответил я, стараясь говорить спокойно, хотя внутренне мне хотелось влепить Гриффену подзатыльник чисто воспитательно. — Только не тяните с этим походом. Если он сейчас обосрётся, я его тогда в том огороде закопаю, чтобы он не позорил инженерные войска. Только рации держите наготове. — Принял, — буркнул Роуг и, толкнув Гриффена плечом, повёл его за угол, туда, где хоть какая-то тень и где не было видно двора. Я остался один с Норой. Тишина во дворе была не настоящей, а такой, которая держится на тонкой нитке, пока её не рвёт чей-то голос или случайный звук. Я вернулся к работе, добил ещё одну мину, аккуратно отключил, положил обезвреженное в сторону, чтобы потом собрать всё и передать как положено. Нора крутилась рядом, следила, чтобы никто не подошёл слишком близко, а когда я закончил, я машинально погладил её по голове, как делал сотни раз. — Молодец, — сказал я тихо. — Хорошая девочка. И именно в этот момент я услышал голоса позади. Сначала они были просто шумом, как если бы кто-то спорил где-то на соседней улице, но через пару секунд этот шум стал плотнее, ближе, и я понял по интонациям, что это не разговор о погоде и не рынок. Я обернулся и увидел толпу — человек десять, может двенадцать, мужчины разного возраста, пара женщин на краю, и у многих в руках были палки, куски арматуры, какие-то биты, будто они заранее шли не “поговорить”, а сделать что-то, после чего совесть можно будет объяснять громкостью собственного крика. Первые камушки полетели почти сразу. Сначала маленькие, пробные, как проверка реакции: попадёт — не попадёт, испугается — не испугается. Один ударил по бронежилету, другой чиркнул по каске, третий попал в землю рядом с ботинком. Они орали на своём языке, и я выхватывал знакомые куски: “дети”, “дом”, “авиабомбы” — слово, которое я понял отчётливо, потому что оно и в их речи звучало почти так же, как в нашей, и от этого стало только мерзее. Я не был идиотом, чтобы не понимать: для них мы — часть беды, даже если мы сегодня разминируем их двор, потому что вчера кто-то бомбил их квартал, и для них это всё один большой ком в форме, оружии и чужом языке. Нора напряглась и зарычала так низко, что у меня внутри щёлкнуло: сейчас будет плохо. Я поднял рацию и нажал кнопку. — Роуг, быстро дуй сюда, мне нужна помощь. В ответ — треск, как будто кто-то тёр наждаком по металлу, и тишина. Я нажал снова, стиснув зубы. — Роуг? Гриффен? Заканчивайте свой этот ебучий акт дефекации и пиздуйте сюда, ко мне тут толпа подошла! Опять треск, опять пустота, и от этого стало ещё холоднее, потому что когда у тебя в руках автомат, но нет связи, и перед тобой люди с палками, ты вдруг понимаешь, насколько тонкая грань между “миротворец” и “мишень”. Толпа подступала, уже не бросая камушки по одному, а как будто в ритме, и один из них, самый громкий, тот, что стоял чуть впереди, выкрикнул что-то, и я вдруг понял смысл даже без слов: “нас много, а он один, всех не перестреляет”. Он сказал это уверенно, как приговор. Я положил ладонь на автомат, снял с предохранителя и передёрнул затвор. Не потому что собирался стрелять в людей, а потому что хотел, чтобы они увидели звук, услышали металл, почувствовали, что я не просто стою и терплю. Я знал правила, я знал, что оружие против гражданских — это потом такая бумажная смерть, которая догонит тебя быстрее любой мины. Но я также знал другое: если они сейчас меня завалят и заберут автомат, то это уже будет не “бумажная” проблема, а очень реальная. Они пошли. Сразу. И без паузы. Первый удар палкой пришёлся по плечу, второй — по ребрам, и я понял, что “отпихиваться” — это фантазия, когда против тебя толпа. Я попытался ударить кулаком ближнего, но меня схватили за рукава, за ремни, потянули вниз, и земля резко оказалась ближе, чем хотелось. Я рухнул на бок, автомат дёрнулся на ремне, кто-то вцепился в него, пытаясь вырвать, и я вцепился в ремень, как в последнюю нитку безопасности, потому что если они снимут оружие с меня, то дальше они сделают со мной всё, что захотят. Нора рванула. Она не думала, она просто сделала то, для чего её учили, и бросилась на того самого громкого, который кричал впереди. Я увидел, как её зубы вцепились ему в руку, как он заорал и замахнулся битой. Первый удар пришёлся ей по боку. Она взвизгнула, но не отпустила. Он ударил ещё раз. И ещё. Я увидел это как в замедленной съёмке, и у меня внутри что-то оборвалось. — НЕТ! НОРА!!! — заорал я так, что горло обожгло. Я рванулся, пытаясь подняться, оттолкнуть тех, кто меня держал, но меня снова приложили в лицо, кто-то ударил в ухо, и мир на секунду стал белым. Я всё равно вцепился в автомат, подтянул его к себе, поднял ствол вверх, потому что у меня в голове билось одно: не убивать, не убивать, не убивать, просто разогнать. Я нажал на спуск. Очередь ушла в небо, и звук был такой, что даже толпа на секунду замерла. — Вон пошли, — прохрипел я, снова поднимаясь, шатаясь, как пьяный, но не падая. Я нажал ещё раз, снова вверх, снова туда, где никого нет, и крик сорвался почти на хрип. — ПОШЛИ ВОН, ТВАРИ! Этого оказалось достаточно. Они не были готовы к тому, что “один” всё-таки будет стрелять, пусть даже в воздух. Они шарахнулись, кто-то уронил палку, кто-то потащил назад того, кому Нора разодрала руку, и через секунды двор опустел так же быстро, как наполнился. Разбежались, как крысы, оставив после себя только дыхание, пыль и глухую дрожь в моих руках. Я стоял ещё пару секунд, не понимая, почему мир вдруг стал таким тихим, а потом колени сами подломились. Нора лежала рядом. Она была тёплой. Это было самое страшное — эта дурацкая, обманчивая теплота, будто организм ещё не понял, что уже всё. Я опустился на колени, грязными пальцами гладил её по шерсти, по голове, по шее, как будто мог погладить обратно её дыхание, и шептал, даже не осознавая, что говорю вслух: — Прости… прости меня… Она не дышала. Я почувствовал, как к горлу поднимается что-то тяжёлое, и в этот момент со стороны угла раздались шаги, бег, и голоса. — Кто стрелял?! — рявкнул Роуг, вылетая во двор с перекошенным лицом. — Что за… Гриффен, бледный, как мел, стоял рядом и смотрел то на меня, то на пустой проход, будто пытался понять, в какой момент мир решил свернуть не туда. Я поднялся медленно, и мне даже показалось, что я сейчас разорвусь от того, что не могу ничего сделать ни с Норой, ни с тем, что произошло. Я подошёл к Роугу и ударил его в челюсть. Удар вышел не красивым, не киношным, а злым, грязным, изнутри, откуда вырывается только одно — “почему”. Роуг отшатнулся и тут же рявкнул: — Какого хуя, Краб?! Я шагнул к нему, дрожа от ярости так, что едва держал равновесие. — ВОТ ИМЕННО, КАКОГО ХУЯ, РОУГ?! КАКОГО ХУЯ ВЫ НА СВЯЗИ НЕ БЫЛИ?! Гриффен хлопал глазами, как ребёнок, который внезапно увидел, что взрослые тоже ломаются. Он судорожно полез к своей рации, щёлкнул кнопкой, потряс её, как будто она могла ожить от тряски, и лицо его стало ещё белее. Аккумулятор был мёртвый. Он забыл заменить его. Я не думал. Я просто развернулся и ударил Гриффена в челюсть за компанию, потому что в тот момент мне казалось, что если я сейчас не выплесну это, то лопну. Ошарашенный Гриффен сел на землю, держась за лицо. Роуг выругался, наконец додумался проверить свою рацию, и я увидел, как он резко замер, щёлкнул по настройке и скривился. — Твою… — процедил он. — Частота сбилась. Я, похоже, её в беге случайно переключил. Он выдохнул, и уже другим тоном, без всякой бравады, быстро перенастроил канал и нажал передачу. — База, это вторая группа, — сказал он чётко, так, чтобы не было ни двусмысленности, ни попытки спрятать проблему. — У нас нападение гражданских на сапёра в секторе пригородного квадрата. Сапёр избит, собака убита. Нужны медики и подкрепление, есть риск повторного контакта. В рации сперва трескнуло, и голос Велара, который ещё секунду назад мог бы шутить, теперь был жёсткий, как сталь. — Принято. Оставайтесь на месте, — отрезал он. — Не допускайте дальнейшего контакта с гражданскими, оружие применять только по прямой угрозе жизни. Я выдвигаюсь с медиками и группой усиления, держите периметр и докладывайте каждые две минуты. Когда Велар пришёл, двор будто стал теснее, хотя людей стало больше и, казалось бы, воздух должен был раздвинуться, но вышло наоборот: шаги пехоты, тяжёлое бряцание их снаряжения, короткие команды вполголоса и резкий запах аптечки — всё это сдавило пространство вокруг так, словно кто-то накинул на улицу невидимую стяжку и затянул её до хруста. Я сидел на низкой скамейке у стены, на которой ещё висела какая-то рваная занавеска, как будто хозяева двора в последний момент пытались закрыть от мира свою беду, и смотрел вникуда так упорно, будто если смотреть достаточно долго, то реальность устыдится и отмотает назад последние пять минут. Руки у меня были липкие от пота и пыли, пальцы подрагивали, но я держал их на коленях, чтобы никто не видел, насколько меня колбасит изнутри, потому что рядом лежала Нора, и всё остальное вдруг стало вторичным и бессмысленным. Один из медиков опустился возле Норы, аккуратно, без лишней суеты, так, как берутся за работу люди, которые видели слишком многое, чтобы делать из этого театр. Он проверил дыхание, пощупал грудную клетку, провёл рукой по шее, задержался на боку, где пришёлся удар, и я поймал себя на том, что жду чуда как идиот, хотя мозг уже давно всё понял. Медик поднял голову и молча покачал ею в сторону Велара. Не резко, не драматично, просто коротко — как ставят точку. Велар смотрел на это секунду, потом перевёл взгляд на меня, и в его лице, обычно собранном и жёстком, проскользнуло что-то человеческое, почти усталое, будто он сам на мгновение вспомнил, что мы тут не роботы и не номера в отчётах. — Кто это сделал, Краб? — спросил он тихо, но так, что вопрос прозвучал тяжелее любой ругани. Я сглотнул, потому что горло вдруг стало сухим, и ответил ровно, насколько смог. — Толпа местных, господин капитан. Человек десять, может больше, с битами и палками. Они… — я запнулся, подбирая слова, потому что злость и бессилие мешались в одну кашу, — они орали про детей, про дома, про бомбёжки, будто это мы им всё это устроили. Обвиняли нас в том, что мы убиваем их детей и вообще в войне, хотя мы… мы даже не воюем. Мы в земле копаемся. Мы, блять, делаем всё для того, чтобы они на воздух не взлетели. Велар выругался так, что у ближайшего пехотинца дёрнулся угол рта, но он тут же сделал вид, что смотрит в другую сторону. — Вот же гондоны штопаные, — процедил Велар и, помолчав, добавил уже другим тоном, не злым, а сухим и выверенным, будто он сам себе напоминал правила. — Ты, к сожалению, действовал правильно. Не стрелял по гражданским — значит, не дал никому повода устроить нам здесь праздник с камерами и заголовками. Нам как миротворцам запрещено применять силу против мирных, даже если эти мирные тебя готовы забить до смерти. Роуг стоял рядом, потирая челюсть, и выглядел так, будто ему сейчас снова хочется кого-нибудь ударить, только уже не по ошибке и не от паники, а из принципа. — Хуёвый закон, — сказал он, не пряча раздражения. Велар кивнул, и в этом кивке не было спора — только признание того, что жизнь устроена криво, а исправлять её твоими руками никто не позволит. — Да, хуёвый, — согласился он. — Но мы ничего с ним не сделаем. Начнёшь палить по толпе — и завтра будет международный скандал, где миротворцы убивают мирных жителей. Звучит красиво, не так ли? Прямо песня для тех, кто любит простые заголовки и сложные последствия. Несколько человек вокруг молча кивнули, кто-то сплюнул в сторону, но ничего не сказал, потому что спорить тут было не с кем: закон не стоял напротив, закон не держал палку, закон не бил битой по собаке, закон просто существовал как холодная бумага, под которую потом подводят живых людей. Медик тем временем переключился на меня. Он работал быстро и уверенно: прощупал рёбра, проверил плечи, заставил повернуть голову, посветил фонариком в глаза, посмотрел зрачки, и я чувствовал себя манекеном, которого разбирают на предмет “сломалось или ещё походит”. — Переломов на данный момент не обнаружено, — сказал он, отмечая что-то у себя в блокноте, и его голос звучал буднично, как прогноз погоды. — Ушибы, ссадины, синяки. Но я бы рекомендовал обратиться в госпиталь, сделать рентген, особенно грудную клетку и шею. Такие вещи иногда проявляются не сразу, а потом ты проснёшься и поймёшь, что повернуть голову — это отдельный вид пытки. Я слушал его, кивал, но слова проходили мимо, потому что я видел только одно место во дворе, где лежала Нора, и всё остальное для меня на секунду перестало быть “службой”, “задачей” и “порядком”, превратившись в тупую, голую, нечестную потерю. Я поднял глаза на Велара и спросил единственное, что мне сейчас было важно, потому что всё остальное могло подождать, даже боль. — Похоронить Нору можно? Велар посмотрел на неё, и в его взгляде появилась та самая нотка грусти, которую он обычно прятал глубже, потому что капитанам не положено расползаться чувствами при личном составе. Я знал, откуда это у него: он сам когда-то привёз в отряд первых собак для сапёров, и именно с его подачи Рован получил Бакстера, а я — Нору, и тогда это казалось не роскошью и не прихотью, а просто ещё одним инструментом выживания, только живым, тёплым и верным. — Можно, — сказал Велар тихо и кивнул так, будто этим кивком обещал мне хотя бы минимальную справедливость. — Но сейчас ты отдыхаешь. Работу за тебя продолжат другие, понял? Я снова кивнул, потому что спорить не было сил, и даже если бы были, то на что спорить — на право снова копаться в земле с пустым поводком внутри? Один из пехотинцев подошёл к Норе, достал покрывало, накрыл её аккуратно, без лишних движений, как накрывают не “собаку”, а своего, и подхватил на руки так бережно, будто она могла проснуться от резкого толчка. Он понёс её к колонне БТРов, и я смотрел ему вслед до последнего, пока покрывало не растворилось в тени техники, а вместе с ним не исчезла последняя видимая часть того, что у меня было самым надёжным в этой проклятой службе.***
Пять дней спустя. Я всё ещё валялся в госпитале, хотя по большому счёту “валялся” звучало слишком гордо для человека, у которого нашли трещину в ребре, лёгкое сотрясение и полный набор ушибов, будто меня не толпа избивала, а грузовик переехал и потом, на всякий случай, сдал назад. Палата была из тех, где время липнет к стенам: белёная краска, запах антисептика, который въедается в нос так, что потом ещё сутки чувствуешь его даже в воде, и тишина, нарушаемая только шагами санитаров и редкими кашлями за перегородкой. Я лежал, смотрел в потолок и пытался делать вид, что мне, конечно, очень полезно “наблюдаться”, хотя на самом деле всё это выглядело как официальное “посиди, подумай, почему у тебя жизнь вечно идёт наперекосяк”. Похороны Норы организовали в тот же день, когда всё случилось, только уже после того, как отряд добил задачу и вернулся на базу. Всё было по-честному и без цирка: аккуратная яма, покрывало, короткие слова без пафоса, и та самая тишина, в которой люди обычно впервые понимают, что шутки заканчиваются. С ней прощались как с равной — без снисхождения и без “ну это же собака”, потому что каждый из нас прекрасно знал, что она делала и сколько раз вытаскивала людей из того, что могло стать для них последним шагом. Рован и Тарвин тогда плакали, не пряча лица, и это было даже не про слабость, а про то, что у них внутри что-то оборвалось так же громко, как у меня, просто они не умели держать это в груди камнем. А я стоял, смотрел куда-то мимо, будто моё тело присутствовало там по уставу, а голова — по какой-то другой, отдельной географии, куда никто не мог зайти и спросить: “Ты как?” Память отпустила меня резко, без предупреждения, потому что дверь в палату открылась и в коридорный свет врезался знакомый силуэт, который не умел входить тихо даже туда, где люди лежат с трещинами в костях. Я сначала услышал голос, и только потом повернул голову, потому что мозг не сразу поверил, что это возможно. — Смотрю, тебя нехило так приложило, раз ты с первого раза не откликаешься, — сказал он так, будто мы встретились не на военной базе, а где-нибудь у палатки с шавермой, где мне просто не понравилась сдача. Триггер стоял в дверях, ухмылялся своей фирменной ухмылкой, в которой всегда было ровно столько наглости, сколько нужно, чтобы тебя одновременно хотелось послать и почему-то выслушать. Он оглядел меня сверху вниз с видом человека, который оценивает не состояние здоровья, а качество истории, которую потом можно будет рассказывать другим. — Полгода всего прошло, философ, — продолжил он, будто смакуя каждое слово, — и ты уже умудрился оказаться в такой жопе, что я даже завидую. У тебя талант находить приключения там, где нормальные люди находят максимум пыль и скуку. Я нахмурился, потому что шутки у него были как наждачка: вроде бы и смешно, а всё равно больно, особенно когда боль и так свежая. — Ты что здесь делаешь? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а не как у человека, которого всё ещё трясёт изнутри. — И как ты вообще попал на базу? Это же… — Да-да-да, — перебил он сразу, не дав мне договорить, и даже рукой махнул, будто отгонял муху. — “Это же военная база”, “это же режимный объект”, “это же нельзя”, я понял, ты всё ещё помнишь, как выглядят правила на бумаге. Харпер пустил. По просьбе Барона. Не делай такое лицо, будто тебе сейчас сказали, что луна упала на казарму. Я перевёл взгляд на потолок и обратно на него, будто проверял, не врёт ли он по выражению глаз, хотя Триггер врать умел так, что иногда сам начинал верить в собственную легенду. — Барон? — переспросил я, и внутри неприятно кольнуло, потому что одно это слово мгновенно вытаскивало из памяти всё, что я давно старался держать в закрытом ящике. Триггер на секунду посерьёзнел — ровно настолько, чтобы я понял: он не пришёл сюда просто потрепаться. — У Барона к тебе дело, — сказал он уже без лишнего веселья, но всё равно своим тоном, будто речь идёт о работе, а не о том, что у одного человека жизнь треснула в нескольких местах сразу. — И да, это связано с тем эпизодом, из-за которого ты сейчас кукуешь в больничке, а Нора... Он выдохнул, будто подбирал слова не для красоты, а чтобы не сказать чего-то совсем лишнего. — Слушай… — Триггер почесал затылок и отвёл взгляд на мгновение, что для него было почти признанием в слабости. — По поводу Норы… я правда сочувствую. Без подъёбов. Она была… хорошая. Понимаешь? Такие редко попадаются. Я молча кивнул, потому что отвечать “спасибо” было тяжело, как будто это слово могло сделать случившееся окончательным. Триггер, будто почувствовав, что если сейчас зависнуть в тишине, то станет совсем не по себе, тут же вернул себе привычную скорость. — Короче, — сказал он и хлопнул ладонью по дверному косяку, — хватит лежать и делать вид, что тебя тут лечат разговорами с потолком. Поехали со мной в город. Там тебя ждёт приятный сюрприз. — Сюрприз? — я поднял бровь, и в этом движении даже ребро отозвалось тупой болью, как напоминание: “Эй, не забывай, ты вообще-то побитый”. — Да, сюрприз, — подтвердил он, и в улыбке снова появилась та самая искра, за которую его хотелось одновременно ударить и слушать дальше. — Не подарок судьбы, конечно, но хотя бы что-то, что не пытается тебя убить. Давай, философ, не ломайся. Один раз в жизни соглашайся быстро. Я посмотрел на него, потом на свои руки, на белую простыню, на металлическую тумбочку, где всё вокруг было слишком стерильно и слишком чуждо жизни, и вдруг понял, что мне сейчас до боли хочется просто выйти отсюда, вдохнуть нормальный воздух и хотя бы на пару часов перестать быть “пациентом”. — Ладно, — сказал я без колебаний, потому что внутри уже всё решилось. — Поехали. Триггер удовлетворённо кивнул, будто выиграл спор, который сам же и устроил. Я встал осторожно, чтобы ребро не напомнило о себе слишком громко, быстро оделся, не устраивая из этого ритуал, просто на автомате, как привык, собрал то, что было моим, и вышел с ним наружу. Через несколько минут мы уже сидели в джипе: он — за рулём, уверенный и спокойный, как человек, который всегда знает, куда едет, я — рядом, молчаливый, но почему-то впервые за эти дни чувствующий, что воздух снова начинает двигаться. Триггер завёл двигатель, посмотрел на меня боковым взглядом и хмыкнул: — Вот так-то лучше. Поехали, философ. Посмотрим, сможет ли этот месяц спустя полгода снова тебя догнать… или хотя бы извиниться.***
Три часа спустя. Город встретил нас так, будто за эти пять дней здесь ничего не произошло, хотя у меня внутри всё было наоборот: стоило увидеть знакомые улицы, те же обшарпанные стены, те же провода над головой, слепящие пятна солнца на стекле и перекрёстки со светофорами и выцветшими вывесками, как память снова вцепилась в меня зубами, и стало тяжело дышать, будто грудь стянули ремнём. Я смотрел в окно, а перед глазами вспыхивали куски того двора, крики, камни, удар, визг, который я хотел бы забыть навсегда, и в какой-то момент я поймал себя на том, что пальцы сами сжали край сиденья так, будто я мог удержать реальность на месте, если сожму сильнее. Триггер вёл джип уверенно, как всегда, одной рукой на руле, второй лениво меняя передачи, и я даже по его профилю видел, что он уловил, как меня перекосило. Он не стал сразу лезть в голову словами, не начал строить из себя психолога — просто на секунду посмотрел на меня боковым зрением и ткнул кулаком в плечо: не больно, но так, чтобы вернуть в салон, а не оставить гулять по прошлому. — Эй, философ, прекращай киснуть, — сказал он буднично, будто мы ехали не туда, где меня перемололо, а за сигаретами. — Сейчас увидишь, что Барон для тебя припас. И давай без этого траурного лица, а то я сам начну нервничать, а я, как ты знаешь, нервный человек. Я хмыкнул через силу, потому что даже это его хамоватое “не кисни” звучало сейчас скорее как попытка поддержать по-своему, а не как издёвка, и промолчал. Спорить не хотелось, а благодарить — тем более. Мы свернули к окраине: здесь улицы становились тише, дома стояли реже, и солнце уже не било прямо — всё больше уходило в тени крыш и навесов, оставляя на асфальте жёсткие полосы света. Окна смотрели на дорогу так, будто боялись быть замеченными. Джип остановился у неприметного строения с закрытыми ставнями и дверью, на которой облезла краска. И тут я увидел у входа двоих — Тодда и Брута. Тодд стоял ровно, как столб, широченный и высокий, и даже в этом дневном свете было видно, что он смотрит на меня внимательно и как-то осторожно, будто боялся сказать что-то не то. Брут держался чуть сбоку, руки скрещены на груди, и выглядел так, будто готов был в любой момент кого-нибудь приложить, если потребуется, но сейчас он не искал повода — просто ждал. Триггер заглушил двигатель, кивнул мне в сторону дома и сказал так, будто отдавал распоряжение на учениях: — Иди. Я здесь буду. Я коротко кивнул, открыл дверь и вышел, чувствуя, как сухой воздух сразу цепляет горло пылью, а внутри всё равно жарко, потому что я уже понимал: это не “приятный сюрприз” в моём понимании. Брут шагнул ближе и проговорил неожиданно спокойно: — Здорово, малец. Сочувствуем твоей потере. Тодд тоже добавил, неуклюже, но искренне, подбирая слова как мог: — Нора хорошая была. Смелая. Мы помнить. Я не нашёл в себе ничего, кроме кивка. Голос внутри застрял, как кость в горле, и если бы я открыл рот, то не факт, что из него вышло бы что-то нормальное, а не сплошная злость. — Заходи, — сказал Брут, отступая к двери. — Тебя ждут. Я шагнул внутрь. В доме было темно — по-настоящему темно, как в помещении, где ставни закрыты намертво, а окна заколочены не от ветра, а от чужих глаз. После улицы, после белого дня, эта темнота показалась почти физической: будто в лицо бросили мешок. Пахло пылью, затхлым деревом и чем-то металлическим, будто здесь недавно было оружие или кровь — не в прямом смысле, а в том, как остаётся запах после всего, что происходит быстро и жёстко. Дверь за мной закрылась, и в ту же секунду щёлкнул выключатель. Свет ударил резко, белым пятном, от которого на мгновение захотелось прищуриться, и я увидел комнату целиком: стол у стены, несколько стульев, на полу следы грязи, будто сюда заходили в ботинках, и лица людей, которые стояли так, как стоят не друзья и не сослуживцы, а те, кто пришёл смотреть и ждать, что ты сделаешь дальше. Щёлкнувший свет включил Григгс. Он стоял у стены, будто хозяин этого маленького спектакля, и ухмылялся так, как умеют ухмыляться только люди, которым в принципе всё на свете кажется поводом для сарказма. — Здорово, шулер, — сказал он, и я услышал в его голосе ту самую смесь злости и уважения, которая появилась после того вечера с покером и никуда уже не делась. Рядом были Нот и Пот — стояли плечом к плечу, одинаковые как бетонные плиты, и смотрели на меня так, будто прикидывали, выдержу я это или сломаюсь. Чуть дальше — Митч, с той самой врачебной физиономией, когда человек может молчать, но ты всё равно чувствуешь, что он тебя “считает” до костей. А посреди комнаты стоял стул. И на этом стуле сидел человек, привязанный так, что даже если бы он захотел вскочить, то максимум мог бы дёрнуться и опрокинуться. На лице — тряпка, на глазах — повязка, волосы слипшиеся от пота и грязи, губы под тряпкой что-то мычали, а голова моталась из стороны в сторону, как у зверя, который понял, что попался, и теперь пытается хотя бы укусить воздух. У меня в груди всё сжалось не от страха даже, а от того, насколько это было понятно без объяснений. Из-за угла вышел Барон. Он появился спокойно, без спешки, как человек, который не сомневается ни в себе, ни в том, что сейчас произойдёт, и сказал ровно, будто приветствовал меня не в этом доме, а на плацу: — Ну, здравствуй. Я посмотрел на него и не стал делать вид, что не понимаю, что это за “подарок”. — И вот это ты называешь сюрпризом, Барон? — спросил я, и голос у меня получился сухой, как песок на зубах. Барон чуть улыбнулся, без тепла. — Да, — сказал он. — Такой вот сюрприз решил приготовить своему бывшему подчинённому. Считай, жест доброй воли. Он кивнул в сторону связанного. — Скажи мне, Краб… это ведь он убил Нору? Я перевёл взгляд на руки этого человека — и сразу заметил следы, которые невозможно было перепутать: укусы, глубокие, с синяками вокруг, будто вцеплялись не один раз и не в шутку. Память снова ударила коротко и больно: рывок и укусы Норы, и как потом по ней пошёл удар за ударом. Я кивнул. Одного кивка было достаточно. Барон наклонился к пленнику, снял с его глаз повязку — одним движением, без театра. Мужик моргнул, щурясь от света, и несколько секунд просто смотрел на меня, будто пытался понять, кто я. А потом лицо его перекосило, и он зарычал прямо через тряпку, как будто хотел выплюнуть мне в лицо всё, что накопилось — ненависть, ярость, и ещё что-то, похожее на гордость за то, что он сделал. Я даже не думал. Рука сама пошла вперёд, и кулак вошёл ему в челюсть так, что он вместе со стулом завалился на бок, громыхнув ножками по полу. Митч едва заметно дёрнулся, будто оценил удар профессионально, Нот и Пот даже не шелохнулись, а Григгс коротко фыркнул, словно одобрил сам факт. Барон хлопнул в ладоши медленно и почему-то спокойно, как на репетиции. — Вот это уже лучше, — сказал он. — Ты окреп ещё сильнее, даже спустя полгода. Он повернулся к Ноту. — Подними его. Нот подхватил стул и человека на нём так, будто это был мешок с песком, вернул в вертикальное положение, и пленник снова заёрзал, мыча и тряся головой, но теперь в его движениях было больше паники, чем злости. Барон достал пистолет. Обычный, ничем не примечательный, холодный, тяжёлый в руке. Он протянул его мне рукояткой вперёд. — Делай то, что ты хочешь, — сказал он тихо. — Вот он. Вот ты. И вот твой выбор. Я взял пистолет. Пальцы легли как надо, будто я делал это не впервые, и это меня самого неприятно удивило. Я снял предохранитель, передёрнул затвор, и звук щелчка в этой комнате прозвучал громче, чем должен был. Ствол поднялся, лёг на линию взгляда, ровно в голову. Мужик рычал под тряпкой, дёргался, будто хотел вырваться и броситься, хотя был привязан так, что мог только беситься. А у меня внутри поднялась та самая волна — горячая, густая, обещающая облегчение, если я нажму. И в эту же секунду всплыли чужие слова, которые я почему-то запомнил лучше многих приказов и инструкций. Слова Триггера — про ад, в котором варятся они, и про то, что мне туда скатываться не надо. Про то, что я не из их теста, не из их места, и если я сам это забуду, то потом уже никто не напомнит. Я держал ствол ещё пару секунд, чувствуя, как пульс бьёт в виски. Потом медленно опустил оружие. Барон нахмурился. Не разозлился, не взорвался — просто его лицо стало жёстче, как камень, который перестал притворяться тёплым. Я разрядил пистолет, убедился, что патронник пуст, поставил на предохранитель. И протянул Барону обратно. — Я не мясник, — сказал я тихо, но так, чтобы никто не счёл это просьбой. Барон посмотрел на меня пару секунд, будто пытался понять, где во мне сидит этот предел, и сказал ровно: — Пошёл вон. Я усмехнулся — без радости, просто потому что в этой ситуации улыбаться было почти единственным способом не показать, что меня трясёт. Я развернулся и вышел. Дверь закрылась за спиной, и я сделал несколько шагов по крыльцу, щурясь от света и от того, как резко он снова возвращается в глаза. Снаружи день уже был другой: не утренний и не “вечно-яркий”, а с лёгкой желтизной, с длиннее ставшими тенями, как будто солнце начало сдавать позиции. И именно поэтому внезапный выстрел в доме прозвучал ещё острее — не как ночной хлопок в пустоте, а как грязное пятно на нормальном, живом воздухе. Я вздрогнул всем телом, будто удар пришёл по мне, хотя я и так понимал: его всё равно бы грохнули. Вопрос был только в том, чьей рукой. Я дошёл до джипа. Хотел просто открыть дверь и сесть, но Триггер уже стоял снаружи, прислонившись к крылу, и смотрел на меня так, будто заранее знал, какой выбор я сделаю. — Я так и думал, — сказал он без усмешки, и в этом было что-то почти уважительное. Тодд и Брут стояли чуть в стороне и молчали. Не потому что им нечего было сказать, а потому что иногда молчание — это единственный способ не испортить момент своими словами. Дверь дома открылась. Барон вышел на крыльцо, оглядел Тодда и Брута и бросил им коротко, без обсуждений: — Отойдите погулять. Они не спорили. Просто развернулись и отошли дальше по улице, будто понимая, что сейчас разговор будет не для их ушей. Барон подошёл ко мне близко, настолько, что я видел его глаза — не в свете фонаря, а в этой плотной тени от козырька над дверью, где лица выглядят резче, чем на открытом солнце. Он говорил ровно, без угроз в голосе, но угрозы там были по умолчанию — как ремень на шее. — За всё это я вычту половину твоего выигрыша, — сказал он спокойно. — Не потому что ты мне что-то должен, а потому что ты только что сделал так, как сделал, и я имею право быть недовольным. Он поднял палец, будто сразу закрывал любую попытку возразить: — Но не переживай. То, что у тебя останется, всё равно будет приличной суммой. Остаток получишь через Харпера, когда будешь улетать домой. Я молча слушал, и внутри была усталость такая, что даже злиться не хотелось. Барон сделал паузу, сменил тему так резко, будто переключил передачу. — И ещё, — сказал он. — Раз уж ты догадался, кто мы и что мы на самом деле, то надеюсь, ты понимаешь, чем для тебя чревато разглашение этой информации. Он смотрел на меня внимательно, без эмоций, будто читал по лицу, пытаюсь ли я играть в героя или правда понял. — Надеюсь, ты оставишь это всё здесь. В этой пустыне. В этой грязи. В этой жизни, которую ты видел только краем глаза. Барон протянул руку. — Мы поняли друг друга? Я устало посмотрел на его ладонь, потом поднял взгляд на него и понял, что тут не про дружбу и не про уважение, а про то, что я уже однажды видел, как заканчиваются разговоры, когда кто-то “не понял”. Я пожал руку. — Поняли, — сказал я тихо. Барон кивнул, будто поставил галочку в голове. — Вот и славно. Триггер тебя отвезёт обратно. Он повернулся к Триггеру, коротко сказал ему что-то взглядом, и тот без слов понял. Я сел в джип. Дверь хлопнула глухо. Триггер занял место за рулём, завёл двигатель, и в этот момент Барон наклонился чуть ближе к открытому окну, будто хотел, чтобы я запомнил именно эти слова. — Прощай, солдат. И джип тронулся с места, оставляя позади дом со ставнями, короткий выстрел и кусок моей жизни, который я, как он и сказал, должен был оставить здесь — даже если он всё равно будет ехать со мной в голове ещё очень долго.***
Триггер вёл джип так, будто дорога ему лично что-то задолжала, и он собирался выбить долг вместе с каждой кочкой, каждым камнем и каждой ямой, но при этом держал скорость ровно ту, на которой машина не сыпалась на запчасти и не привлекала лишнего внимания. А я сидел рядом, смотрел в лобовое стекло на серый асфальт, на дрожащий от тепла воздух над дорогой, на редкие тени от столбов и крыш, и пытался понять, что именно во мне сейчас дрожит сильнее — злость, усталость или то мерзкое ощущение, что я минуту назад мог перейти черту, после которой уже не отмоешься никакими «я был на эмоциях». Я не жалел, что тот урод мёртв, потому что, если честно, жалеть там было нечего, и я это понимал ясно, по-взрослому и без красивых слов, как понимают вещи, на которые невозможно смотреть прямо, поэтому мозг старается их упаковать в сухую формулировку. Я жалел только о том, что на секунду захотел сделать это сам, что рука слушалась без приказа, что внутри меня было место, где мысль «нажми» звучала слишком просто, слишком естественно, будто она всю жизнь там жила и просто ждала, когда ей откроют дверь. Триггер молчал довольно долго, не потому что ему нечего было сказать, а потому что он, как обычно, выбирал момент, чтобы вбить фразу так, чтобы она легла в голову и там стучала. — Ты понимаешь, что ты только что сделал? — спросил он наконец, не поворачивая головы, но бросив взгляд на меня так, будто проверял, не сломался ли я прямо в кресле. — Я понимаю, что почти сделал, — ответил я, чувствуя, как во рту сухо, хотя я и не бегал уже часами. — И понимаю, что его всё равно бы грохнули, даже если бы я вышел оттуда сразу, не глядя. Триггер хмыкнул, и этот звук был не смешком и не злостью, а чем-то усталым и даже, как ни странно, довольным. — Вот именно поэтому ты не из наших, философ, — сказал он ровно, без театра, но так, что каждая буква была как гвоздь. — Наши бы не опустили ствол. Наши бы не начали вспоминать про мораль, про ад, про то, кем они станут после выстрела. Наши бы просто сделали работу, а потом пошли пить и обсуждать, какого хуя ужин был пересолен. Я смотрел на его руки на руле, на костяшки, на мозоли, на привычку слегка постукивать большим пальцем по коже руля, и мне почему-то показалось, что Триггер сейчас говорит не про меня, а про себя тоже, просто ему проще тыкать пальцем в другого, чем назвать собственное имя. — Ты рад, что я уеду? — спросил я, не потому что хотел услышать «да» или «нет», а потому что мне нужно было зацепиться за что-то простое, человеческое, без этого вязкого воздуха, который остался у меня в груди после дома. — Я, блять, счастлив, — ответил он слишком быстро, и от этого стало ясно, что он не играет. — Мне реально легче от мысли, что ты скоро свалишь из этой грязи, и больше никогда в неё не вернёшься, ни со стороны армейцев, ни со стороны... ну, ты понял. Ты, может, и думаешь, что армия — это уже дно, но поверь мне на слово: дно у этой истории глубже, и я не хочу, чтобы ты туда падал дальше. Я усмехнулся коротко, без веселья, потому что звучало это так, будто он меня отговаривает не от сигарет, а от прыжка в колодец. — Тогда ответь на один вопрос, — сказал я, глядя на дорогу и на то, как свет за стеклом начал меняться: уже не белый, а густой, с тёплым оттенком, будто день медленно перетекает в другое состояние. — Барон узнал о фокусе? Триггер сперва ничего не сказал, и в этом молчании было всё: и признание, и злость, и то, что он вспоминает, как это происходило. Потом он ухмыльнулся, и ухмылка была такая, что я бы не хотел быть на месте человека, которого Триггер считает виноватым. — Узнал, — признался он наконец. — Барон был злой как собака целую неделю, и я не шучу, он даже когда молчал, казалось, что он сейчас кому-нибудь зубами горло перегрызёт, но я ему чётко дал понять одну простую вещь: ты с самого начала был не по адресу, и если он хотел тебя загнать в стойло, то это его проблема, а не твоя. — И он проглотил? — спросил я, хотя уже примерно понимал ответ. — Он не проглотил, — сказал Триггер и чуть нажал на газ, как будто этим действием пытался выбросить из головы раздражение. — Он запомнил. Он вообще всё запоминает. Просто иногда ему выгоднее сделать вид, что он ничего не заметил, чем устраивать войну на ровном месте. Я кивнул, чувствуя, как внутри поднимается холодок, потому что фраза «он запомнил» в исполнении Триггера звучала почти как приговор на будущее, и только то, что я действительно уезжал отсюда, делало этот приговор не смертельным. Мы проехали ещё пару километров, и шум двигателя стал фоном, на котором мысли наконец начали выстраиваться в ряд, не кучей. — Как новый сапёр? — спросил я, переводя разговор туда, где меньше острых углов. Триггер фыркнул. — Скучный, — ответил он с той бесхитростной жестокостью, которой всегда выдавал свои оценки. — Работает неплохо, не тупит, руки у него не из жопы, и, что самое неприятное, он почти не задаёт вопросов, то есть в него не хочется бросать гаечным ключом ради удовольствия. Даже бомбы собирает, представляешь. Без фантазии, без артистизма, но собирает так, что оно потом взрывается там, где надо, а не в руках у того, кто собирал. Я невольно ухмыльнулся. — Понятно, — сказал я, и в этом «понятно» было всё: и облегчение, что у них не будет очередной дырки вместо сапёра, и какая-то странная ревность, что моё место заняли слишком быстро, будто меня вообще не было. Триггер, будто уловив эту мысль, не стал ковырять её дальше и вместо этого повернул разговор туда, куда обычно поворачивают люди, когда хотят убедиться, что у другого ещё есть за что держаться. — Как у тебя с Юки? — спросил он так, будто спрашивал про погоду, но я слышал, что ему не всё равно. Я вздохнул, потому что в этом вопросе было слишком много всего сразу: и вина за молчание, и страх, что она не поверит, и облегчение, что поверила. — Извиняться пришлось долго, — сказал я честно, и голос у меня стал тише сам по себе. — Сначала думала, что я просто исчез, что я её бросил, что я нашёл себе «свою новую жизнь», как она это назвала, и я слушал и понимал, что она имеет право так думать, потому что месяц без связи — это не «перерыв», это пропасть. Но по голосу было понятно, что она ждёт. Не делает вид, а реально ждёт. Триггер поднял бровь, как будто услышал что-то редкое. — Значит, держись за неё всеми конечностями, которые у тебя ещё целы, — сказал он уже без шуток. — Потому что таких людей не много, философ, и, если ты их теряешь, потом можешь сколько угодно строить из себя взрослого мужика, но внутри будет пусто. Я кивнул, и на этот раз кивок был не формальным, а таким, каким отвечают, когда понимают, что спорить бессмысленно. Мы ехали дальше, и только теперь небо действительно начало темнеть — не резко, а медленно: свет стал вязким, тёплым, потом ушёл в серо-фиолетовый, и всё вокруг приобрело этот странный вечерний оттенок, когда мир выглядит чуть чужим, а каждое пятно света кажется спасательным кругом. Дорога к базе была знакомой, но теперь она воспринималась иначе, будто я возвращаюсь не «назад», а «вовнутрь» — в нормальную систему, в устав, в привычное, пусть и кривое, но понятное. Когда показались огни КПП и колючая проволока, Триггер сбросил скорость, словно не хотел приезжать быстро, будто оттягивал момент, который неизбежен. — Ну что ж, философ, — сказал он, когда мы остановились чуть в стороне, там, где обычно не толпятся. — Теперь действительно пора прощаться. Я поймал себя на том, что мне неприятно от этой мысли, хотя логика требовала радоваться, и это было странно, потому что ещё месяц назад я бы, не задумываясь, назвал его куском нервов в человеческом обличье, а теперь он был… чем-то вроде товарища, который умеет быть сволочью, но при этом не даёт тебе утонуть. — Не вешай нос, — добавил Триггер, и в голосе у него вдруг мелькнуло что-то мягкое, что он тут же спрятал. — А то Нора на тебя на том свете злиться будет, и ты будешь жить с ощущением, что тебя даже собака осуждает. — Ладно, — выдохнул я и посмотрел на него прямо. — Спасибо тебе за всё. Он не стал отвечать красивыми словами, просто протянул руку, крепко, по-мужски, так, как жмут не ради жеста, а ради точки. — Давай живи, — сказал он тихо. — И не лезь туда, где тебе не место. — Постараюсь, — ответил и почувствовал, что это не обещание, а просьба к самому себе. Я вышел из джипа, забрал пропуск и пошёл к КПП, стараясь держаться ровно, как учили. Солдаты на посту проверили документы, посмотрели на меня без лишних эмоций, пропустили, и я шагнул внутрь базы, где всё было знакомым до тошноты: тот же бетон, тот же свет, тот же запах дизеля и пыли. Позади меня машина Триггера развернулась и ушла обратно в сгущающийся вечер, а я шёл к госпиталю, считая шаги и почему-то думая о самом простом и самом страшном одновременно: впереди ещё оставалось время, и это время нужно было прожить так, чтобы не сломаться окончательно. До дембеля оставалось двадцать три дня.***
Сегодня наступил тот самый день. Демобилизация. Наконец-то я уезжаю домой из этой дыры, из этого песка, из этой бесконечной жары и пыли, где даже воздух пахнет так, будто его тоже когда-то пытались отстирать, но плюнули и оставили как есть. Я уже почти закончил собирать сумку, и оставалась только одна вещь, которую я всё это время откладывал отдельно, будто боялся трогать, будто от одного касания она могла расползтись и развалиться на прошлое, а вместе с ним — и я сам. Фотография в рамке. Мы — весь сапёрный отряд, в полный рост, кто-то улыбается, кто-то делает вид, что серьёзный, позади полуразрушенное здание с выбитыми окнами и обгоревшими проёмами, а дальше, за этой рваной линией города, встали горы — такие, которые здесь всегда стоят одинаково, как будто им плевать на всё, что творится внизу. Я на снимке сидел чуть ниже остальных, среди стоящих товарищей, и обнимал Нору, ещё живую, ещё тёплую, ещё с тем взглядом, который просто говорит «я рядом». Я перевернул рамку, провёл пальцем по картону и прочитал надпись, которую, кажется, мог бы уже назвать наизусть, но всё равно прочитал так, будто это заклинание, удерживающее меня на плаву. «Крабу от нашего весёлого коллектива! 15.09.20хх». От этой даты внутри щёлкнуло что-то неприятное, потому что мозг тут же начал раскладывать по полочкам, сколько после неё было всего, чего не должно было быть, и сколько раз я думал, что в следующий раз не вывезу. Я поставил рамку в сумку осторожно, как ставят в тёмный уголок свечу, чтобы не погасла, и в этот момент дверь казармы открылась. Рован ввалился внутрь так, будто это его личная казарма и весь мир должен под него подстроиться, но лицо у него было другое, не то привычное «я сейчас скажу что-нибудь язвительное и мы поржём», а чуть более собранное. Он тоже улетал со мной одним бортом, и Тарвин тоже должен был быть где-то рядом, просто Тарвин умел исчезать так, будто у него встроенная функция «не попадаться на глаза до последнего». — Краб, ты живой там? — бросил Рован, оглядывая мою сумку и рамку, которую я только что убрал. — Тебя полковник Харпер зовёт. Я нахмурился, потому что Харпер в день дембеля — это звучит как «сюрприз», а сюрпризы здесь почти никогда не бывают приятными. Но тут же, как будто кто-то подсунул мне под нос страницу из чужого дневника, всплыли слова Барона про деньги, про «посылку», про то, что всё будет через Харпера, и от этого воспоминания у меня по спине прошёл холодок. — Он хоть сказал, зачем? — спросил я, проверяя, застёгнута ли сумка. — Нет, сказал, что просто ждёт, — Рован пожал плечами так, будто это ответ на любой вопрос в этой стране. — Я бы на твоём месте не заставлял его ждать, он и так нервный, как голодная собака. Я коротко усмехнулся, но внутри было не смешно. Я застегнул молнию на сумке, оставил её на койке и пошёл к штабу базы. Дорога была знакомая до раздражения: бетонные плиты, редкие кусты, пыль, которая с утра всегда кажется серее, чем вчера, и солдаты на ходу, каждый в своих мыслях, потому что у каждого здесь есть свой маленький личный ад, который он таскает без лишних разговоров. На проходной меня узнали сразу, быстро проверили пропуск, махнули рукой, и я прошёл дальше, в ту часть, где воздух пах не песком, а бумагой, кофе и усталостью. В штабе было, как обычно, шумно и одновременно глухо, потому что шум тут — рабочий: голоса офицеров, которые переговариваются не для разговоров, а для дела, треск раций, щёлканье клавиатур, короткие приказы, которые звучат так, будто произносятся на одном выдохе. Я прошёл между столами, за которыми сидели люди в форме, и каждый был занят своим маленьким участком чужой войны: карты, отчёты, списки, чужие фамилии, чужие координаты, чужие ошибки. Кабинет Харпера был в конце коридора, и дверь у него выглядела так, будто пережила больше ударов, чем я за этот год. Я постучал, и оттуда, не повышая голоса, прозвучало: — Войдите. Я открыл дверь и вошёл, стараясь держаться ровно, хотя внутри всё было натянуто, как провод на морозе. — Вызывали, господин полковник? Харпер сидел за столом, и первое, что бросилось в глаза — местная газета на чужом языке, которую он держал так, будто это не газета, а доказательство того, что он вообще умеет отдыхать. Он опустил её медленно, посмотрел на меня внимательно, как смотрят на человека, который уже всё понял, но делает вид, что нет. — О, да-да, я тебя как раз жду, — сказал он таким тоном, будто мы просто встретились случайно, а не потому, что у меня на руках уже были невидимые нитки, которые тянулись к его столу. — Перед отлётом кое-что передать надо, иначе потом ты скажешь, что тебя обделили, а я такого не люблю. Он открыл ящик стола без суеты, достал конверт и положил его перед собой. Конверт был толстый, тяжёлый на вид, не похожий на бумажную формальность, и у меня на секунду мелькнула идиотская мысль, что он мог бы в нём хранить не деньги, а кирпичи — так внушительно это выглядело. Я нахмурился. — Это от… — начал я, но Харпер поднял ладонь, как будто рубанул воздух. — Не надо имён, сынок, — сказал он спокойно, и от этого «сынок» стало почему-то ещё холоднее. — Мы оба понимаем, откуда это. Общий… знакомый передал. Он подвинул конверт чуть ближе, но не отдавал, как будто конверт был не вещью, а предложением, за которое надо заплатить чем-то ещё. — И вот теперь слушай внимательно, — продолжил он, откинувшись на спинку стула. — Раз уж ты всё знаешь о нашем знакомом, то ты понимаешь, в чём был замешан и я. А раз понимаешь, то мы с тобой поступим просто. Я туда добавил немного от себя. Он постучал пальцами по конверту, и этот стук звучал, как точка в конце предложения. — В обмен на одну маленькую просьбу, которую я назову... подпиской о неразглашении, — сказал Харпер, будто говорил о бумаге, которую можно подписать и забыть. — На большой земле ты не будешь никому рассказывать, что видел, с кем был, и какие слова там звучали. Ни друзьям, ни девушке, ни маме, ни кому-нибудь ещё, кому вздумается строить из тебя героя вечера. Я напрягся так, что почувствовал, как мышцы сами стали деревянными. — Господин полковник… — начал я осторожно, но он снова остановил меня взглядом. — Не делай вид, что ты не понял, — сказал он уже без маски бытовой дружелюбности. — Если ты начнёшь болтать, то и я, и наш общий знакомый сделаем всё, чтобы ты заткнулся. Методы могут быть разные. Я могу, например, прямо сейчас оформить тебя как… небоевую потерю. Понимаешь, да? Бумаги — штука гибкая, если руки привычные. В кабинете стало тихо не потому что звуки исчезли, а потому что мой мозг перестал их пропускать. Я слышал только собственное дыхание, и оно показалось мне слишком громким. Харпер смотрел на меня спокойно, будто не угрожал, а объяснял технику безопасности. — Мы поняли друг друга? — спросил он, чуть наклонив голову. — Или наш общий знакомый тоже звучал для тебя неубедительно? Я сглотнул, потому что горло вдруг стало сухим, как песок под солнцем. Я не хотел играть в героя и не хотел играть в мученика, я просто хотел уехать домой и попытаться жить так, будто моя жизнь не была месяцами и годами чужим инструментом. Я протянул руку. Харпер, не торопясь, вложил конверт мне в ладонь, как будто передавал не деньги, а цепь, и коротко кивнул. — Вот и замечательно, — сказал он уже мягче, словно угроза была просто частью протокола. — Поздравляю с уходом на гражданку, парень. И давай не тяни со сбором вещей. Через сорок минут борт прилетит. У тебя времени не так много, как тебе кажется. Он поднял взгляд на меня, и в этом взгляде не было ни дружбы, ни ненависти, только холодная уверенность человека, который привык, что мир поворачивается так, как ему нужно. — Свободен… сержант. Это слово прозвучало так неожиданно, что я даже остановился уже у двери, хотя мозг кричал «уходи и не оглядывайся». — Сержант? — переспросил я, обернувшись, потому что за весь срок службы Харпер меня так не называл ни разу. Харпер махнул рукой, будто это мелочь. — Документы о присвоении звания получишь у Велара, — сказал он буднично. — И ещё, сынок… через пару месяцев, если наверху одобрят, жди ещё один подарочек. Не суетись, тебе сообщат. Я сжал конверт так, что пальцы побелели, и вышел из кабинета, закрыв за собой дверь аккуратно, как будто громкий хлопок мог что-то изменить. Я шёл по коридору штаба, среди раций, бумажек и чужих голосов, и думал только об одном: в какое же дерьмо меня всё-таки втравили, даже в тот момент, когда я наконец-то должен был вырваться.***
Затем зашёл к Велару и без лишних церемоний, потому что в такие дни любые церемонии выглядят как попытка сделать вид, будто всё происходящее — нормально, будто это просто очередной пункт распорядка, а не тот самый момент, который ты выцарапывал зубами из каждого дня, отмечая внутри себя маленькие зарубки: «дожил», «не сломался», «ещё шаг». Кабинет у него был всё тем же — пахнущий чаем, пылью от бумаг и какой-то упрямой дисциплиной, которую Велар умел держать даже тогда, когда вокруг всё разваливалось. Он поднял на меня взгляд, увидел конверт в моей руке, увидел моё лицо, и ничего не спросил. Не из любопытства — он умел выбирать момент, когда вопросы не нужны. На столе уже лежали документы, ровной стопкой, будто он заранее решил не тянуть. Я подошёл, взял их, быстро пробежался глазами по строкам, где чёрным по белому было написано то, что ещё час назад звучало как чужая шутка. Звание. Печати. Подписи. Всё официально, всё так, как будто это не я полгода назад стоял в другой форме на другой стороне чужой жизни и пытался не утонуть в том, что не должен был видеть. Велар поднялся, обошёл стол и протянул руку. Не как начальник подчинённому, а как человек, который действительно видел, как я менялся, и, что важнее, видел, чем мне это далось. — Удачи тебе, — сказал он просто, без пафоса, но с такой тяжестью в голосе, что она весила больше любого наградного листа. — И старайся жить правильно. Я кивнул и пожал ему руку крепко, так, как жмут руку перед тем, как разойтись в разные стороны навсегда и не строить иллюзий, что «ещё увидимся». Потому что «ещё увидимся» — это обещание, а обещания здесь слишком часто превращались в список потерь. — Спасибо, господин капитан, — выдохнул я и уже хотел уйти, но он успел добавить, не повышая голоса: — И не тащи это всё с собой. Ты меня понял. Я понял. Только вот понять — не значит уметь. Я вышел из кабинета, и первое, что сделал, — закурил. Не потому что так хотелось, а потому что руки должны были чем-то заняться, иначе они бы начали дрожать так, что даже я сам это заметил бы. Дым оказался сухим и резким, и мне на секунду показалось, что даже сигарета здесь пахнет иначе, чем будет пахнуть дома, будто этот воздух впитался в табак навсегда. Я сделал пару шагов по двору базы, где уже суетились люди, где кто-то грузил вещи, кто-то переговаривался, кто-то смеялся слишком громко, будто смех мог заглушить мысль о том, что завтра здесь будет всё то же самое, только без меня. Я шёл, не глядя по сторонам, пока не остановился сам, как будто кто-то невидимый потянул за рукав. Небольшая могилка. Низкая, простая, без лишних украшений, как здесь делают всё — быстро, по делу, но с той человеческой ноткой, которую не спрячешь даже под пылью. Крест. Доска с надписью. Имя, которое я никогда не произносил вслух так часто, как оно звучало у меня в голове. Нора. Я присел рядом, хотя ноги будто ватные стали, и положил ладонь на крест. Дерево было тёплым от солнца, и от этого становилось ещё хуже, потому что тепло здесь всегда казалось неправильным, когда речь о смерти. Я провёл пальцами по буквам, как будто мог нащупать под ними её шерсть, её дыхание, её привычку смотреть на меня снизу вверх с таким выражением, будто она точно знает, что я опять лезу не туда, но всё равно пойдёт со мной. — Ну вот, — сказал я тихо, и голос у меня почему-то не сорвался сразу, будто я ещё пытался держаться за какую-то последнюю внутреннюю дисциплину. — Я скоро улетаю. Слова повисли в воздухе и тут же стали пустыми. Я сглотнул, но горло не слушалось. В носу защипало так резко, будто меня ударили. Я моргнул, и одна слеза просто вывалилась сама по себе, как предатель, как слабость, как то, что я запрещал себе всё это время. — Чёрт… — выдохнул я, и на этом «чёрт» всё закончилось. Я уже не держал ничего. Я почувствовал, как мокреют глаза, как лицо начинает ломаться, как будто мышцы, которые месяцами держали меня в порядке, вдруг решили: «Всё, хватит, теперь можно». И я заплакал. По-настоящему, не тихо и не красиво, а так, как плачет человек, у которого внутри всё долго было зажато в кулак, а теперь пальцы разжались. — Я реву так, будто у меня умер кто-то из семьи, — сказал я вслух, потому что молчать стало невозможно. — Хотя это не так, да? Кто-то ведь обязательно скажет: “Да это же просто животное.” Пусть они идут нахуй. Я вытер лицо ладонью, но это не помогло — слёзы всё равно лезли, и я даже не пытался их остановить. — Ты была… — голос сорвался, и мне пришлось вдохнуть глубже, будто я пытался проглотить кусок железа. — Ты была моей спасительной соломинкой в этом аду из мин. Ты была тем, что держало меня в голове, когда всё вокруг хотело, чтобы я сдох. А эти твари отобрали тебя у меня… просто потому что могли. Я наклонился ближе, почти касаясь лбом креста, и продолжил уже тихо, почти шёпотом, но так, будто говорю это не дереву, а ей самой: — Я запомню тебя, Нора. Слышишь? Я не забуду. Ни тебя, ни то, как ты бежала вперёд, ни то, как ты меня вытаскивала из каждого дня. И если я вообще чему-то здесь научился, то это тому, что такие, как ты, не должны умирать вот так. Я замолчал. Только дыхание тяжёлое и сдавленное, только горло, которое не хотело отпускать. Я сидел ещё пару секунд, пока внутри не стало чуть тише, пока слёзы не начали идти реже, будто организм, выплеснувший всё разом, понял, что дальше всё равно придётся вставать. И именно в этот момент воздух разрезал свист, короткий, знакомый, как окрик из прошлой жизни. — Философ! — крикнул Рован где-то с той стороны двора, и даже по голосу было понятно: он старается звучать привычно, грубо и весело, потому что иначе сорвётся сам. — Хорош хернёй страдать, самолёт уже прилетел! Ты там либо прощайся быстрее, либо я тебя лично на плечо закину! Я хмыкнул сквозь остатки слёз, вытер лицо рукавом, поднялся и ещё раз положил ладонь на крест — уже без слов, просто как точку, как обещание, которое не нужно произносить. — До встречи, — сказал я тихо, не уточняя когда и где, потому что такие вещи не уточняют. Потом развернулся, затушил сигарету о камень так резко, будто это могло помочь, и пошёл к Ровану, к Тарвину, к самолёту, к дому, к жизни, которая должна была начаться снова. Я шёл, и каждый шаг отдавался внутри одним и тем же: держись. Держись. ДЕРЖИСЬ.
Примечания:
Жду ваши комменты!
