Между молотом и наковальней

Тринадцать часов спустя. В салоне стоял тот особый гул, который бывает только в самолёте: ровный, тёплый, будто тебя несёт не металл и керосин, а какая-то огромная привычка мира двигаться дальше, и вокруг сидели такие же, как я, пацаны с одинаково усталыми лицами и одинаковыми сумками, которые пахли казармой, пылью и тем странным облегчением, когда ты уже почти дома, но ещё боишься поверить, что это не очередная постановка судьбы. Я уткнулся в телефон, потому что на экране внезапно высветилась сеть, и это выглядело настолько абсурдно, что я даже усмехнулся, как будто мне показали фокус в цирке. — Да ладно… — пробормотал я себе под нос и увидел, что тут реально есть вай-фай, причём не «попробуй подключись и умри», а нормальный, живой. Я набрал Леона по видеосвязи, и пока соединение ловило его лицо, я слышал рядом, как кто-то сзади спорит про то, почему здесь сиденья удобнее, чем в автобусе, а кто-то впереди тупо молчит и смотрит в одну точку, будто боится, что если он моргнёт, самолёт развернут обратно. Экран мигнул, и Леон появился, немного растрёпанный, в домашнем свете, с той самой физиономией, которая всегда делала вид, что всё под контролем, даже когда под контролем только его собственное желание не паниковать. — О, здорово, философ, — сказал он и сразу попытался говорить спокойно, но у него в голосе всё равно просочилась эта облегчённая дрожь. — Когда домой прилетаешь? — Здорово, — ответил я, и сам поймал себя на том, что улыбаюсь, как идиот. — Да уже лечу. Прикинь, тут вай-фай, оказывается, есть. Леон коротко хмыкнул, но взгляд у него был такой, будто он проверял, настоящая ли картинка, и я не где-то там под песком, а реально живой, нормальный, разговариваю с ним, и мне даже не надо оглядываться, чтобы убедиться, что это не сон. — Слушай, — сказал я, не затягивая, потому что чем дольше тянешь, тем больше в голове успевает появиться лишней херни. — Я понимаю, ты и так для меня дофига сделал, но можно тебя ещё кое о чём попросить? Забери меня, пожалуйста, из аэропорта, как прилечу. Леон выдохнул так, словно он до этого держал воздух минут десять. — Да какие разговоры, — сказал он уже совсем по-человечески, без своих привычных подколов, и это было редкостью. — Заберу без проблем, даже не обсуждается… Я, если честно, до сих пор не верю, что это всё закончилось. Я сразу понял, почему он это сказал так осторожно, и почему в конце фразы у него прозвучало что-то вроде вины, которую он, как ни крути, таскал на себе всё это время. — Леон, — сказал я мягче, чем обычно, потому что сейчас мне не хотелось его добивать, и потому что я реально устал от чужих и своих «если бы». — Хватит себя винить, слышишь? Никто не мог предположить, что меня занесёт в такую задницу, и если честно, я сам до сих пор не понимаю, как я вообще это вытянул, но теперь уже всё, оно закончилось, и я домой лечу, так что выдыхай. Леон кивнул, и я видел, как у него в горле что-то дёрнулось, будто он хотел сказать ещё что-то, но не стал, потому что у нас обоих были темы, которые лучше не размачивать прямо сейчас. Слева от меня Рован с Тарвином, сидевшие напротив через проход, наклонились ко мне, будто мы в маршрутке, а не в самолёте, и Рован с этой своей ухмылкой, которая всегда появляется, когда он не знает, радоваться ему или материться, сказал: — Прикинь, да? В военном, блять, самолёте есть вай-фай. Это же какой-то абсурд. — Абсурд, — согласился я, опуская телефон, потому что с Леоном мы уже всё проговорили, и теперь мне было просто приятно знать, что он рядом, даже если пока только в экране. — Но знаешь что, я готов подписаться под любым абсурдом, если он ведёт домой, а не обратно в песок. Тарвин кивнул и тихо добавил, уже без шуток, потому что у него вообще редко шутки вылезали наружу: — Тут ты прав, теперь каждый уйдёт по своим делам, и это, наверное, лучший план, который нам вообще когда-либо давали. Рован тут же спросил, потому что ему было надо заполнить паузу, иначе он начинал нервничать: — Ты чем заниматься будешь, философ, когда прилетишь? Только не говори, что опять книжки свои заумные откроешь и будешь делать вид, что полтора года тебе просто приснились. — Я к учёбе вернусь, — сказал я и почувствовал, что эти слова звучат как обещание самому себе, а не просто ответ. — И личную жизнь надо налаживать, потому что там столько всего навалилось, что если я не начну разгребать, оно меня потом догонит и вцепится в шею. Рован фыркнул и махнул рукой, как будто это всё понятно. — А я в свой автосервис вернусь, меня там уже заебались ждать, — сказал он с таким тоном, будто сервис — это не работа, а родная стихия, куда он наконец-то возвращается после ссылки. Тарвин чуть наклонил голову и добавил: — А я в другой город, мне работу предложили, интересную, так что если всё пойдёт нормально, я там закреплюсь, а потом уже посмотрим. — Контакт мой у вас есть, — сказал я, потому что это было важно, даже если мы все делали вид, что нам пофиг. — Если что — звоните, пишите, не теряйтесь, мы и так уже слишком много потеряли, чтобы ещё и друг друга терять по тупости. Они оба кивнули, и Рован наконец выдохнул, словно подтвердил себе: да, мы живые, да, мы долетели, да, это реально конец. Когда самолёт сел, я сначала даже не понял, почему всё выглядит не так, как в тот раз, полтора года назад, когда нас гнали через военный аэродром, и всё было серое, угрюмое, с бетонными плитами и людьми, которые смотрят сквозь тебя. Здесь же были указатели, обычные коридоры, гражданские лица, кофе, реклама, семьи, и у меня на секунду перехватило дыхание, потому что мозг пытался доказать мне, что это декорация. Я вышел наружу и почти физически почувствовал июнь: тёплый воздух, запах листвы, какой-то сладкий привкус города, и это было настолько не похоже на всё, что я видел последние месяцы, что я стоял, как дурак, и просто пытался освоиться в мысли: я не проснусь, меня не поднимут по тревоге, я не услышу команду «в колонну», я реально тут. Телефон в кармане завибрировал, и на экране высветилось сообщение от Юки. Юки: Ты уже прилетел? А то я увидела, что ты в сети появился… Я смотрел на эти слова и вдруг понял, что вот оно, самое простое и самое важное, ради чего стоило выжить, и ответил сразу, чтобы не мучить её дальше. Я: Да, прилетел. Я уже в аэропорту. Ответ прилетел почти мгновенно, как будто она сидела с телефоном в руках и ждала именно этого момента. Юки: УРАААА!!! Я сейчас сорвусь и прибегу! Я тебя сначала задушу, потом зацелую, а потом снова задушу и зацелую за все эти полтора года!!! Я не удержался и улыбнулся, потому что это была она, настоящая, живая, со своей озорной, своенравной энергией, и я быстро набрал ей, чтобы чуть притормозить этот ураган. Я: Не гони лошадей, опасная женщина. Мне надо сначала маму проведать, а потом уже к тебе рвану. Договорились? Юки: Договорились… но ты мне должен, понял? Жду!!! Я убрал телефон и в этот момент услышал тот самый звук, который сразу заставил меня повернуть голову: низкий, уверенный, слишком «жирный» для обычной машины, и через пару секунд у края стоянки показался кирпич Леона. Леон вылез, посмотрел на меня, будто проверял, не расплывусь ли я сейчас в воздухе, и сказал: — Ну наконец-то я могу на тебя посмотреть уже вживую, а не просто слышать полтора года твой голос… и нихера ты загорел, любой солярий отдыхает. — Да иди ты, — ответил я с улыбкой, потому что иначе говорить было бы как-то не по-настоящему. — Помаринуйся в пустыне целый год, и я посмотрю, как ты потом будешь выглядеть, красавчик. — Ну ты засранец, — Леон усмехнулся и шагнул ближе, обняв меня по-братски крепко, без пафоса, просто так, как обнимают своего, который наконец-то вернулся. Я хлопнул его по спине, отстранился, и сразу кивнул на машину, потому что звук меня не отпускал. — Ладно, хватит лирики, — сказал я. — Что ты по итогу под капот засунул? Она у тебя теперь рычит так, будто ей кто-то в душу наступил. — Секунду, — Леон отошёл к салону, дёрнул рычажок, вернулся и поднял капот с видом человека, который сейчас будет продавать мечту, а не показывать железо. — Прошу любить и жаловать. Объём 4,9. Стоял в самой жирной версии по каталогу. Я наклонился, увидел надпись на корпусе воздушного фильтра — V8 Fuel Injection, рядом — наклейку Kompressor, и у меня внутри что-то ёкнуло так, что стало даже смешно. — Ну ты даёшь… — присвистнул я, не скрывая реакции. — Ты это серьёзно? Оно же теперь жрать будет как не в себя. Леон фыркнул, но явно был доволен, что я попался на крючок, и сразу включил свой любимый режим «всё просчитано». — Не драматизируй, философ. Если ехать спокойно, без выкрутасов, расход вырос совсем чуть-чуть, почти как на старом моторе. Тот, правда, пришлось сдать в металлолом, потому что он сказал "до свидания". Я прищурился, и фраза сама вылетела. — Ты хотел сказать: «в режиме одноглазого деда с инсультом»? Леон демонстративно закатил глаза, будто я испортил ему торжественный момент, но уголок губ дрогнул. — Очень смешно. Только я не закончил, — он кивнул в сторону салона, словно там лежала главная тайна. — Самое интересное начинается вот здесь. На рычаге коробки есть кнопка. — Кнопка, — повторил я, уже заранее понимая, что сейчас будет. — Кнопка, — подтвердил Леон с таким выражением лица, будто сейчас покажет фокус. — Нажимаешь её — и компрессор просыпается. И вот тогда да, бензин улетает как в ведро без дна. Зато машина… — он сделал паузу, смакуя, — превращается в ракету. — В ракету, — усмехнулся я. — Конечно. Леон только махнул рукой, как будто мои сомнения были частью шоу. — Я тебе серьёзно говорю. Теперь я могу делать пятаки и восьмёрки не только зимой, как мы тогда крутили на парковке гипермаркета, — он усмехнулся, глядя куда-то мимо меня, — помнишь? — Помню, — кивнул я сразу. — Тогда нам под конец помешали блюстители порядка. — Вот именно. Только тогда мы скользили по льду и делали вид, что это случайность, — Леон снова посмотрел на мотор, как на произведение искусства. — А теперь я могу повторить это летом, на сухом асфальте. Чисто из принципа. Я ещё раз оглядел подкапотное пространство, фыркнул и покачал головой. — С ракетой ты, конечно, намудрил. Сомневаюсь, что эта штука обгонит современные болиды. — Не будь занудой, — Леон ухмыльнулся и хлопнул ладонью по краю капота. — Зато теперь это не обычный кирпич. — Садись давай, — сказал он, кивнув на салон. — Поедем к твоей маме, потому что она, я уверен, там уже как на измене. Я вздохнул и вспомнил про телефон. — Я ей, кстати, ещё не звонил, — признался я и тут же добавил, чтобы Леон не начал орать: — Я... хочу сюрприз сделать. Чтобы она не накручивала себя по дороге к телефону, а просто открыла дверь и увидела меня. — Ты чего, маме не звонил ещё?! — Нет, не звонил, сказал же. Леон качнул головой, будто хотел сказать «ну ты и псих», но не стал, потому что уже понял: если я решил, значит я решил. Мы доехали быстро, насколько это вообще возможно, и у дома Леон остановился, глянул на меня и спросил, уже без шуток: — Ну что, мне тебя ждать или сам справишься? — Сам справлюсь, — сказал я, и в этот момент это прозвучало как какое-то маленькое заявление о независимости. — Спасибо что приехал. Леон протянул руку, я пожал её крепко, как взрослые люди, которые через многое прошли и не хотят превращать это в драму, и он добавил: — Если что, звони, понял? Надо ведь нормально отметить твоё возвращение, а не так, чтобы ты упал спать и проспал два дня. Я кивнул, вытащил сумку из багажника, захлопнул крышку, и «кирпич» уехал с тем самым низким рыком, будто сам был доволен, что довёз меня до точки, где всё начинается заново. Я поднялся к своей двери, остановился на секунду, чтобы выдохнуть, и постучал. Замок щёлкнул, дверь распахнулась, и на пороге, как и полтора года назад, оказалась мама. Она будто на секунду перестала понимать, что видит перед собой, и я успел заметить, как у неё подогнулись колени: взгляд расширился, ладонь судорожно схватилась за косяк, а губы дрогнули, словно она пыталась одновременно вдохнуть и сказать что-то важное. — Сынок… — выдохнула она так, будто этим словом пыталась удержать меня здесь, чтобы я снова не исчез. Я не стал стоять столбом, потому что видел, чем сейчас всё закончится. Я шагнул в квартиру, подхватил её за плечи и за талию, не давая ей рухнуть, и притянул к себе. Мама сначала вздрогнула, а потом вцепилась в меня обеими руками так крепко, словно боялась, что я растворюсь прямо в воздухе. Она всхлипнула, уткнулась мне в грудь, и я почувствовал, как её дрожь проходит через ткань моей формы, как будто эта дрожь жила в ней всё время, пока меня не было. — Ты вернулся… ты правда вернулся домой… — выговорила она, и от этих слов внутри у меня что-то сжалось так сильно, что я на секунду потерял способность нормально дышать. Я обнял её крепче и постарался держаться ровно, потому что если сейчас дать слабину, меня самого разнесёт, а этого я не хотел ни для неё, ни для себя. Она несколько секунд просто стояла в моих руках, будто проверяла, не сон ли это. А потом резко, почти по-командирски, взяла себя в руки, отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть моё лицо, и тут же начала говорить быстрее, чем думала. — Так, всё, хватит, марш под струю, — сказала мама, и её голос уже был тем самым домашним, привычным, который не давал квартире провалиться в истерику. — От тебя пахнет дорогой и мужиками, как будто ты неделю жил на вокзале, а не в армии. И вообще, какого чёрта ты не позвонил заранее перед отлётом? Я ведь ничего не приготовила! Почему ты мне не сказал, что приедешь именно сегодня? Я усмехнулся и развёл руками, потому что этот наезд был до боли родным и правильным, и в нём было больше любви, чем в любых пафосных речах. — Я хотел сюрприз сделать, — ответил я спокойно, стараясь звучать буднично, хотя внутри всё ещё трясло от самой встречи. — Если бы я сказал заранее, ты бы только сильнее нервничала и сутки не находила себе места, а мне хотелось, чтобы ты просто открыла дверь и увидела меня, без этого ожидания, от которого потом болит голова. Мама фыркнула, но не зло, а так, как фыркают люди, которые уже рады, но ещё не успели перестроиться на радость. — Вот умеешь ты придумать, — проворчала она и махнула рукой в сторону ванной. — Давай, иди, мойся, а я на кухне сейчас что-нибудь быстро соображу, раз уж ты решил устроить мне такой номер. Я кивнул и пошёл в ванную, чувствуя, как вместе с каждым шагом напряжение понемногу отпускает, хотя бы на уровне тела. Закрыл за собой дверь, снял с себя потрёпанную форму, которая за последние месяцы стала чем-то вроде второй кожи, и без церемоний закинул её в корзину для стирки. В этот момент я поймал себя на мысли, что делаю это с каким-то упрямым удовлетворением, словно наконец-то имею право оставить её здесь, а не таскать с собой дальше. Вода ударила по плечам горячей струёй, и сначала казалось, что она смывает только верхний слой, потому что запах дороги всё равно сидел где-то глубже. Потом стало легче, и шум воды превратился в единственный звук, который не требовал от меня ни решений, ни объяснений. Я просто стоял под струёй, пока горячее не перестало казаться чужим. Когда я вышел и посмотрел в зеркало, отражение встретило меня так, будто я снова вижу себя впервые. Лицо было тем же, но кожа действительно потемнела так, как не темнеют от обычного солнца. Я хмыкнул и признал про себя, что Леон был прав: выгляжу так, будто побывал в месте похлеще солярия, и не по своей воле. Я обмотался полотенцем и прошёл в свою комнату, придерживая его на ходу так, чтобы не выглядеть совсем уж идиотом, хотя в родных стенах это было смешно само по себе. В шкафу нашлись вещи из прежней жизни: футболка и джинсы, в которых я ходил ещё до армии. Надев их, я вдруг почувствовал странное облегчение, будто просто ткань способна вернуть часть нормальности. С кухни донёсся мамин голос, уже занятый делом и ворчанием одновременно. — Иди сюда, еда готова, — крикнула она, и тут же добавила, не выдержав. — Только не привередничай, потому что раз ты меня не предупредил, то будешь есть яичницу, и это ещё хорошо, что яйца дома нашлись! Я вошёл на кухню, сел за стол и посмотрел на тарелку так, будто мне принесли не яичницу, а маленький символ того, что я снова дома. — Мне вообще всё равно, что будет на тарелке, — сказал я, беря вилку. — Лишь бы это не была армейская баланда, от которой потом ещё полдня хочется молчать и смотреть в стену. Мама пробурчала что-то себе под нос, но в её движениях было спокойствие, которого я не слышал в ней давно. Я сделал пару быстрых глотков чая и, не затягивая, произнёс то, что всё равно пришлось бы сказать. — Я ненадолго, — сказал я ровно, чтобы это прозвучало просто как план, а не как удар. — Сейчас перекушу и поеду к… — Надеюсь, к Юки? — перебила мама, и в тот же миг, пока я ещё держал вилку над тарелкой, она уже села напротив, упёрлась локтями в стол и посмотрела на меня так, будто разговор откладывать не собирается. — Или уже другую нашёл? Я застыл на полудвижении, даже не потому, что вопрос был резкий, а потому что имя прозвучало здесь, на этой кухне, среди запаха яичницы и привычного домашнего света, слишком неожиданно и слишком точно. — Откуда ты её знаешь? — спросил я, не меняя интонации, но внутри у меня что-то неприятно кольнуло, будто я пропустил важный кадр в собственной жизни. Мама тяжело выдохнула, и в этом выдохе было всё: и обида, и усталость, и то, как человек учится жить с тревогой, когда его близкий внезапно становится недоступным. — Я познакомилась с ней ещё тогда, — сказала она без лишней драматургии, но каждое слово ложилось ровно в сердце. — Когда ты не выходил на связь целый месяц. Она пришла сюда сама, потому что тоже не понимала, что происходит, и мы вместе бегали по разным инстанциям: звонили, писали, ездили, спрашивали. Нас везде футболили так, будто мы просим не информацию о человеке, а доступ к государственным тайнам. Она не истерила, не играла в трагедию, просто упрямо делала всё, что могла, и каждый раз возвращалась, даже когда ей говорили одно и то же: «ждите». — Вот как… — выговорил я тихо, будто пробовал на вкус то, что только что узнал. — Ну и как она тебе? Мама посмотрела на меня внимательнее, чем секунду назад, и её взгляд стал менее колючим, более человеческим. — Девушка вроде неплохая, — сказала она, выбирая слова не для красоты, а чтобы было честно. — Умная, держится прилично, и мне даже понравилось её упрямство. Оно у неё такое… не шумное, а упрямство человека, который решил идти до конца и не делает из этого спектакля. Она на секунду отвела глаза к окну, где дневной свет ложился на стекло спокойно и безразлично к нашим разговорам, как это умеет только летний день. Потом снова посмотрела на меня — и я понял по выражению лица, что сейчас будет вопрос, от которого не уйти. — Только скажи мне, — произнесла мама чуть тише, но твёрдо. — Она ведь не отсюда, да? Я не стал изображать удивление и не стал юлить. Смысла не было. — Да, — ответил я спокойно. — Она студентка по обмену. Приехала из далёкой страны, и у нас всё получилось… как получилось. Мама снова посмотрела в окно, будто проверяла свои мысли на прочность, и я видел, как в ней борются материнский инстинкт защищать и простое понимание того, что сын уже взрослый и свою жизнь всё равно проживёт сам. Она думала недолго, но по-настоящему. — Ну, сердцу не прикажешь, — сказала она наконец, и голос у неё стал мягче, хотя привычка ворчать никуда не делась. — Ладно. Доедай и беги к своей Юки. Только вечером чтобы был дома, ясно? Не ночью, не «как получится», а нормально, как человек, который живёт не на вокзале. Я хмыкнул, но без насмешки — скорее с облегчением, что вместо допроса и крика всё оказалось гораздо проще и взрослее. — Ладно, вечером буду, — ответил я и, помолчав, добавил уже честно, потому что иначе было бы неправильно: — Я не ожидал, что Юки и ты познакомитесь при таких… обстоятельствах. Мама посмотрела на меня прямо, и в её взгляде снова мелькнуло то, что было в коридоре минуту назад, только теперь без паники — просто боль, которую она не собиралась прятать. — Я тоже не ожидала, что мне придётся так знакомиться с девушкой моего сына, — сказала она и чуть сжала пальцы на краю стола. — Но ты просто больше не исчезай. Никогда так больше не делай. Я опустил глаза на тарелку, словно там можно было найти идеальные слова, и понял, что идеальных нет. — Тогда у меня не было вариантов, — произнёс я ровно, но не оправдываясь, а констатируя факт, который мне самому неприятен. — Но я постараюсь хотя бы в известность ставить, чтобы ты не сходила с ума и не бегала по инстанциям, как по кругу. Мама кивнула, будто приняла это как единственное возможное обещание, и только потом коротко добавила: — Вот и делай так. А теперь ешь, пока совсем не остыло. Я доел яичницу без лишних церемоний, как едят люди, которые слишком долго привыкали к еде по расписанию, а теперь вдруг снова оказались в доме, где можно просто сидеть за столом и не оглядываться. Тарелка опустела быстро, и я, не раздумывая, взял посуду и понёс к раковине, потому что руки сами искали какое-то простое действие, которое не требует ни объяснений, ни воспоминаний. Я уже включил воду и намылил губку, когда мама тут же попыталась вклиниться, будто это была её зона ответственности и никто посторонний туда не допускается. — Не надо, я сама всё умою, — сказала она, протягивая руку к тарелке так, словно я сейчас устрою потоп или разобью полкухни. Я удержал посуду у себя и повернул голову, стараясь говорить спокойно, но твёрдо, чтобы она услышала именно смысл, а не тон. — Хватит, мам, мне двадцать лет, и я могу сам помыть посуду, — сказал, не повышая голоса, но так, чтобы спор был закрыт. — Ты и так сегодня уже сделала достаточно, а тарелки от меня точно не убегут. Мама недовольно фыркнула, но отступила, и в этом её фырканье было почти облегчение, как будто она только что убедилась, что я не привидение и не чужой человек, а тот же самый, просто повзрослевший и упрямый. Когда я домыл, вытер руки и пошёл в сторону своей комнаты, взгляд упёрся в дорожную сумку в коридоре. Она стояла там так, будто демонстративно напоминала: ты можешь быть дома, но ты всё ещё приехал. Я выдохнул и пробормотал себе под нос, стараясь, чтобы мама не услышала: — Вот блять, сумку забыл убрать. Я подхватил её и утянул к себе в комнату, поставил на пол, расстегнул молнию и начал вытаскивать вещи, раскладывая их уже на автомате. Одежда, мелочёвка, всё привычное, всё дорожное, всё без сюрпризов — пока в руках не оказался ещё один комплект формы. Следом я вытащил китель с шевроном «Служба контрразведки» и замер на секунду, разглядывая его так, будто он мог сам объяснить, как оказался в моей сумке. — И откуда это у меня тут оказалось? — пробормотал я вслух, и усмешка вышла кривой. — Забавно, конечно. Умудрился подрезать чей-то китель, и даже не заметил. Я положил его в сторону, будто это была вещь из чужого сна, и продолжил копаться дальше, пока пальцы не наткнулись на толстенный конверт, который не спутать ни с чем. Он лежал на самом дне, упруго набитый и тяжёлый, как кирпич, который прячут не от воров, а от совести. Я достал его, подержал в руках, и в голове всплыло всё сразу, будто кто-то резко включил кинохронику без предупреждения: покерный стол, ставки, холодный взгляд Барона, ощущение, что на кону не деньги, а право вообще вернуться назад. Тогда это было похоже на выигрыш, который пахнет порохом, а потом — почти незаметно — превратилось в плату за молчание. Барон, Харпер, этот странный месяц, который официально будто бы не существовал, и ясное понимание, что любой лишний вопрос может стоить слишком дорого. Я сжал конверт сильнее, чем надо, и проворчал, глядя в пустоту, словно говорил не стенам, а конкретному человеку. — Эх, Триггер, какой же ты всё-таки… блять, спасибо, что вытащил меня из этого дерьма. Слова прозвучали грубо, но честно. Я выдохнул, сел на край кровати и задумался уже без показухи. Я приехал, и в это говно я больше не вернусь, как бы оно ни пыталось тянуть назад за рукав. Впереди была нормальная жизнь: учёба, друзья, девушка, городские будни, в которых главная проблема — успеть на пару или не опоздать на встречу. И на фоне всего этого в руках у меня лежали деньги, которые я уже взял, а значит, святого из себя строить поздно и бессмысленно. Я посмотрел на конверт, как на факт, который не отменить. — Нахуй, один раз живём, — сказал себе тихо и без пафоса, как решение, а не как лозунг. Я открыл конверт и достал немного наличных — на фоне общей суммы это выглядело почти мелочью, но всё равно приятно тянуло карман. Остальное я аккуратно спрятал под матрас, придавив сверху так, чтобы оно не прощупывалось с первого раза, и на секунду поймал себя на мысли, что действую слишком уверенно для человека, который только что вернулся домой. Потом я оделся нормально, проверил телефон, сунул деньги в карман и вышел из комнаты, уже в той стадии, когда ты как будто всё решил и теперь просто выполняешь шаги. — Я пошёл! — крикнул в сторону кухни. — Звони, если что, — тут же отозвалась мама, и привычная строгость вернулась в голос, как ремень безопасности. — И чтобы вечером был дома, понятно? — Понял, — ответил я, и это прозвучало легче, чем раньше. Я спустился вниз, открыл приложение такси и поставил маршрут с двумя точками: сначала обменник, потом общежитие Юки. Через несколько минут машина подъехала, я сел на заднее сиденье, поздоровался, и водитель, бросив взгляд в зеркало, спросил буднично, будто это была самая обычная поездка в его жизни. — Так куда сначала едем? — Сначала до обменника, я там указал первую точку, — сказал я ровно. — Потом поедем до общежития. На первой точке подождёте пять минут? Водитель что-то пробурчал себе под нос, но в итоге ответил так, как отвечают люди, которые давно поняли правила игры. — Любой каприз за ваши деньги, — сказал он, и машина плавно тронулась с места, унося меня по городским улицам туда, где уже начиналась совсем другая часть моей жизни.

***

Такси притормозило у входа в общежитие, и в этот момент город вдруг стал слишком обычным, почти нарочно спокойным, как будто не замечал, что у меня внутри всё стоит на цыпочках. Я вышел, закрыл дверь, на секунду задержал взгляд на стеклянном фасаде и набрал короткое сообщение, которое не требовало ни пафоса, ни оправданий. — Я на месте, выходи. Ответ прилетел почти сразу, как будто Юки уже держала телефон в руке. — 5 минут. Я убрал телефон в карман и остался ждать, делая вид, что просто стою и смотрю по сторонам. Перед входом кто-то курил, кто-то смеялся, кто-то спорил, и всё это было таким нормальным, что даже немного раздражало: мир вокруг жил своим темпом и не собирался подстраиваться под чужие возвращения. Я поднял глаза на окна общежития и поймал себя на том, что ищу её силуэт раньше, чем обещанные пять минут истекут. И вот, ровно тогда, когда разум уже начал считать секунды, за стеклянной дверью показалась она. Юки. Сначала я увидел движение, потом лицо, а потом всё остальное перестало быть важным. Она распахнула дверь и резко побежала в мою сторону, так, будто боялась, что я исчезну, если она замедлится. Я шагнул навстречу, потом тоже сорвался на бег, и мы встретились где-то посередине, ударившись друг в друга так крепко, что в этом столкновении было больше смысла, чем в любых клятвах. Я обнял её и почему-то не остановился на этом: поднял, как будто она ничего не весила, и закружил, забыв, что вокруг люди, машины и весь этот мир, который обычно требует соблюдать приличия. Юки сначала удивлённо пискнула, хватаясь за мои плечи, а потом рассмеялась звонко и свободно — так, как смеются люди, которым наконец-то не надо держать внутри тяжесть ожидания. — Ты что делаешь?! — выдохнула она сквозь смех, когда я не спешил отпускать. — Проверяю, не снится ли мне это, — ответил я с той самой улыбкой, которая появляется сама, когда внутри всё наконец-то совпадает. Я опустил её на землю, и Юки тут же потянулась ко мне, будто это было единственно правильное продолжение, и поцеловала так страстно, что у меня на секунду выключилась вся логика, оставив только тепло и её дыхание рядом. — Мой Дзен-монах наконец-то вернулся, — сказала она прямо в губы, и это прозвучало одновременно как шутка и как признание, которое ей давно хотелось произнести вслух. Она отстранилась лишь настолько, чтобы заглянуть мне в глаза, и тут же предложила, как будто боялась потерять темп. — Может, пойдём куда-нибудь? Мне нужно с тобой куда-то идти, иначе я так и буду стоять тут и смотреть, как ты дышишь. — С удовольствием, — ответил я, и голос получился спокойнее, чем я чувствовал внутри. — Давай в то самое кафе недалеко от университета. Юки фыркнула так выразительно, что это было похоже на маленькую грозу. — Я после твоего отъезда даже мимо него нормально проходить не могла, — сказала она и на секунду сжала мои пальцы сильнее, будто проверяя, что я настоящий. — А теперь… наконец-то. Грёбаные полтора года ожидания, и теперь наконец-то всё. Я услышал, как в этих словах дрогнула не злость, а усталость, и от этого у меня внутри что-то неприятно щёлкнуло: я привык думать о своём времени там, но слишком редко думал о её времени здесь. — Ты… действительно меня ждала? — спросил я мягко, почти осторожно, потому что ответ казался слишком большим для такой простой фразы. Юки снова фыркнула, демонстративно надулась и посмотрела на меня так, будто я только что совершил интеллектуальное преступление. — Какой же ты… — начала она, но не закончила, потому что эмоции мешали подобрать приличные слова. — Ты бы знал, чего мне это стоило! Я же изначально тебе говорила, что если бы что-то пошло не так, то я бы тебя поставила в известность! Она подняла руку и, не предупреждая, дала мне лёгкий подзатыльник — не больно, но достаточно, чтобы я понял: это не шутка, это её способ разрядить то, что копилось слишком долго. — И ещё… за тот месяц, — добавила она с тем же упрямым выражением, которое я помнил до армии. — Кстати, твоя мама хорошая. Но не суть! Она вздохнула, будто собиралась сказать что-то важное, и в этом вздохе было уже не ворчание, а почти признание. Юки отвела взгляд в сторону на одну секунду, словно ей надо было найти подходящее слово, чтобы не выглядеть слишком уязвимой. — Можешь думать про меня что угодно, но я… ну… Я хотел ответить, и во мне уже поднялась волна того, что я носил внутри всё это время, но язык вдруг пошёл не туда, куда планировал разум. — У меня был один разговор с человеком, который меня кое-чему научил, — начал я, и даже мне самому стало странно, что я полез в эту тему именно сейчас. — Он сначала наговорил про тебя столько гадостей, что я ему так врезал, хотя это был спарринг, и эти гадости были просто провокацией. Потом он сказал, что если ты дождёшься, то… Юки не дала мне договорить. Она приложила палец к моим губам, остановив поток слов так легко, будто ставила точку в длинной фразе. — Хватит, — сказала она тихо, но так уверенно, что я сразу замолчал. — У меня была куча возможностей бросить тебя за эти полтора года, и ты это прекрасно понимаешь. Но я слишком… называй меня однолюбкой, называй как хочешь. Она посмотрела прямо, без пряток, без попыток смягчить. — Блин, я тебя люблю, мыслитель, и точка. Я не смог удержать хмык, потому что эта её прямота была одновременно и ударом, и спасением. — Похоже, я тоже однолюб, — ответил я так, как умею, без лишнего сахара, но с той честностью, которую уже не хотелось прятать. Юки рассмеялась, и в этом смехе было столько облегчения, будто она только что сняла с себя тяжёлый рюкзак. — Всё, хватит тут торчать, — сказала она и потянула меня за руку. — Пошли уже. У нас весь день впереди, а там, возможно, и целое лето… и всё, что будет после него. Я сжал её ладонь, почувствовал, какая она тёплая и живая, и мы пошли — не торопясь, но так, словно наконец-то попали в нужный кадр, где можно просто идти рядом и не оглядываться.

***

Потом всё действительно начало вставать на свои места, как будто кто-то наконец-то вернул стрелки часов в нормальное положение и сказал: «Живи». Мы сходили в ту самую кафешку рядом с университетом — чай был ровно таким, как я запомнил, выпечка пахла так, будто её делают не ради денег, а ради смысла, а столик у окна вдруг снова стал нашей маленькой территорией, где можно говорить без оглядки и молчать без неловкости. После мы прошлись по тому же бульвару, по которому когда-то гуляли, будто у нас впереди всегда будет время, и это было странно: вроде бы всё вокруг то же самое, но внутри я уже был другим человеком, и всё равно рядом с ней я снова становился похожим на себя прежнего. Дальше, если честно, нет нужды расписывать подробности, потому что мы решили снять номер в отеле и сделать не только день, но и ночь полностью нашими. И чёрт возьми… Триггер был прав. То самое заявление про то, что Юки выжмет из меня все соки, несмотря на взаимное отсутствие опыта… Блять, лучше бы он молчал про это, но, с другой стороны, я был чёрт возьми счастлив, даже если наутро чувствовал себя грёбаной мумией с отвалившимися ногами от интенсивных нагрузок. Чего уж там греха таить, не я на этот раз выебал Юки, а она меня в буквальном и переносном смысле выебала и ещё и высушила. На следующий день мама, конечно, ругалась так, будто я снова решил устроить ей сюрприз, но уже в стиле «пропал на ночь». Она припомнила мне обещание быть дома вечером и ворчала, что я, видите ли, вернулся и тут же снова исчез. Я слушал, кивал и даже пытался изображать раскаяние, но внутри понимал простую вещь: в тот момент у меня действительно были немного другие приоритеты, и я не собирался за это извиняться так, как будто сделал что-то плохое. Через несколько дней вернулся Кай — наш общий с Леоном друг и, пожалуй, главный тусовщик универа, по крайней мере до призыва. Та самая зимняя вечеринка в коттедже, когда всем пришли повестки, всё ещё отдавала эхом, и когда я увидел его живого, шумного и улыбающегося, меня накрыло такой радостью, что я даже не сразу нашёл, что сказать. Я был рад его видеть так, как радуются люди, которые слишком хорошо понимают цену возвращений, и, если уж совсем честно, я ему даже немного завидовал: у него служба прошла проще, чем моя. Авиатехникам, по крайней мере, не нужно копаться в земле в поисках взрывных сюрпризов и делать вид, что это обычная работа. Мы с ним пошли в университет решать вопрос с академическим отпуском, и там случилась странная сцена из жизни, где бюрократия неожиданно оказалась на стороне человека. Нас обоих почти автоматически зачислили на третий курс, поздравили так, будто мы просто вернулись из долгой поездки, и сказали, что увидимся в новом семестре в сентябре. И это было даже смешно: полтора года жизни, которые в голове ощущались как отдельная эпоха, уместились для них в пару галочек и фразу «до встречи». Зато вывод был прекрасный — лето становилось полностью нашим. Спустя ещё пару недель Кай позвал меня на вечеринку, и на этот раз она была куда более масштабной: шум, музыка, люди, алкоголь — всё как в кино, только без монтажа и без возможности вырезать лишнее. Юки согласилась пойти со мной не потому, что она моя девушка, а потому что ей действительно понравилась та зимняя вечеринка, на которой она тоже была, и Кай умел делать атмосферу так, что даже люди из разных миров вдруг становились одной компанией. Мы тусили до самого утра, смеялись, спорили, танцевали, болтали на кухне так, будто завтра не наступит, и это ощущение свободы после всего пережитого било по голове сильнее любого алкоголя. Леон тоже был, и, конечно, не один — со своей новой пассией, и я поймал себя на том, что рад видеть его не в гараже и не под капотом, а просто среди людей, где он снова был собой. А потом лето потекло ровно так, как я о нём мечтал в самые паршивые дни: мы с Юки продолжали встречаться, ходили на свидания, просто жили, как умеют жить нормальные люди, и да — часто кувыркались в постели, потому что нам обоим хотелось наверстать время, которое у нас отобрали. Мы вместе с Леоном и его девушкой даже смогли ненадолго уехать за город, чтобы просто подышать, посидеть у воды, пожить на природе и чтобы я наконец отвык от той пустынной дыры, которая всё ещё иногда всплывала перед глазами, стоило мне закрыть их чуть дольше, чем обычно. И вот наступил сентябрь, начало нового семестра, и я вернулся к своей грёбаной философии. Только теперь она уже не казалась мне чем-то центральным и почти священным, как раньше. Не потому что философия стала хуже, а потому что я увидел слишком много вещей, которые не нуждаются в красивых теориях, чтобы быть правдой. Мне надо было думать о будущем куда более приземлённо: о работе, о нормальном заработке, о том, как строить жизнь так, чтобы она не развалилась от первого удара. Потому что к Юки я был настроен очень серьёзно, и это было не романтическое «навсегда» из фильмов, а тихая, упрямая решимость взрослого человека. Вот только всем этим планам не суждено было спокойно сбыться, потому что однажды раздался звонок с неизвестного номера…

***

21 сентября. 16:45. Я вышел из кампуса вместе с потоком студентов, которые уже переключились с лекций на кофе, шутки и планы на вечер, и поймал себя на мысли, что впервые за долгое время у меня действительно был нормальный день. Осенний воздух был ещё тёплым, в голове звенела привычная усталость от пар, а не та, что приходит вместе с адреналином и грязью. Я набрал Юки, улыбаясь заранее, потому что хотел предложить ей кино — что-нибудь простое, глупое и наше, чтобы потом спорить, кто из героев идиот и почему режиссёр так сделал. — Слушай, я тут подумал… может сегодня в кино сходим? Там вроде… Я не успел договорить. Она перебила сразу, резко, так, будто каждое слово давалось ей с усилием. — Мне сейчас немного не до этого, ладно? Я перезвоню позже. В её голосе было раздражение, злость и ещё какая-то нотка, от которой мне стало неприятно по коже. Страх. На заднем плане пробивался чужой женский голос, постарше, нервный, и точно не на нашем языке; он звучал так, будто кто-то спорит и одновременно пытается удержать себя в рамках приличий. Я уже хотел спросить, что происходит, но связь оборвалась, и в ушах на секунду осталось только пустое шипение. Я шёл к остановке и пытался убедить себя, что я накручиваю, что у неё просто стресс из-за учёбы или бытовой возни, но сердце почему-то не соглашалось. На подходе к дороге телефон завибрировал, и на экране высветилось короткое и неприятное: «неизвестный номер». Звонил настойчиво, не так, как это делают роботы, которые сбрасывают через секунду, и я почему-то сразу понял, что игнорировать не получится. Я принял вызов. — Алло? На том конце провода раздался мужской голос с иностранным акцентом. Он говорил вежливо, даже слишком вежливо, и на заднем фоне слышались ещё чьи-то голоса, словно звонок шёл из места, где есть люди, которые слушают. — Здравствуйте. Я правильно понимаю, вы тот, с кем встречается наша дочь? От формулировки у меня внутри что-то напряглось. Этот вопрос мог задать кто угодно, и мне не нравилось ни то, что он звучит как проверка, ни то, что мой номер у кого-то вообще оказался. — Допустим, — ответил я ровно, удерживая голос спокойным. — Только сначала давайте так: кто вы, и откуда у вас мой номер? Голос не изменился, будто он заранее ожидал моей реакции и имел на неё заготовку. — Это неважно. Важно то, что Юки встречается именно с вами, и это, скажем так, неожиданно и неприемлемо для нас как её родителей. Я замедлил шаг, остановился почти у самой остановки и посмотрел на дорогу, словно там мог быть ответ. «Неприемлемо» прозвучало так, будто речь идёт о сделке, а не о живом человеке. — Вы сейчас серьёзно обсуждаете такие вещи по телефону? — спросил я, и в моём голосе всё равно прорезалась холодная резкость. — При всём уважении, я даже не знаю, кто вы, и мне не нравится, как вы начали разговор. Если вы хотите что-то сказать, то это делается нормально и при личной встрече, а не так, будто вы мне предъявляете претензию за сам факт моего существования. Пауза на линии длилась долю секунды, но мне показалось, что в это время кто-то там, по другую сторону, оценивает меня как товар на полке. — Хорошо, — произнёс голос. — Тогда предлагаю встретиться через час. — Называйте место, — сказал я, и сам удивился, насколько спокойно это прозвучало. — Мы отправим вам геолокацию в мессенджер. Прошу не опаздывать. Связь оборвалась так же резко, как началась, и мне это не понравилось больше всего. Я стоял с телефоном в руке, будто держал осколок чужой жизни, и уже через несколько секунд экран снова ожил: звонила Юки. Я ответил сразу и не дал ей начать. — Кто мне сейчас звонил? В трубке раздался слегка дрожащий голос, который она явно пыталась собрать в кулак. — Это были мои родители. Слова упали тяжело, и мне стало ясно, откуда в её голосе был тот самый страх. — Я этого боялась больше всего, — быстро добавила она. — Я боялась, что они узнают, что я встречаюсь с тобой. Я сделал вдох, потому что мозг цеплялся за одно слово, которое никак не стыковалось с реальностью. — Погоди секунду, — сказал я медленно. — В смысле «боялась, что узнают»? Твои родители не были в курсе всё это время? Юки замолчала на секунду, будто решалась, а потом выдохнула, как человек, который больше не может держать это внутри. — Я не хотела тебе говорить, кто они. Но раз уж всё вскрылось, скажу прямо. Мои родители — не просто богатые люди и не просто владельцы какой-то там группы компаний. Они стоят во главе целого клана у нас на родине. Большого, старого, влиятельного, с деньгами, связями, внутренними правилами и всеми этими замшелыми представлениями о долге, чести и правильной крови. Меня отправили учиться за рубеж не только потому, что это, как они любят говорить, престиж, будущее и ответственность. Это тоже было частью подготовки. Они с самого начала планировали, что после учёбы и после того, как я достигну совершеннолетия по нашим законам — когда мне исполнится двадцать один год — меня выдадут замуж за наследника другого такого же клана. Династический брак, мать его. Почти как в средневековье, только в дорогих костюмах, с бизнесом, охраной и банковскими счетами. И да, у нас это до сих пор считается нормальным. У меня будто на пять секунд отключилась способность нормально реагировать. Я смотрел на людей, которые проходили мимо, на вывески, на автобус, который подъезжал к остановке, и не мог поверить, что всё это существует одновременно в одном мире. — Ты как там? — тихо спросила она. Я очнулся и не сдержал раздражённого выдоха. — Что за дикость вообще? — сказал я жёстче, чем собирался. — Секунду, тебе девятнадцать, и ты при этом считаешься несовершеннолетней? — Да, — ответила Юки, и её голос стал ещё тише. — И я не хочу возвращаться домой. Я не хочу выходить замуж за человека, который мне не нравится, только потому что кому-то выгодно, будто я инвестиционный проект. Я люблю тебя. И прости меня, что я ничего не сказала раньше. Я провёл ладонью по лицу, пытаясь собрать мысли в линию, а не в хаос. — Так, спокойно, — сказал я уже мягче, потому что понял: если я сейчас сорвусь, ей станет хуже. — Меня интересует другое. Мы ведь тогда, до моего отъезда, виделись, встречались, и всем было плевать. Во время моей службы тоже была тишина. Я возвращаюсь, проходит три месяца наших отношений — и внезапно начинается суета. Что за херня творится? За нами следили, что ли? — Я не знаю, — ответила она быстро. — Я этого не исключаю, но я клянусь, что никому из родных не говорила. Я надеялась, что всё уляжется, что я добью учёбу, что моё совершеннолетие наступит, и я останусь здесь. А они всё узнали. И хуже всего то, что они приехали. Они устроили мне разнос, и мне страшно. Я сжал телефон сильнее, чем нужно. — Твоему отцу я сказал, что такие разговоры по телефону вести не собираюсь, — произнёс я, пытаясь говорить внятно. — Вот он и назначил встречу. — И ты пойдёшь? — спросила Юки, и в её голосе было то самое тонкое «пожалуйста, будь живым», которое люди не произносят напрямую. — А что мне остаётся? — ответил я ровно. — Я не собираюсь бегать. Если они хотят разговора, они его получат. — Тогда будь осторожен, — сказала она почти шёпотом. Я выдохнул и ответил именно так, как почувствовал, без попыток выглядеть сильнее, чем я есть. — И я тебя люблю. Ты где сейчас? — Я в общаге, — сказала Юки. — Они сейчас за дверью, между собой о чём-то говорят. Меня до сих пор трясёт после того, что они устроили. Я старался говорить спокойнее, потому что паника — штука заразная. — Ладно, не падай духом, — сказал я. — Они не могут так просто «отозвать» твою студенческую визу, потому что её выдавали не они, а миграционная служба. Там зададут неудобные вопросы, и университет тоже задаст вопросы, если тебя вдруг попытаются выдернуть без нормальной причины. Это не так работает, как у них дома. Я усмехнулся устало, и в этой усмешке было слишком много нервов. — Блять, вот жили же нормально эти три месяца, — пробормотал я. — Я что, реально вернулся из одного дерьма, чтобы сразу угодить в другое? Ладно, хуй с ним. Если твои предки хотят показать зубы, то пусть узнают, что такое настоящее гостеприимство на нашей родине. Юки на секунду замолчала, и я услышал в её дыхании смесь страха и странного облегчения, будто ей было важно услышать, что я не отступлю. — Ты только… пожалуйста, не делай глупостей, — сказала она тихо. В этот момент послышался шум, словно открыли дверь. Прорезался строгий женский голос на её языке, уверенный и холодный, и Юки ответила так же быстро, тоже на их языке, но в её голосе дрожала злость. Потом она снова заговорила со мной. — Чёрт… родители говорят, чтобы я ехала с ними на встречу. Они хотят, чтобы я присутствовала. Встреча будет в ресторане. — Ещё интереснее, — сказал я, и внутри у меня всё стало неприятно собранным. — Ладно, увидимся там. Мы оборвали звонок, и я сразу набрал Леона, потому что в такие моменты один человек в мире должен услышать, что у тебя снова всё пошло не по плану. Когда он ответил, я сказал ровно одну фразу, которую сам услышал когда-то в фильме про космос и внезапные катастрофы, и которая идеально подходила к тому, что начиналось сейчас. — Хьюстон, у нас проблемы. — Ну и что такого могло случиться у нашего мыслителя, что он вдруг начал говорить этими космическими фразами? — Леон явно усмехался, и я прямо видел его лицо, даже не глядя. — Лунную программу возобновили, и тебя взяли кандидатом на полёт? Скажи честно, тебя уже заставили проходить центрифугу? Я выдохнул так, что в этом выдохе было больше злости, чем воздуха. — Иди ты нахуй со своими подколами, — сказал я жёстко, потому что времени на его юмор сейчас не было. — У меня тут пиздец намечается. По ту сторону трубки смех мгновенно исчез, и голос стал другим — собранным и внимательным. — Ладно, рассказывай, — сказал Леон уже без привычной легкомысленности. — А то я еле отошёл от того, куда тебя закинули в армии. Давай без загадок. Я пару секунд подбирал слова, потому что история звучала как дешёвый сериал, а происходила на полном серьёзе. — Юки, — произнёс я наконец. — Что, бросила тебя? — не удержался Леон, и я почти услышал, как он ухмыляется. — Иди нахуй снова, — огрызнулся я, и это было скорее от напряжения, чем от желания поссориться. — Не до твоих шуток. На сцену влезли её родители. И, как оказалось, они пиздец какие влиятельные у себя на родине, если верить словам Юки. Они уже мне звонили, сказали, что наши отношения им «неприемлемы», и назначили встречу в ресторане. На том конце провода повисла пауза, такая, где слышно, как человек резко перестраивает картину мира. Потом Леон произнёс медленно, с явным неприятным узнаваемым оттенком: — Погоди… А я-то думаю, чего это фамилия у Юки мне знакомая. Я нахмурился, чувствуя, как в груди собирается холодок. — Ты их знаешь? — Не я лично, — ответил Леон, и голос его стал суше, как всегда, когда речь шла о вещах серьёзных. — Мои предки. Они ведь тоже при делах и при деньгах, ты это знаешь. Так вот, с этими людьми они пересекались несколько раз. Те предлагали какие-то совместные проекты, схемы, инвестиции, красивые презентации, как у всех. Только мои сочли их слишком мутными и отказались, причём без сожалений. Он на секунду замолчал, будто проглотил то, что хотел сказать мягче, и продолжил уже прямо: — И знаешь, почему без сожалений? Потому что потом они нашли других партнёров, которых… развели как лохов. То есть, по сути, они хотели развести мою семью. И вот чем это не оскорбление? У меня в голове неприятно щёлкнуло: всё становилось не просто «семейной драмой», а чем-то, где запах денег смешивался с властью и чужими правилами. — Красиво, — сказал я сухо. — И теперь эти же люди решили вмешаться в мою жизнь. — Так, — Леон резко собрался. — А что они хотят конкретно от тебя? Неужели пришли благословение дать? Я коротко усмехнулся, но без радости. — Если бы. Они наоборот не желают видеть меня рядом с Юки. И если верить тому, что она рассказала, у них там всё расписано: после её двадцать первого дня рождения, потому что это у них считается совершеннолетием, её должны выдать замуж за другого, из такой же богатой семьи. Династический брак, только без флагов и корон, зато с названиями фирм, контрактами и прочим таким говном. — Вот блять… — Леон сказал это тихо, но так, будто этим словом подытожил целую лекцию о человеческой природе. — А вот это уже серьёзно. И что ты им сказал? — Я сказал, что такие разговоры по телефону не ведутся, — ответил я. — Тогда они предложили встречу. Через час, в ресторане. В этот момент телефон мягко вибрировал, и на экране всплыло уведомление от мессенджера: геолокация. — Вот, уже скинули куда ехать, — добавил, и сам услышал в своём голосе усталость человека, которого снова пытаются втянуть в чужую игру. Леон не стал тянуть с решениями. — Я поеду с тобой, — сказал он. Я остановил его сразу, потому что это было слишком легко сказано и слишком опасно может выглядеть на деле. — Подожди, — произнёс я, удерживая голос ровным. — Это ведь не твои дела. Какая тебе выгода вообще лезть в это? — Выгода? — Леон коротко усмехнулся, и эта усмешка была без капли веселья. — Мне, во-первых, самому интересно посмотреть на тех чертей, которые пытались развести моих родителей. А значит и меня, потому что мы одна семья, даже если я живу и зарабатываю сам. Да, развод не удался, но они сочли нас за лохов, и это, извини, уже вопрос чести. Он продолжил, не сбавляя темпа, будто говорил не со мной, а самому себе, чтобы не потерять направление. — А во-вторых, эти люди теперь тащат свои средневековые традиции сюда, на нашу землю, и пытаются решать за других, кому с кем быть. Мне это не нравится. И мне не нравится, что мой друг должен один идти на разговор с людьми, у которых, судя по всему, в голове всё измеряется властью и сделками. Он на секунду остановился, и голос стал совсем деловым. — Ты где сейчас? — На остановке, — ответил я. — Тогда стой там и никуда не уходи, — сказал Леон так, будто отдавал команду, от которой зависит безопасность. — Я буду через десять минут. Вместе поедем в этот ресторан. Я хотел возразить, но понял, что сейчас это бессмысленно. Слишком многое уже закрутилось, и, как ни странно, рядом с Леоном я впервые за последние пятнадцать минут почувствовал, что у меня хотя бы есть опора. — Ладно, — выдохнул я. — Жду. Через десять минут я уже услышал его раньше, чем увидел: характерный рык V8 прокатился по улице, как предупреждение, что сейчас подъедет не просто машина, а настроение. Тёмно-зелёный «кирпич» вынырнул из потока и остановился у остановки так уверенно, будто здесь у него всегда было личное место. Переднее пассажирское окно опустилось, и Леон, даже не поворачивая головы полностью, бросил в мою сторону: — Запрыгивай! И у нас тут ещё компания! Я уже потянулся к ручке двери, но в этот момент резко опустилось окно сзади, и оттуда высунулась знакомая физиономия, которая, казалось, должна появляться только в местах, где много людей, громкая музыка и шансы на приключения выше среднего. — Сюрприз, — заявил Кай с видом человека, который сейчас объяснит, почему его присутствие — это не наглость, а стратегия. Я моргнул, будто пытался убедиться, что мне не показалось, и от удивления даже забыл на секунду, что мы вообще-то едем на встречу, где пахнет проблемами. — А ты-то здесь каким боком? — спросил я, честно не понимая, с какого момента это стало групповой работой. Кай не смутился ни на грамм, наоборот — облокотился на край окна, как на сцену, и заговорил быстро, уверенно, будто уже всё просчитал. — Таким, что я, если что, могу поднять шум на весь университет, — сказал он с той самой улыбкой, которая обычно предвещала неприятности для окружающих, но не для нас. — Я могу быть кем-то вроде секретаря, ведущего протокол встречи, свидетелем, третьим лицом, которое усложняет жизнь тем, кто привык решать вопросы в тишине. Если встреча пойдёт по херовому сценарию, этим родителям будет в разы сложнее провернуть что-то с тем, чтобы просто взять и увезти её на родину. Понимаешь? Чем больше людей в курсе, тем меньше у них пространства для фокусов. Леон коротко хмыкнул, и в его голосе было то самое удовлетворение механика, который любит не только мощность, но и правильные рычаги влияния. — Я не против, — сказал он спокойно. — Компромат везде нужен. Я фыркнул, потому что спорить с этим было бессмысленно, и сел на переднее сиденье, привычно проваливаясь в велюр, который пах не роскошью, а домом и дорогой. Я захлопнул дверь и повернулся назад, чтобы Кай видел, что я не просто принял его в экипаж, но и предупреждение всё-таки озвучу. — Ладно, хер с ним, — сказал я так, чтобы звучало не как благодарность, а как соглашение с условиями. — Но если что — тебя силком никто не звал. Кай фыркнул в ответ так же легко, как будто я сказал очевидную глупость. — Да я за любой движ, — заявил он и развёл руками, будто речь шла о вечеринке, а не о встрече с потенциально опасными людьми. — А тут движ не абы какой. Тут наезжают на моего друга какие-то уёбки из-за границы, по сути пытаясь раздавить настоящую любовь. Мне это не нравится, и я в стороне стоять не собираюсь. Я поймал себя на том, что улыбаюсь, хотя внутри всё ещё было натянуто, как струна. У этих двоих была своя манера поддерживать: без соплей, без пафоса, но так, что ты вдруг перестаёшь чувствовать себя одиноким. — Спасибо вам, — сказал я искренне, без лишних слов, потому что сейчас они были бы лишними. Леон включил передачу, и «кирпич» тронулся, низко урча, будто ему тоже было интересно, куда мы едем и кого собираемся удивлять. Телефон снова завибрировал, и на экране всплыло сообщение от Юки: — Я с родителями в ресторане, мы тебя ждём. Если что — десятый столик. Я перечитал это один раз, потом второй, и поймал себя на короткой ухмылке, в которой было и облегчение, и злость, и какое-то упрямое чувство, что сейчас мы наконец-то перестанем прятаться. Я убрал телефон и сказал уже почти про себя, но так, что в салоне всё равно стало слышно: — На этот раз тебе не придётся ждать полтора года.

***

Парковка у ресторана выглядела так, будто сюда пускают только тех, у кого бумажник толще самооценки, а машина дороже совести. Чистый асфальт, ровные линии разметки, одинаковые чёрные внедорожники, как будто их штамповали в одном и том же месте и выдавали вместе с рекомендацией «говорить строго шёпотом». Леон остановил «кирпич» так мягко, словно даже колёса здесь должны быть воспитанными. Двигатель ещё пару секунд урчал, как зверь, которого держат на цепи, а потом стих, оставив нас в тишине, где слышно, как деньги дышат. Кай первым вылез из машины и сразу скривился так, будто его привезли не в ресторан, а в стоматологию. — Это же тот самый… — он даже не договорил, но по тону было ясно: тот самый значит «элитный», «пафосный», «тебе здесь не рады без галстука и кредита». Леон хлопнул дверью и оглядел здание с таким видом, будто оценивает не архитектуру, а потенциальную выгоду. — Ага, — сказал он буднично. — Здесь мой батя любит вести переговоры со всеми, у кого есть деньги и красивые обещания. Я не удивлюсь, если эти гондоны именно в этом месте пытались развести и его, и мою мать. Тут атмосфера располагает: свечи, улыбки, официанты, и ощущение, что тебя сейчас или накормят, или купят. Он коротко кивнул в сторону входа, словно сказал «пошли» без лишних жестов. — Ладно, нечего глазеть, — добавил Леон. — Двигаем. Чем дольше стоим, тем больше шансов, что я начну злиться ещё до разговора. Я молча кивнул. У меня в груди уже жил этот странный холодок, когда ты вроде бы ничего ещё не сделал, но организм заранее понимает: сейчас будет что-то неприятное. Не страх. Скорее предвкушение конфликта, который неизбежен, как дождь в плохой день. У входа нас встретили так, будто мы пришли не поужинать, а пройти собеседование в клуб для избранных. Девушка-хостес улыбалась идеально, так, словно её улыбку тоже выдавали по инструкции. — Добрый вечер. У вас заказан столик? Леон даже не моргнул. — Нет, но нас ждут. Хостес уже хотела сказать что-то ещё, но Леон повернулся ко мне с тем самым выражением лица, которое означает: «давай, философ, докладывай координаты, и потом я уже начну портить людям вечер». — Какой там столик, философ? — Десятый, — ответил я. Улыбка хостес стала ещё чуть более деловой, и она жестом пригласила нас внутрь. Зал был приглушённый, тёплый, как дорогой сон: мягкий свет, дорогие столы, спокойная музыка, которая будто предупреждала — здесь не принято повышать голос, даже когда тебя морально режут на куски. Народу было меньше, чем могло бы быть, потому что сегодня понедельник, и большая часть богатых людей, видимо, берегла силы для вторника, чтобы продолжать быть богатыми. Мы шли к десятому столику, и чем ближе подходили, тем яснее становилась картина. Двое громил стояли за спинами, как две подпорки чужого эго, и я автоматически отметил: да, они выглядят внушительно, но внутри меня даже не дрогнуло. Потому что на фоне троицы — Нота, Пота и Тодда — эти были просто хорошо откормленные охранники, которым платят за серьёзное лицо. Кай наклонился ко мне и прошептал, почти не двигая губами: — От неё уже чувствуется эта вонь… такая, знаешь, вязкая, как будто она зашла сюда не поужинать, а вынести мозг. — он кивнул на женщину за столом. — И Юки… она не твоя весёлая Юки. Она какая-то… затушенная. Я не ответил, потому что увидел её. Юки сидела прямо, почти идеально ровно, как будто в её позвоночник вставили линейку. Лицо спокойное, губы сжаты, руки лежат на столе слишком аккуратно — не как у человека, который расслаблен, а как у человека, который пытается удержать себя на месте, чтобы не сорваться. И когда она подняла глаза на меня, в этом взгляде было одно слово, кричащее без звука: «Помогите.» Я не стал устраивать сцен. Просто чуть подмигнул ей, так, будто это не ресторан, а наша обычная жизнь, и мы сейчас просто начинаем вечер. Юки едва заметно шевельнула уголком губ — на миллиметр, на вдох — но мне этого хватило, чтобы понять: она держится. Отец поднялся слегка, не полностью, а ровно настолько, чтобы это выглядело уважением, но не уступкой. Мужчина лет сорока с чем-то, гладкий, собранный, лицо вырезано как дорогая маска. И голос был тот самый, что и по телефону — иностранный акцент, правильная интонация и ощущение, что он привык говорить так, чтобы ему не отвечали «нет». — Добрый вечер, — произнёс он. — Меня зовут Кенджи Мори. Имя звучало просто и понятно, без цирка и экзотики, но в том, как он произнёс фамилию, читалось: она что-то значит. Он посмотрел на меня, потом на Леона, потом на Кая, и улыбнулся чуть-чуть — не глазами, а только уголками губ. — Однако, — добавил он, — Мы ведь договаривались, что вы приедете один. Разве нет? Я фыркнул, потому что вопрос был не про договорённость, а про контроль. — Вы ничего не попутали? — сказал я ровно, без крика, но так, чтобы слова резали. — Может, вам телефонный разговор включить? Я, если что, всё записываю. И я не припоминаю, чтобы подписывался под условием «приезжать по одному, как на допрос». На этом моменте женщина рядом с ним резко подалась вперёд. У неё тоже был акцент, но ещё и тот особый тон, которым говорят люди, уверенные, что возраст автоматически делает их правыми. — Как ты смеешь так разговаривать со старшими? — её голос был колючим, как холодная игла. — Сказано было, это будет приватный разговор! Кенджи не повысил голос, но остановил её одним движением — лёгким, почти незаметным, как будто выключил лишний звук. — Ами, — сказал он спокойно. — Давай не будем устраивать скандал на ровном месте. Женщина — Ами — замерла, но в её глазах всё равно горело раздражение, которое никуда не делось. Кенджи снова посмотрел на меня, уже чуть более внимательно, будто пересчитывал мои границы. — Вы правы, — произнёс он. — Нам действительно стоило… проговорить условия диалога даже здесь. Он щёлкнул пальцами, вызывая официанта, и сказал без лишнего давления, будто это уже решённый вопрос: — Пожалуйста, принесите ещё два стула. Кай наклонился ко мне и прошептал так тихо, что это было почти смешно: — Хоть где-то проявил уважение. Или просто сделал вид. Стулья принесли быстро — слишком быстро, как будто ресторан умеет реагировать на людей, которые платят за скорость. Мы с Леоном сели рядом со мной, Кай устроился так, чтобы видеть всех сразу, и я отметил про себя: он реально готов быть свидетелем, а не просто «за движ». Кенджи сложил руки на столе, выждал секунду, и произнёс так, словно официально открывал заседание совета директоров: — Ну что ж. Давайте начнём наш диалог. Я посмотрел на него и на Ами, потом коротко перевёл взгляд на Юки, которая сидела так ровно, будто боится даже лишний вдох сделать не в ту сторону, и понял: если я сейчас начну юлить, меня раздавят красиво, вежливо и под музыку. Поэтому я сказал сразу, без обёрток. — Вы сказали, что вам не нравится, что я встречаюсь с вашей дочерью, — начал я спокойным голосом, но таким, где каждое слово стоит на месте, как гвоздь. — Поэтому давайте без всей этой мишуры — в чём конкретно заключается ваша претензия? Кенджи выслушал меня так, будто я только что озвучил не вопрос, а цену. Он не торопился отвечать, не делал резких движений, даже чашку не тронул. У него была манера держать паузу так, чтобы пауза работала на него. Потом он слегка наклонил голову и произнёс ровно, с той самой вежливостью, которая всегда похожа на тонкий нож. — Не сочтите за наглость, но у меня встречный вопрос, — сказал он, глядя прямо на меня. — Как давно вы встречаетесь с моей дочерью? Потому что, если говорить честно, судя по поведению моей дочери и по тем данным, что у меня… имеются… вы явно не три месяца вместе. Юки отказывается что-либо комментировать, и это осложняет диалог. Может быть, вы окажетесь более открытым человеком и поможете нам понять ситуацию? Юки сидела рядом, и я видел, как она напряглась, хотя старалась не подавать виду. Её пальцы чуть сильнее сжали край салфетки. Она будто заранее знала, что этот вопрос прозвучит, и именно от него ей станет хуже всего. Я вдохнул и решил не играть в дипломатические танцы. Если они пришли с папкой и «данными», то пусть услышат честный ответ. — Около двух лет, если вас это успокоит, — сказал я спокойно. — И раз уж вы заговорили про «данные», давайте не будем делать вид, что это магия. Вы всё-таки следили за нами, верно? Уголок губ Кенджи едва заметно шевельнулся. Это не была улыбка, скорее реакция человека, которому понравилась меткость. — Вы весьма… не глупый молодой человек, — произнёс он мягко, но без комплимента, как безналичный расчёт. — Раз вы так быстро поняли, как всё началось. Тогда у меня следующий вопрос. Каким образом вы всё это время скрывали отношения? Мои люди не наблюдали рядом с моей дочерью постоянного спутника. А теперь, когда она рядом с вами, её невозможно перепутать ни с кем другим. Я усмехнулся краем губ, потому что «мои люди» прозвучало так, будто я случайно перешёл дорогу маленькому государству. — Очень просто, — ответил я. — Полтора года из этих отношений я провёл на службе в армии. Мы начали встречаться буквально за день до того, как меня забрали, а до этого просто общались и дружили. Ами, мать Юки, фыркнула так резко, будто ей стало физически неприятно. — Какая дикость в этой стране, — произнесла она холодно, не глядя на меня как на человека. — Даже несмотря на знания, которые она даёт, здесь могут забрать против воли на службу на целых полтора года. Это… невероятно. Мы с Каем переглянулись автоматически, как люди, которые слышат чужую оценку своей реальности и не понимают, смеяться или злиться. — Да, мэм, вы правы, это дикость, — сказал Кай с наигранной вежливостью, но так, что из этой вежливости торчала ирония. — Но что есть, то есть, и мир пока не спрашивает у нас разрешения, когда решает судьбы. Я поддержал его, чуть кивнув, чтобы не превращать это в спор о культуре и привычках. — В теории звучит красиво, что всё должно быть добровольно, — сказал я ровно. — На практике иногда бывает иначе, и люди просто учатся жить с тем, что им выпало. Кенджи на секунду задержал взгляд на мне, словно отмечал, как я реагирую на давление, и продолжил уже спокойнее, почти академически. — Где вы служили? — Я был сапёром в инженерных войсках, — ответил я без лишнего пафоса. — Первые полгода провёл в учебке, а потом ещё год в составе миротворческих сил в одной небезызвестной стране, где гражданская война до сих пор не закончилась. Я сказал это просто, как факт биографии, но почувствовал, как за столом воздух изменился. Даже громилы за спиной будто стали стоять внимательнее. Ами перестала фыркать и напряглась, как человек, которому вдруг напомнили, что мир умеет быть не только дорогим и удобным. Кенджи выдержал короткую паузу, но быстро вернул себе прежнюю гладкость. — Интересно, — произнёс он и чуть прищурился. — Получается, все эти полтора года моя дочь вас ждала? Серьёзно? Даже несмотря на то, что вы начали отношения буквально за день до вашего отъезда? Я посмотрел на Юки, и в этом взгляде было больше ответа, чем в любых словах. Потом снова повернулся к нему. — Да, ждала, — сказал я честно. — Ещё раз повторю: мы и до этого были знакомы, просто поначалу были друзьями. А потом как-то всё закрутилось. Я не буду делать вид, что это было спланировано, но я даже рад, что так вышло. Юки на этом месте едва заметно улыбнулась, будто ей наконец разрешили быть живой, а не сидеть красивой статуей рядом со своими родителями. Это была маленькая улыбка, но она будто расставила свет по комнате. Ами, наоборот, скривилась, и в её лице появилось то выражение, которое я уже видел у некоторых людей: когда им не нравится не факт, а сам смысл факта. — И что с того, что у него такая биография? — сказала она, и голос её стал ледяным. — Он всё равно не ровня нам. Он даже не одной с нами крови. Леон чуть подался вперёд, и его спокойствие в этот момент выглядело опаснее любого крика. — Простите, а это что сейчас было? — спросил он ровно, но так, что слова ударили по столу. — Это у вас расизм такой в семейной упаковке? Люди любят друг друга, а вы пытаетесь их любовь разрушить, потому что вам не понравилась их родословная? Ами даже не дрогнула, словно была уверена, что она здесь судья, а не участник разговора. — Да какая это любовь?! — отрезала она. — Юки, ты, видимо, забыла, за кого ты должна выйти замуж? Юки вздрогнула, как человек, которого снова пытаются вернуть в клетку. Она посмотрела на мать осторожно, будто заранее знала, что любое слово может стать поводом для удара. — Да, мама… — сказала она тихо. — Но я не могу быть с тем, кого не люблю. Это… чудовищно. Ами мгновенно повысила голос, и этот повышенный тон резко резанул по тишине ресторана. — Не забивай себе дурь всякой хренью! — почти прошипела она. — Ты обязана вести вперёд наш род! Ты будешь благодарна нам через несколько лет за то, от чего мы с отцом тебя уберегли! Кенджи, который до этого держался мягче, тоже поднял голос, и в его интонации появилось что-то древнее, как приказ, передающийся по крови. — Такова её судьба с самого рождения, — сказал он твёрдо. — Это испокон веков так было, есть и будет. Для нас это вопрос ответственности, а не желания. Я слушал их и чувствовал, как во мне поднимается не просто раздражение, а то холодное, взрослое отвращение, которое появляется, когда кто-то спокойно объясняет тебе, что другой человек — не человек, а актив. И во мне ещё оставалась часть прежней наивности, которая хотела верить, что разумный разговор возможен, но другая часть уже понимала, что разум здесь лишь декорация. Я наклонился вперёд и заговорил спокойно, почти вежливо, но в этой вежливости была сталь. — При всём уважении, вам не кажется, что в двадцать первом веке это выглядит, мягко говоря, как дикость? — сказал я ровно. — Не говоря уже о ваших разговорах про фамилии и кровь. Вы только что оскорбили не только меня. Вы оскорбили моих друзей. И вы оскорбили людей, которые сидят в этом ресторане, живут в этом городе и вообще в этой стране, потому что вы прямым текстом намекнули, что наша кровь не ровня вашей. Кай, который до этого держался с улыбкой, в этот момент выпрямился и заговорил уже как человек, у которого в кармане не только шарм, но и рычаги. — Вы знаете, я, кхм, довольно медийный человек в университете, — сказал он с той самой лёгкой интонацией, от которой обычно начинается весёлая вечеринка, но сейчас она звучала как предупреждение. — И я могу вполне спокойно рассказать об этом разговоре там, где учатся ваша дочь и мы все. Прямо с подробностями, с формулировками, с вашим прекрасным словом «кровь». Мне дальше продолжать, что с вами будет? Леон добавил, не повышая голоса, но так, будто каждый слог ложится в цель. — Слухи распространяются быстро, — сказал он сухо. — А в цифровом веке они вообще живут своей жизнью. Один пост, одна запись разговора, которую ведёт наш друг, и вы задолбаетесь отмываться. И это я ещё молчу про то, как вы пытались развести мою семью на мутные схемы в этом же месте несколько лет назад. Потому что, знаете, репутация штука такая: один раз треснет, и дальше она уже не склеивается, сколько бы денег вы на неё ни лили. Пауза повисла такая густая, что её можно было резать ножом и подавать в тарелке вместо гарнира. Где-то секунд пятнадцать никто не говорил ни слова, и даже музыка в зале будто стала тише, как будто ресторан сам понял, что сейчас решается не ужин, а чья-то жизнь. Кенджи медленно перевёл взгляд с меня на Леона, потом на Кая, потом на Юки. Его лицо оставалось собранным, но в этом сборе появилась трещина — не слабость, а усталость человека, который внезапно понял, что перегнул палку и оказался не там, где привык командовать. Он тяжело вздохнул, как будто этот вдох пришлось доставать со дна груди, и заговорил уже иначе: без ледяного преимущества в голосе, без этой деловой оболочки. Чуть тише. Чуть честнее. — Я приношу извинения, — сказал он, и слово «извинения» прозвучало не как формальность, а как попытка реально выровнять ситуацию. — За столь резкие заявления моей супруги и за то, как это прозвучало здесь. Я понимаю, что в ваших ушах это могло выглядеть как высокомерие, как унижение и как попытка поставить себя выше остальных. Мы не хотели показаться вам людьми, которые проповедуют ненависть и делят мир на сорта крови. Он посмотрел на Ами, потом снова на нас, и продолжил, будто ему было важно договорить именно до конца. — Наш народ слишком хорошо помнит, чем заканчиваются откровенные выпады, теории превосходства и решения, принятые в состоянии гордыни. Это всегда заканчивается плохо. Для всех. Мы не хотим, чтобы нас ставили рядом с этим. Но вы должны понять и нашу сторону. Для моей семьи слово «традиция» означает не просто красивые речи, а века ответственности. Нашему роду не десятки лет и даже не одно поколение. Речь действительно о нескольких веках, о репутации, о правилах, которые мы наследуем, как фамилию. Кенджи слегка наклонил голову, и в его жесте было что-то примиряющее, почти человеческое. — Поэтому, со всем уважением к вам троим, я предлагаю продолжить разговор конструктивно. Без взаимных угроз, без эмоций, без унижений. Давайте оставим этот диалог в пределах этого заведения, не превращая его в войну. Договорились? Я поднял руки ладонями вверх — не как капитуляцию, а как знак: я слышу, но и ты меня услышишь. — Мы против войны в любом виде, — сказал я ровно. — Только, пожалуйста, держите столь резкие заявления и мысли при себе. Мы здесь говорим о нас с Юки, а не о расовых теориях и прочем таком говне. И ещё момент: вы сейчас в гостях. А за то, что вы здесь намекаете на «не ту кровь», спрос вдвойне, потому что здесь такое не любят, мягко говоря. Леон добавил сразу, не меняя своей манеры говорить спокойно, но так, что каждое слово звучало как гайка, затянутая до упора. — Я поддержу философа, — сказал он, глядя на Кенджи без улыбки. — Мы пришли сюда не меряться фамилиями и не выяснять, кто из кого «сделан». Мы пришли говорить о конкретной проблеме. И если вы реально хотите конструктив, то конструктив начинается с уважения к людям, которые сидят за этим столом, а не только к вашему собственному имени. Кай, как всегда, сделал это чуть легче по форме, но по смыслу — жёстко. Он улыбнулся почти дружелюбно, однако в глазах у него было предупреждение. — И если уж мы договорились, что этот разговор остаётся здесь, то пусть он остаётся здесь потому, что он честный, — сказал он. — А не потому, что кому-то хочется спрятать последствия. Я лично за мир, за любовь и за то, чтобы взрослые люди перестали вести себя так, будто чужая жизнь — это их семейный бизнес-проект. Ами молчала. Она смотрела на нас с таким презрением, будто мы были грязью на подошве. И было видно, что она в ярости не только на нас, но и на собственного мужа — потому что он осмелился её остановить. В её взгляде читалось: ты их ставишь рядом с нами, и это ей было почти физически невыносимо. Кенджи не стал больше возвращаться к теме «крови». Он сделал вид, что этого эпизода не существовало, и плавно зашёл с другой стороны, как человек, который привык выигрывать спор не кулаком, а сменой плоскости. — Хорошо, — сказал он ровно, снова возвращая голосу деловой оттенок. — Тогда говорим конструктивно. У меня только один вопрос. Что вы можете дать моей дочери? Он произнёс это спокойно, как будто спрашивал про резюме, но я слышал в этом скрытую формулу: докажи ценность, иначе ты лишний. Кенджи слегка подался вперёд, сложил руки и продолжил, уже не повышая тон, но всё больше превращая разговор в переговоры. — У нас на родине ведутся серьёзные дела, — сказал он. — Мы не просто семья, которая сидит на деньгах. Мы отвечаем за людей, за предприятия, за договоры, за будущее. И у нас уже есть соглашение с другой семьёй. По сути, оно заключено. Именно поэтому Юки должна выйти замуж. Это не «романтика», это стратегическое решение, которое выведет обе семьи в светлое будущее. Он посмотрел на меня так, будто сейчас будет финальная часть, где ставят печать. — А что из себя представляете вы? — спросил Кенджи ровно. — Простите за прямоту, но вы обычный молодой человек. У вас нет собственного жилья. У вас нет капитала. У вас нет имени, которое что-то значит в мире, где решают серьёзные люди. Кем вы видите себя через пять лет? Как вы будете обеспечивать мою дочь? Что вы можете предложить ей, кроме чувств? Я пару секунд смотрел в потолок, как будто там написан правильный ответ крупным шрифтом, и пытался собрать мысли в одну ровную линию, а не в набор ударных фраз. Здесь нельзя было говорить на эмоциях — не потому что я боялся этих двоих, а потому что они именно этого и ждали: чтобы я сорвался и дал им повод назвать меня «неподходящим» официально. Ами не выдержала первой. Она обвела нас взглядом, как будто выбирала, кого бы выкинуть из комнаты ногой, и ядом, даже не скрывая презрения, бросила: — Да ты посмотри на него, Кенджи. У этого сопляка нет нихуя. У него нет денег, нет статуса, нет будущего, и он ещё делает вид, что с ним вообще нужно разговаривать. Кенджи тяжело выдохнул, будто эта реплика была для него не сюрпризом, а хронической болезнью, и сказал таким тоном, что Ами моментально замолчала, хоть и с ненавистью в глазах. — Ами, ты сейчас помолчишь и дашь ему ответить, потому что я не собираюсь превращать этот разговор в базар, — произнёс он спокойно, но с железом внутри. — Мы никуда не торопимся, и если мы хотим конструктив, то ты не будешь бросаться оскорблениями, пока человек говорит. Я опустил взгляд обратно на него и сказал так, чтобы не звучать слабым, но и не лезть в дешёвую браваду. — Да, у меня нет столько денег, сколько есть у вас, и я не буду изображать из себя миллиардера на минималках, — начал я ровно. — Да, у меня нет крутых должностей, связей, армии юристов и привычки покупать себе спокойствие одним звонком. Но давайте хотя бы в одном будем честны: все когда-то начинали с нуля, и ваш «древний род» тоже не родился сразу с золотой ложкой, печатью и картой доступа в закрытые кабинеты. Я чуть наклонился вперёд, чтобы они видели — я не прячусь. — И знаете, что самое смешное? Буквально за час до вашего звонка я сидел и думал, как мне сделать так, чтобы Юки ни в чём не нуждалась и была счастливой. Не потому что вы меня «проверяете», а потому что мне не похер. И нет, я не собираюсь завтра бежать работать в бургерную или супермаркет и орать “свободная касса!”, хотя людям, которые там пашут, моё уважение, потому что они хотя бы не строят из себя богов. Но я понимаю, что это не тот уровень жизни, который я хочу для нас, и я не дурак, чтобы этого не понимать. Я сделал паузу, чтобы слова не были одним комком. — У меня есть другие соображения по поводу заработка и будущего, но я не буду раскрывать все карты прямо перед вами и перед любым другим человеком, потому что если я начну разбрасываться планами, они тупо не выгорят. Вы же сами живёте в мире, где информацию сжирают быстрее, чем десерт в таких заведениях, так что вы понимаете, о чём я говорю. Я посмотрел на Юки, потом снова на Кенджи и добил уже без дипломатии: — Я люблю вашу дочь. Я люблю её всем сердцем. И я повторю ещё раз: я сделаю всё, чтобы она была счастлива. Вас устраивает этот ответ, или вы всё равно продолжите вести разговор так, будто Юки — не человек, а актив, который надо выгодно слить в “правильную” семью? Кенджи слушал внимательно, а потом медленно кивнул, как человек, который признаёт, что речь была уверенная, но всё равно не сдаёт позиции. — Вы говорите красиво, и я допускаю, что вы искренни, — сказал он спокойно. — Но искренность не кормит и не защищает. Я спрашиваю вас не ради издёвки. Я спрашиваю, потому что за моей дочерью стоит ответственность, которую вы пока не представляете. И у нас уже есть путь, по которому она должна идти. Он слегка наклонился вперёд и сказал тем самым голосом, которым обычно предлагают «мирно разойтись», но по факту покупают тебе исчезновение: — Поэтому я предлагаю вам компенсацию. Мы закрываем ваши чувства деньгами, временем, удобством, чем угодно, что вам нужно, чтобы вы не считали себя обманутым. Но после этого вы прекращаете общение с Юки. Не потому что вы плохой человек, а потому что Юки не ваша судьба. Вам найдётся девушка, с которой вы построите достойное будущее без этого… конфликта интересов. И вот тут у Юки внутри будто что-то лопнуло. Она резко дёрнулась вперёд, и её голос сорвался на родной язык так быстро, что воздух вокруг стола будто вспыхнул. Я не понимал слова до буквы, но я понимал смысл до костей. Это был не спор. Это был крик человека, которого держали в клетке слишком долго. — Вы сейчас серьёзно пытаетесь купить моего парня, как будто он вещь на рынке?! — голос Юки был злой, дрожащий, живой. — Вы сначала вломились ко мне в общагу и угрожали, что разберётесь с ним, а теперь вы такие: “держи деньги и исчезни”. Вы вообще с ума сошли?! Ами тут же вскочила. — Ты опять позоришь нас, Юки! Ты понимаешь, что ты несёшь?! Мы не “покупаем”, мы решаем проблему, которую ты устроила своим капризом! Юки ударила ладонью по столу так, что приборы тихо звякнули. — Проблему устроили вы, а не я! Вы лезете в мою жизнь так, будто я ваша собственность! Какого чёрта вы вообще решили, что имеете право решать за меня?! Кенджи поднялся тоже, но не резко — с холодной уверенностью человека, который привык, что в его семье голос — это закон. — Мы имеем право, потому что мы сделали для тебя всё, — сказал он жёстко, на том же языке. — Мы дали тебе образование, статус, возможности, безопасность. И вот это твоя благодарность? Ты ставишь под удар семью из-за студенческого романа? Юки почти задохнулась от злости. — Это не “студенческий роман”, и ты прекрасно это знаешь! Я люблю его! Люблю того, кто сидит перед вами, и кого вы сейчас пытаетесь смешать с грязью, потому что вам не понравилось, что он не из ваших бумажек и фамилий! Ами буквально зашипела. — Ты не понимаешь, какая ответственность на тебе лежит! Ты вообще представляешь, чего мне стоило тебя родить?! Ты была единственной, ты слышишь, единственной! Мы не можем позволить тебе делать что угодно, потому что ты не просто наша дочь, ты — наследница! Юки на секунду замерла, будто ей ударили не словами, а рукой. Потом её голос стал ниже и страшнее. — То есть вот почему вы так беситесь? Потому что у вас нет другого ребёнка, и вы решили, что это делает меня вашей собственностью? Что если вам было тяжело, значит я теперь обязана жить по вашему сценарию? Кенджи резко стукнул ладонью по столу — не истерика, а приказ. — Хватит! У нас заключён договор. Соглашение с семьёй Сайто уже подписано. Объединение состоится в любом случае, и ты выйдешь замуж, потому что так должно быть. Это решено не вчера и не тобой. Юки засмеялась — коротко, горько, с ненавистью. — За кого вы меня собрались выдать, вы сами вообще помните? Этот надменный ублюдок Хиро смотрел на меня как на вещь ещё при первом знакомстве три года назад! Он даже не пытался скрывать, что я для него просто красивый предмет в витрине! Я никогда не выйду за него, слышите?! Никогда! Ами практически сорвалась на крик. — Ты выйдешь, потому что ты обязана! Ты будешь благодарна нам через несколько лет, когда поймёшь, от какой “любви” мы тебя спасли! Юки шагнула ближе, глаза блестели, руки дрожали. — Вы не спасаете меня. Вы меня ломаете. Вы хотите, чтобы я улыбалась в золотой клетке и называла это счастьем! Я слушал этот обмен ударами и чувствовал, как меня начинает потряхивать. Не от страха, а от того, насколько знакомо звучит попытка «решить судьбу человека», как бухгалтерскую строку. Леон заметил и наклонился ко мне, уже без улыбки. — Эй, философ, тебя чего колбасит? Ты сейчас побледнел, как будто тебе снова вломили двойную пару по этике. Я сжал пальцы под столом и ответил глухо: — Это неважно, Леон. Я потом объясню, если вообще захочу. Они продолжали спорить на своём, и я понимал смысл, но не буквы. Я видел лица: Юки на грани слёз и ярости, Ами в чистой ненависти, Кенджи в холодном контроле. И мне стало противно до тошноты. Я повернулся к ним и, не повышая голоса, спросил так, чтобы это прозвучало как “я даю вам шанс вернуться в реальность”. — Я стесняюсь спросить, о чём вы там сейчас спорите так, будто делите наследство, а не разговариваете со своей дочерью? Юки резко обернулась ко мне и выпалила уже по-нашему, потому что ей хотелось, чтобы мы не просто догадались, а услышали вслух. — Они трясутся за то, что я единственная наследница, и поэтому всё должно быть так, как они задумали! Они говорят, что у них нет выбора, потому что договор подписан, и я должна стать женой того ублюдка, нравится мне это или нет! Я медленно поднял взгляд на Кенджи и сказал то, что внутри уже давно оформилось в кристально ясную мысль. Сказал прямо ему в глаза, спокойно, но так, чтобы в этих словах не было ни сантиметра уступки. — Значит, вы так и будете продолжать дрочить на традиции и своё состояние, несмотря на мой ответ и намерения касательно вашей дочери? Не говоря уже про то, что вы только что пытались измерить наши чувства в денежном эквиваленте? Какая, блять, жалость. Кенджи потемнел во взгляде так резко, будто я только что плюнул ему в фамильный герб. Даже Ами на секунду заткнулась и повернулась к нему, словно впервые увидела, что этот разговор пошёл не по их сценарию. Кенджи выпрямился, медленно, без суеты, и сказал тихо, но таким голосом, что даже официанты где-то вдали почувствовали холод. — Пошли вон отсюда, — произнёс он. — Все трое. Затем перевёл взгляд на Юки. — И ты тоже, неблагодарная погань. Я поднялся первым, потому что мне уже стало ясно: дальше будет не диалог, а дрессировка. — Ладно, — сказал я устало, но с ухмылкой. — Нехрен нам тут делать. Я посмотрел на Леона и Кая, и они поднялись следом. Потом протянул руку Юки и сказал мягче, уже только для неё: — Пошли, любимая. Юки вцепилась в мою ладонь так, будто держалась за единственный мост через пропасть, и пошла рядом с нами к выходу. Мы сделали уже несколько шагов, когда сзади прозвучало: — Юноша… Кенджи запнулся на полуслове, будто собирался сказать что-то вроде “тебе это с рук не сойдёт”, и в этом «юноша» было столько презрения, что оно пахло дорогим парфюмом и угрозами. Я даже не обернулся сразу. Я просто поднял руку и показал средний палец так спокойно, будто это была подпись под документом. Кай присвистнул не с восхищением, а от неожиданности, Леон усмехнулся тем самым сухим смехом, который обычно означает: “ну всё, теперь точно началось”, а Юки на секунду замерла, как будто не верила, что кто-то вообще может так ответить её родителям. Я повернул голову ровно настолько, чтобы Кенджи видел мой взгляд, и сказал чётко, громко, без сантимента: — Вот мой ответ на твоё предложение. Лучше любой валюты в этом мире. Охранники за спинами дёрнулись, как собаки на поводке, но Кенджи остановил их одной рукой, даже не глядя на них, и уставился на меня так, будто я был грязью на идеально белой рубашке, которую нельзя оттереть.

***

Мы вышли из ресторана так, будто только что отсидели не ужин, а заседание, где пытались решить судьбу человека по графику и подписи. На улице воздух сразу показался нормальнее: никакой музыки, никаких мягких ламп, только вечер, парковка и это мерзкое чувство, когда тебе вроде бы не ударили, но тебя всё равно пытаются поставить на место. Леон первым остановился у стенда с табличкой про курение и кивнул в сторону небольшой зоны под навесом. — Слушайте, тут курилка есть, давайте хоть подымим, потому что меня, если честно, самого трясёт, — сказал он и попытался пошутить глазами, но по лицу было видно: ему сейчас не до понтов. Юки фыркнула так, будто этот фырк держался в ней всё время, пока она сидела за столом рядом с родителями. — Куряги вы долбаные, — проворчала она, сразу проходя ко мне и тыкая меня в бок, будто проверяла, на месте ли я и не развалился ли на куски. — Мне моего мыслителя и так хватает, он всё никак не бросает, а вы ещё тут коллективную церемонию устраиваете. Я тоже фыркнул, потому что после всего этого разговора хотелось хоть чему-то улыбнуться, даже если улыбка выходила нервной. — Вот когда женюсь на тебе, вот тогда и брошу, милая, — сказал я таким тоном, будто это была не клятва, а честный контракт без мелкого шрифта. Юки шумно выдохнула, будто пыталась не сорваться снова в крик, а потом взяла меня за ворот и резко поцеловала прямо при всех, без стыда и без попытки выглядеть прилично. Я только успел подумать, что это сейчас лучше любого успокоительного. Она отстранилась и посмотрела мне в глаза так, будто не угрожала, а просто ставила условие. — Не люблю привкус смолы на твоих губах, — сказала она жёстко и очень по делу. — Я хочу целовать тебя, а не пепельницу, понял? Кай присвистнул с таким выражением лица, будто присутствовал при подписании какого-то судьбоносного договора, а Леон только покачал головой и, доставая сигареты, пробормотал: — Вот это я понимаю, мотивация уровня «живи правильно или умри от её взгляда». Мы с Леоном и Каем закурили, а Юки осталась рядом, сложив руки на груди, и смотрела на нас так, как смотрят на людей, которые в курсе, что делают вредно, но делают всё равно. Кай затянулся и первым заговорил, потому что ему было проще говорить, чем молчать. — Вы знаете, у меня до сих пор холодок ощущается на спине от того, как твой батя, Юки, нас всех выгнал, — сказал он и коротко мотнул головой назад, будто ресторан ещё мог нас догнать. — И я, если честно, всё ещё не решил, что было более страшным: его тон или то, что он остановил охрану одной рукой, как будто это не люди, а мебель. Юки дернулась, как будто её снова укусили воспоминанием, и сказала тихо, но зло: — Он умеет говорить так, что ты начинаешь сомневаться в собственном праве дышать. Кай посмотрел на меня и ухмыльнулся уже без веселья. — А вот этот жест… — он кивнул в сторону ресторана, имея в виду мой палец. — Это было пиздец как смело. Я бы сказал, что это было даже немного самоубийственно, но я не успел тебя остановить. Я затянулся и выдохнул дым, потому что внутри всё ещё кипело, и мне хотелось сказать правду, а не делать вид, что я весь такой спокойный и взрослый. — Вы меня извините, и особенно ты, Юки, — сказал я и посмотрел на неё прямо, — Но он меня выбесил. Я не могу слушать, как тебя обсуждают как вещь, и при этом говорят, что это «ради традиций». У меня на слово “традиция” теперь аллергия, когда им прикрывают желание управлять чужой жизнью. Юки кивнула и на секунду сжала мою руку так крепко, что я понял: она не обижается, она просто устала. Леон затянулся и прищурился, как человек, который в любой ситуации ищет механику происходящего. — Он на самом деле жалом водил, — произнёс Леон, выпуская дым медленно. — Проверял нас троих, и не потому что ему интересно, как мы живём, а потому что он привык оценивать людей как инструменты. И знаешь, что самое неприятное? Мне кажется, мы проверку прошли. Кай хмыкнул, но звучало это безрадостно. — Мы не просто прошли, мы ещё и разозлили серьёзных людей, которые привыкли, что вокруг них все ходят на цыпочках, — добавил он. Леон стряхнул пепел и продолжил уже более жёстко, потому что он умел быть прямым, когда нужно. — Поэтому я скажу ровно то, что скажу, и мне плевать, как это звучит, — сказал Леон, глядя на меня и на Юки. — Вам обоим лучше исчезнуть на пару месяцев, пока всё не уляжется. Вы сейчас как две мишени на стенде, и если они действительно следили за вами, то у них уже есть привычка действовать без стыда. Юки вспыхнула сразу, будто Леон предложил ей снова добровольно залезть в клетку. — Ты серьёзно? — сказала она резко. — Я должна сбежать из собственной жизни, потому что мои родители решили устроить здесь спектакль? У меня учёба, у моего парня учёба, и я никуда не собираюсь бегать и прятаться только потому, что им захотелось показать, кто в доме хозяин, даже когда они вообще-то в гостях. Я подхватил её злость, потому что внутри у меня тоже всё протестовало. — Я всего три месяца назад вернулся домой, и ты предлагаешь мне снова жить на чемодане? — сказал я, сдерживая голос, чтобы не перейти на крик. — Нахер надо. Я не бегаю, Леон, потому что если я снова начну убегать, то я так и не начну жить. Леон не спорил в лоб. Он просто посмотрел на нас так, как смотрят на людей, которые упёрлись сердцем, но не думают головой. — Я вас понимаю, — сказал он спокойнее. — Но я не предлагаю вам прятаться до конца жизни, я предлагаю вам лишь переждать острый момент. И пока вы спорите, я скажу вторую часть, которая вам не понравится ещё больше: я попробую надавить на них по своим каналам. У меня теперь есть повод, и мне этот повод нравится, потому что эти двое когда-то пытались развести мою семью. Я хмыкнул и вдруг вспомнил про запись. — Может шум поднять? — сказал я. — Запись же осталась, если уж говорить честно. Кай и Леон почти синхронно качнули головами, и я понял: они уже это просчитали. — Мы отчасти блефовали, когда намекали на публикацию, — сказал Кай, и в его голосе впервые прозвучала взрослая осторожность. — А ещё есть вторая проблема, и она жирнее первой. Если ты это выложишь, люди не будут разбираться в нюансах. Испорченный телефон сделает всё за пару часов, и в итоге выйдет, что Юки такая же охуевшая, как и её родители. Нам надо защищать её, а не подставлять. Леон кивнул, поддерживая. — Один пост превращается в сотню пересказов, а потом в тысячу слухов, и никто уже не помнит, что именно было сказано, — добавил он. — Поэтому пока никаких публичных движений. Я вздохнул, потому что мне не нравилось сидеть тихо, но я понимал смысл. Леон потушил сигарету и резко сменил тему, как человек, который умеет находить практическое решение, даже когда все вокруг спорят. — Раз никто не хочет валить, тогда хотя бы Юки должна уйти из общаги, — сказал он и посмотрел на неё серьёзно. — Твои родители уже были там один раз. Следующий визит будет не для разговоров, а чтобы тебя просто забрать домой. Вы снимете квартиру в месте, где потише, и будете жить там. И самое главное: вы будете оглядываться, потому что если за вами следили эти три месяца, то они могут продолжить. Юки сжала губы, но на этот раз не спорила так яростно, потому что предложение было не про бегство, а про безопасность. — Я не хочу снова сидеть за дверью и слушать, как они там что-то решают, — сказала она тихо. — Я хочу открыть дверь и знать, что это не они. Я кивнул и добавил: — Мне это тоже нравится больше, чем идея снова жить на нервах. Леон, как всегда, пошёл дальше по логике. — Если надо, я помогу с деньгами, — сказал он, будто речь шла о покупке шин, а не о спасении людей. Я сразу отрезал, потому что не хотел быть в долгу в такой момент. — Деньги у меня есть, — ответил я. Кай уставился на меня так, будто я внезапно признался, что у меня дома под кроватью лежит золотой слиток. — С хуя ли у тебя есть деньги, если мы оба вернулись не так давно? — спросил он с искренним удивлением. Я посмотрел на него так, чтобы он понял: не сейчас. — Неважно, — сказал я ровно. Леон не стал давить, он только кивнул, будто поставил галочку. — Тогда решено, — произнёс он. — Вы вдвоём снимаете квартиру, живёте там, и не делаете никаких резких движений. Ведёте себя как обычно, но при этом внимательно смотрите по сторонам. Потому что если их люди действительно следили за вами, то они знают ваши маршруты, привычки и то, где вы расслабляетесь. Кай затянулся и добавил уже со своей стороны, потому что у него голова работала не хуже, чем язык. — Я поговорю со своими, — сказал он. — Может, получится через знакомых выйти на декана или на администрацию, чтобы они не велись на просьбы и манипуляции со стороны родителей Юки. Такие люди любят давить через институты, потому что это выглядит прилично. Я нахмурился. — А в чём проблема просто зайти и поговорить? — спросил я. — Они ведь нас, по сути, не бросили, когда начался прикол с внезапным призывом. Может и сейчас можно по-человечески объяснить, что происходит. Кай прыснул и покачал головой так, будто я сказал что-то трогательно наивное. — Ты не путай хер с пальцем, — сказал он без злобы, но очень честно. — Одно дело, когда всех пацанов загребли на полтора года, это государственная история, там вузу проще быть на стороне студентов. А другое дело — семейные разборки вокруг двух студентов. Ты приходишь к декану и говоришь: “Меня и мою девушку терроризируют родители девушки”, и он тебя пошлёт нахуй так культурно, что ты ещё спасибо скажешь за вежливость. Ректор тебя даже слушать не станет, потому что у него всегда «совещание» и потому что он терпеть не может, когда его втягивают в чужие страсти. Он ткнул себя в грудь большим пальцем и усмехнулся: — И меня, кстати, он тоже пошлёт, потому что я уже достал всех тем, что умею делать нормальные тусовки, а они на своих мероприятиях каждый раз обсираются. Так что тут работает только схема “я знаю парня, который знает парня”. Вот через такой мостик можно получить хотя бы намёк на защиту от средневекового беспредела. Юки слушала и кивала, потому что она, в отличие от меня, всю жизнь жила в мире, где «по-человечески» работает только между людьми, которые примерно равны. Мы ещё пару минут перекидывались мыслями, пока сигареты не догорели, и в какой-то момент Кай вдруг хлопнул в ладони, будто решил резко сменить жанр нашего вечера. — Ребят, вот мы это всё болтаем, а у меня ощущение, что сегодня вообще-то пятница, и мне хочется хоть чуть-чуть выдохнуть, — сказал он и улыбнулся шире. — Давайте лучше отдохнём где-нибудь, пока мы все не превратились в нервный комок. Леон и я почти одновременно сказали одно и то же, будто это был единственный правильный ответ для нашего состояния. — Бар, — произнёс Леон спокойно, но уверенно. — Бар, — подтвердил я, чувствуя, как внутри наконец появляется нормальное желание жить, а не только защищаться. Юки фыркнула, посмотрела на меня с предупреждением и ткнула пальцем мне в грудь, будто ставила печать «без перегибов». — Я тебя на себе тащить не буду, понял? — сказала она строго. — Мне хватило того случая летом на тусовке у Кая. Я люблю тебя, мыслитель, но я не эвакуатор. Я ухмыльнулся и, не удержавшись, наклонился к ней. — Так и я не полуторатонная махина, — ответил я, а потом поцеловал её, потому что мне хотелось зафиксировать этот момент, как доказательство, что мы всё ещё вместе. Юки попыталась возмутиться, но получилось это слишком мило, чтобы сработало как запрет. — Ты только что покурил, от тебя воняет табаком, ты вообще нормальный?! — пробормотала она, но уже не отталкивала, а держалась за меня. Кай снова присвистнул, как будто это был его фирменный способ реагировать на чужую романтику. — Блин, я им даже завидую, — сказал Леон, глядя на нас так, будто на секунду забыл про проблемы. Кай тут же поддел его, потому что Кай иначе не умеет. — А чего тут завидовать, если ты вроде с Кармелой встречаешься? — спросил он с тем самым видом, будто сейчас будет очередная серия. Леон хмыкнул, не отрицая, но добавил с неожиданной честностью: — Да, встречаюсь, просто смотрю на этих двоих и думаю, что мне, наверное, надо быть чуть активнее, пока жизнь сама за меня всё не решила. Кай фыркнул и развёл руками. — Ой, стабильные вы мои. Может, и до меня когда-нибудь дойдёт это желание стабильности, но пока я… — он не успел договорить. Леон перебил его с улыбкой, в которой было больше дружбы, чем издёвки: — Да-да, у тебя ещё целая куча девиц, которых ты не успел… — Леон чуть притормозил, явно собираясь сказать грубо, но передумал ровно на полуслове. — …обойти. Мы в курсе. Юки тут же добавила с таким выражением лица, будто это было официальное заключение комиссии: — Чёртов кобель! Кай вспыхнул театрально, прижав ладонь к груди, как раненый артист. — Я к тебе, значит, со всей душой, помогаю тут, прикрываю, стратегию строю, а ты мне вот так в лицо говоришь? — возмутился он, но в голосе уже слышался смех. Он попытался продолжить, явно собираясь ляпнуть что-то лишнее и крайне личное, и я сразу поднял руку, как человек, который остановил поезд на переезде. — Кхм, Кай, ты хоть и мой друг, — сказал я ровно, но очень ясно, — Но за то, что ты сейчас можешь сказать, тебе может стоить твоих зубов, и платить за них я точно не планирую. Это вызвало усталый ржач у всех сразу, даже у Юки, которая секунду назад была как натянутая струна. Мы переглянулись, и в этот момент стало проще: проблемы никуда не делись, но у нас хотя бы оставалось чувство, что мы вместе и мы живые.

***

Тем временем в ресторане. Двери за компанией закрылись мягко, почти бесшумно, как будто заведение умело гасить любой скандал в зародыше, чтобы даже воздух не запомнил, что здесь только что пытались купить чужую судьбу. В зале снова зазвучала музыка, официанты вернулись к привычной траектории между столиками, а у десятого столика остались только Кенджи, Ами, два телохранителя за спинами и тарелки, которые внезапно перестали быть едой и стали декорациями. Кенджи сделал вид, что всё под контролем, и взял вилку так, будто собирался вернуться к обычному вечеру. Ами тоже взяла приборы, но уже через минуту положила их обратно, потому что у неё на лице было выражение человека, который сейчас либо устроит пожар, либо взорвётся сам. Тишина держалась пару минут, пока они механически резали еду и делали вид, что им вообще хочется жевать. Потом Ами резко повернулась к мужу, опёрлась локтями о стол и заговорила так, будто слова давно стояли у неё в горле и только ждали момента вылететь. — Это что, блять, сейчас было, Кенджи? — произнесла она, не понижая голоса настолько, чтобы это звучало прилично. — Этот пацан только что показал тебе неприличный жест, а ты это проглотил так, будто у тебя внутри вместо позвоночника переваренная лапша. С каких это пор ты стал терпилой, и кто вообще дал тебе право быть таким спокойным, когда нам только что плюнули в лицо? Кенджи продолжал держать вилку, но мышцы на его челюсти двинулись так, будто он жевал не еду, а злость. Ами, не получив мгновенного ответа, только сильнее разогналась, потому что остановиться она сейчас уже не могла. — И это я ещё молчу о том, что этот недофилософ имеет наглость не просто ходить с нашей дочерью под ручку, целоваться с ней на людях и таскать её по кафешкам, — продолжила она, впиваясь в него взглядом. — Этот сопляк её ебёт. Ебёт, блять, понимаешь? И я гарантирую тебе, что он сейчас сидит где-нибудь, курит и думает, как бы её снова отодрать, чтобы снять стресс после того, что мы устроили. У нас на родине я бы его закопала живьём хотя бы за то, что он вообще посмел встречаться с ней без нашего ведома, а не только за то, что он… Она запнулась на полуслове, как будто в последний момент сама себя укусила за язык, потому что даже ей стало ясно, что она сейчас звучит слишком грязно. Но этот яд уже был выпущен, и назад он не заталкивался. Кенджи наконец поднял глаза на неё. Голос у него был холодный, ровный, без истерики, но в этой ровности слышалось, что внутри он кипит не меньше. — Ами, ты точно уверена, что я отпустил её насовсем? — спросил он спокойно, как будто говорил о времени вылета, а не о дочери. — Пусть гуляет пока что, потому что это полезно, когда ребёнок думает, что он победил. Всё равно рано или поздно приползёт к нам сама, потому что реальность всегда сильнее романтики. Ами прищурилась, ожидая продолжения, и Кенджи дал ей это продолжение, но так, что даже воздух вокруг стал неприятнее. — Она потом будет плакать и говорить “пожалейте-помилуйте”, — продолжил он с той неприятной усмешкой, которая появляется у людей, когда они пытаются унизить оппонента заранее. — Будет ссылаться на гормоны, на “эти дни”, на ПМС и на все эти женские истории, которыми девушки любят оправдываться, когда обсираются по полной. Ами резко выпрямилась, и презрение на её лице сменилось чистой яростью. Она ткнула вилкой в воздух так, будто примерялась, куда именно этой вилкой попасть. — Ты сейчас реально сказал хуйню, Кенджи, и эта хуйня воняет сексизмом так, что даже меня начинает трясти, хотя я вообще-то не из тех, кого легко смутить, — произнесла она жёстко. — Если ты ещё раз скажешь при мне такую мерзость, я тебе в глаз воткну вилку и даже не моргну, потому что это уже не про нашу дочь и не про мой характер. Это про уважение ко мне, к Юки и вообще ко всем женщинам, которые на этой планете живут не для того, чтобы их списывали на “эти дни”. Ты меня понял, или тебе надо объяснить медленнее? Кенджи замер на секунду, потом коротко кивнул, будто признавая поражение в этом раунде. — Я тебя понял, Ами, — сказал он, и в голосе у него впервые за вечер мелькнула нормальная человеческая усталость. — Прости, но меня реально этот сопляк выбесил, и я сказал то, что говорить в здравом уме не должен. Ами фыркнула, но вилку опустила, потому что услышала хоть какое-то признание. — Хорошо, — отрезала она. — Тогда не трать воздух на херню и скажи мне нормально: что мы будем делать дальше? Потому что, если ты думаешь, что я сейчас вернусь в номер и буду пить чай, ты меня плохо знаешь. Кенджи положил приборы, вытер уголок рта салфеткой и заговорил уже так, как говорил на переговорах, когда решал чужие судьбы и не моргал. — Для начала мы блокируем все счета Юки, — сказал он, глядя на Ами так, будто это решение должно было прозвучать как выстрел. — Если этот парень заявляет, что он может её обеспечивать, пусть он и берёт на себя всё. Я не собираюсь финансировать её бунт. Ами посмотрела на него так, как смотрят на человека, который предложил перевязать рану бумажным салфетками. — Блять, ты серьёзно? — сказала она медленно и зло. — Дорогой, ты опоздал минимум на три месяца, а если считать нормально, то на два года, потому что они уже почти два года вместе. Она живёт в общежитии, за него платить не надо, тем более она и так брала деньги через раз, и судя по тому, как она одевается, ей вообще чужда вся эта дорогая мишура. Ты хочешь наказать её блокировкой счетов, но ты наказываешь воздух, потому что она давно научилась жить без наших денег. Давай что-нибудь реально рабочее, а не вот эту банальную хуйню, которая не работает. Кенджи не спорил, но видно было, что его это задело, потому что он ненавидел, когда его идеи называли бесполезными. — Тогда я начну давить через университет, — сказал он после паузы. — Они слишком привязаны к учебе, и это их слабое место. Я могу создать им проблемы, если захочу, но после сегодняшнего нам стоит притормозить хотя бы на пару недель. Не потому что я испугался, а потому что в цифровом веке один неверный шаг — и мы получим войну с газетами, блогерами и всей этой медийной помойкой. Ами прищурилась, будто оценивала, насколько это близко к реальности. — Университет — это уже ближе к делу, — сказала она, но потом лицо её снова дёрнулось. — Только меня бесит, что этот философский мальчик посмел… растлить Юки, и теперь нам придётся выдавать её замуж за Хиро уже в таком виде. Кенджи даже не моргнул. — Это не совсем критичная проблема для соглашения, — произнёс он сухо. — Ты сама знаешь, как этот мир устроен. Ами на секунду замолчала, и в этом молчании было то, чего она, похоже, не ожидала от себя. Она посмотрела в сторону, потом снова на Кенджи и сказала уже тише, но не мягче — скорее честнее. — Кстати о Хиро, — произнесла она, и в голосе впервые за вечер появилась нотка сомнения. — Ты же понимаешь, что Юки в чём-то права, и это бесит меня больше всего. Этот Хиро с одной стороны вроде неплохой управленец, а с другой стороны он смотрел на неё как на вещь ещё при первом знакомстве три года назад, и это было видно даже слепому. Я тогда закрыла на это глаза, потому что думала, что так и должно быть, что это “норма”, что мужчины “высокого уровня” всегда такие. Но чем дальше, тем больше мне это кажется проблемой. Кенджи не перебивал, и Ами продолжила, будто сама удивлялась, что говорит это вслух. — Я помню Хиро ещё мальцом, и он был вроде нормальным парнишкой, — сказала она. — Потом проходит время, и в нём появляется эта надменность, эта гниль, это чувство, что ему все должны. Я не знаю, то ли его эта жизнь испортила, то ли родители пустили воспитание на самотёк, но он стал таким, что я сама рядом с ним чувствую себя не человеком, а мебелью. И если мы думаем, что Юки выдержит это, то мы либо тупые, либо слепые. Она вдруг выдохнула и добавила, почти злясь на собственные слова: — И знаешь что ещё, Кенджи? Наша Юки… чёрт, я всё равно горжусь ею. В ней с детства была эта батарейка, которая никогда не садится. Она вечно бежала первой, вечно спорила, вечно задавала вопросы, вечно лезла в жизнь, будто ей мало суток. И сегодня, как бы она ни бесила меня, я увидела в ней ту же самую энергию. Если мы не решим проблему с Хиро, этот брак развалится через месяц, и тогда мы будем выглядеть не просто мудаками, а тупыми мудаками. Кенджи выдохнул так, будто ему стало неприятно признавать очевидное, но он всё же кивнул. — Ты права, — сказал он. — И как бы она сейчас ни исполняла, я тоже горжусь ею. Она стала слишком самостоятельной, завела роман втайне от нас, и это ударило по нашей гордости, но её сила… её характер… это не слабость. Это то, что делает её наследницей. Он помолчал и добавил уже более сухо, потому что для него любые эмоции были инструментом, а не целью. — И да, то, что она больше не невинная, как я говорил ранее, не меняет ничего в плане объединения с семьёй Сайто. Это не тот мир, где всё рушится из-за таких деталей. Ами снова раздражённо фыркнула, потому что ей не нравилась эта фраза, но спорить с реальностью она тоже умела не всегда. Кенджи продолжил, и теперь его голос стал почти деловым признанием: — Я не хотел об этом говорить, чтобы ты не начинала “нахуя мы полезли в это объединение”, но ты права насчёт Хиро. На последней встрече он вроде и держался по-деловому, но в каждом слове была надменность, как будто он уже считает нас обслуживающим персоналом. Он становится проблемой и для нас, и, скорее всего, для семьи Сайто тоже, даже если пытается строить из себя управленца и изображать, что приносит деньги. Ами посмотрела на него так, будто наконец-то дождалась, что муж увидит очевидное. — Ну наконец-то ты начал обращать внимание на будущего зятя, — сказала она язвительно. — Хиро с тем сопляком-философом плюс-минус ровесники, но в Хиро уже пошла гниль, и эта гниль может потянуть ко дну всех, если он не пересмотрит отношение к людям. Твои драгоценные соглашения могут сгореть не от прессы и не от студентов, а от того, что наш будущий родственник сам себя превратит в катастрофу. Кенджи кивнул, принимая удар. — Я решу этот вопрос, — сказал он. — Лучше поздно, чем никогда. Ами скептически прищурилась. — И как ты это себе представляешь? — спросила она. — Ему девятнадцать, характер можно сказать сформирован, а ты вроде не психолог, чтобы перепрошивать людей за неделю. Кенджи ответил так, будто говорил не жене, а советнику. — Люди меняются всю жизнь, и иногда они меняются так, что сами не замечают, — произнёс он. — Я поговорю с главой семьи — Хидео. Если он ещё не ослеп окончательно от собственной власти, то он поймёт, что его сын может похоронить не только себя, но и активы семьи. А активы — это язык, который Хидео точно понимает. Ами усмехнулась, но в этой усмешке было больше усталости, чем злости. — Будет забавно, если Хидео тебя реально выслушает и возьмётся за своего сына всерьёз, потому что он на него реально забил, — сказала она. — И если бы не обстоятельства, в которых мы завязли, я бы точно не стала отдавать Юки за этого надменного мудака. Кенджи посмотрел на неё с раздражением, будто она снова наступила на больное. — Поздно обсуждать “если бы”, — сказал он жёстко. — Назад дороги нет. Потом он помолчал секунду и сменил тему так резко, будто переключил передачу. — И ещё одно, — произнёс он. — Мне нужно знать всё об этом мыслителе. В частности, что он такого видел на своей службе, раз двадцатилетний пацан ведёт себя так дерзко и так уверенно. Той информации, которую мы собрали, недостаточно. Один из телохранителей за спиной слегка наклонился, будто давно хотел вставить слово, но ждал разрешения. — Позвольте добавить, господин Мори? — спросил он уважительно. Кенджи повернул голову и кивнул. — Говори. Телохранитель говорил спокойно, но в голосе чувствовалось, что это не пустая болтовня. — У того парня был взгляд, который я видел у людей, попадавших в серьёзный замес, — сказал он. — У меня есть друг, он служит по контракту в морской пехоте, и я не узнал его после первой отправки в горячую точку. Он вернулся внешне тем же, но внутри его будто сместили. У философа мелькало что-то похожее, особенно когда разговор зашёл о покупке и “компенсации”. Может, он тоже сломан. Кенджи медленно кивнул, как будто это подтверждало его внутреннюю догадку, и ответил так тихо, что от этой тишины становилось не по себе. — Если он уже сломан, то придётся поломать его ещё раз, — произнёс он без улыбки. — Пусть узнает, как работают непредвиденные последствия. Ами посмотрела на него внимательно, будто проверяя, не перегнул ли он сам себя. Кенджи повернулся к телохранителю. — Спасибо за мнение, — сказал он ровно. — А теперь ступайте и ждите нас в машине, через двадцать минут уезжаем. Телохранители синхронно кивнули, отступили от стола и ушли, растворившись в зале так тихо, будто их и не было. Когда они исчезли, Ами вдруг произнесла то, чего, кажется, сама от себя не ожидала. Она посмотрела в сторону, потом снова на мужа и заговорила уже не как разъярённая мать, а как человек, которому стало противно от собственного поведения. — Кенджи… вот можешь меня сейчас ударить, но мне внезапно стало мерзко от того, как я пять минут назад плевалась в него ядом, — сказала она, и голос у неё дрогнул не от слабости, а от неприятного осознания. — Он держался достойно и отбивался от наших нападок так, будто реально любит её, и его дерзость… чёрт, эта дерзость заслуживает похвалы, как бы мне ни было мерзко это признавать. В нём, по крайней мере, нет гнили, как в Хиро. Кенджи будто перекосило. Его лицо на секунду стало жёстче, чем раньше, и он ответил резко, как человек, которому наступили на принцип. — Следи за языком, Ами, — сказал он холодно. — Традиции нашего рода непоколебимы, и наша дочь выйдет за того, кого мы выбрали. Я повторяю ещё раз, если ты не поняла: я решу проблему с Хиро, и брак состоится, нравится это нам или нет. И ты сама понимаешь, чем нам грозит срыв соглашения. Ами не отвернулась. Она смотрела прямо и спрашивала так, будто ей нужно было услышать это вслух, чтобы сама себя не обмануть. — Ты про то, что через несколько лет всем нашим делам может наступить пиздец? — спросила она. Кенджи кивнул. — Ами, мы женаты уже двадцать три года. Не вынуждай меня уже в который раз тебе разжёвывать, почему это соглашение должно реализоваться, — сказал он устало и жёстко. — Нам нужна защита. Семья Сайто — не только наши давние партнёры и друзья, но и те, кто может эту защиту обеспечить нам и нашим активам. Это не романтика, а выживание в мире, где нас готовы разорвать на куски, как только мы дадим слабину. Ами выдохнула и стиснула салфетку в пальцах. — Тогда надо сделать так, чтобы Юки не могла здесь выйти замуж за этого сопляка, — сказала она, и в голосе было больше практики, чем эмоций. — Потому что если они дойдут до этого, то тогда всему точно придёт пиздец, и наш дом в текущем виде уйдёт в историю. Кенджи ответил уверенно, как человек, который привык заставлять реальность подстраиваться. — Я заставлю Хиро стать тем, в кого Юки сама влюбится, — произнёс он, будто говорил о перестановке фигур на доске. — Она забудет этого недофилософа как ошибку молодости через несколько лет, и мы даже обсуждать его не будем. Ами фыркнула, но потом вспомнила ещё одну деталь, и лицо у неё стало напряжённее. — Кстати, ты видел того парня, который был рядом с ним? — спросила она. — Не того, который “публичный”, а того, что потише. Он сказал, что мы пытались “развести” его семью. Это случаем не сынок Фрэнка Априла? Ленни или Лео… как его? Кенджи ответил сразу, потому что имя он запомнил. — Леон. Ами раздражённо кивнула. — Да, точно. И от этого мне не легче, потому что у нас теперь две проблемы: сопляк, который ебёт нашу дочь так, будто они уже женаты, и парень, который, скорее всего, точит на нас зуб за то, что наша тема трёхлетней давности с его отцом не прокатила. Кенджи посмотрел на неё так, будто подытоживал стратегию. — Вот поэтому, как я сказал ранее, нам придётся сделать вид, что они выиграли эту битву, — произнёс он холодно и расчётливо. — И в ближайшие пару недель мы ничего не предпринимаем, кроме сбора информации. Потому что иначе нас ждёт война не столько с этими студентами, сколько с журналистами, блогерами и всем этим цифровым шумом. Леон прав в одном: в этом веке слухи распространяются быстро, а отмываться от этого потом долго и дорого. Ами смотрела на мужа и понимала, что он уже переключился в режим “план”, но в ней всё ещё жил неприятный осадок от собственных слов, от взгляда Юки и от того, как этот двадцатилетний мальчишка держался за столом так, будто в нём есть стержень, который не купить ни деньгами, ни угрозами.

***

Час спустя. Пока такси катило по вечерним улицам, город успел снова стать самим собой: фары, мокрый асфальт, витрины, чьи-то голоса у переходов, и ощущение, что где-то там, за стеклом, люди живут обычной жизнью, а не решают, кому принадлежит чья-то судьба. Я сидел на заднем сиденье рядом с Юки, чувствовал её тепло плечом и ловил себя на мысли, что от этого простого контакта внутри становится чуть тише, хотя голова всё равно пыталась крутить то, что случилось в ресторане, как заевшую плёнку. Кай впереди, как обычно, говорил так, будто он умеет перекрывать собой любой кризис, и даже таксист невольно начал слушать. — Смотрите, место снаружи вообще никакое, зато внутри нормально, — уверенно заявил Кай, когда мы свернули в не самый пафосный переулок и притормозили у вывески гастробара, которая выглядела так, будто дизайнер рисовал её в три утра. — Тут сегодня ещё группа играет, и они не только каверы лабают, но и свои песни, так что будет живо. У нас после такого дня либо алкоголь, либо коллективная терапия, а терапия стоит дороже и ещё мозги ебёт, так что я выбираю очевидное. Юки фыркнула и ткнула Кая в плечо через спинку сиденья так, чтобы достать, но не устроить драку на ходу. — Коллективная терапия — это когда ты молчишь хотя бы пять минут, — проворчала она, но в её голосе уже не было той ледяной дрожи, что в ресторане, потому что даже злость иногда лечит лучше, чем тишина. Я взглянул на неё и поймал её взгляд в отражении окна, и мне стало понятно, что она держится на честном слове и на том, что мы рядом. Мы расплатились, вышли, и бар действительно выглядел снаружи как что-то, мимо чего пройдёшь и не запомнишь. Внутри всё оказалось иначе: тёплый свет, шум голосов, запах жареного и чего-то сладкого, стойка, за которой бармены двигались так, будто они танцевали свою отдельную музыку. Народ подтягивался, и было ясно, что через час тут будет плотнее, чем в маршрутке в час пик. На наше счастье, свободным оставался столик на четверых у стены, и я даже мысленно поблагодарил вселенную за это маленькое чудо. Кай без лишних вопросов занял стол, будто он всегда тут хозяин, и тут же махнул официанту, даже не открывая меню. — Нам сет шотов на всех, — сказал он уверенно, потом повернулся ко мне и к Юки и добавил, уже с ухмылкой: — И не надо этих ваших «я чуть-чуть» и «мне завтра рано», сегодня у нас вечер выживания, а выживание без шотов — это как рок без гитары. Юки приподняла бровь, но спорить не стала, только села ближе ко мне, как будто ей так спокойнее, и это было заметно не только мне. Я посмотрел на неё, ткнул лёгким движением в плечо и специально улыбнулся так, будто всё нормально и мир не пытается нас сожрать. — Эй, ходячий ураган, чего приуныла? — спросил я, стараясь говорить легко. Она повернулась ко мне так, будто я спросил что-то очень наивное, и в этом взгляде было одновременно раздражение и усталость. — У нас сегодня был тяжёлый день, связанный с приездом моих родителей, которые могут развязать войну, а ты спрашиваешь, почему я приуныла? — сказала Юки так, будто пыталась удержаться от нового срыва, но не хотела портить нам вечер. — Ты вообще иногда слышишь себя со стороны? Я усмехнулся, потому что да, слышал, и именно поэтому пытался вытянуть нас из этого болота хоть на пару часов. — Да ладно тебе, — сказал я и накрыл её ладонь своей. — Я не думаю, что они прямо сейчас будут дёргаться. Если Леон прав и твой батя просто проверял нас, то он сейчас будет делать вид, что всё под контролем, и выжидать. Давай сегодня хотя бы попробуем не жевать это снова и снова. Мы уже влезли в эту херню, но мы не обязаны превращать каждую минуту в судный день, понимаешь? Юки чуть сжала мои пальцы, наклонилась ближе и заговорила так тихо, что Кай бы не услышал даже при всей своей наглости. Она шептала в ухо, и я чувствовал, как её голос дрожит не от слабости, а от того, что она наконец говорит без маски. — Прости меня… — сказала она. — Прости меня за то, что не сказала сразу. Я повела себя как наивная дура, решила, что пронесёт, что они не узнают, что я успею дотянуть до совершеннолетия по их законам и всё как-нибудь само рассосётся. Я боялась, что если расскажу тебе правду, ты развернёшься и уйдёшь, потому что это звучит как какой-то грёбаный сериал про богатых уродов. Я притянул её ближе, чтобы она почувствовала не только слова, но и то, что я рядом. Я тоже шепнул ей в ответ, так же тихо, но уже ровнее, потому что внутри у меня на эту тему было одно чёткое ощущение: я не люблю сюрпризы, которые пахнут чужой властью. — Я тебя прощаю, — сказал я, — но при одном условии. Больше никаких секретов, ладно? Это не та херня, где можно молчать из страха или из надежды, что пронесёт. Тут речь про нас с тобой, про наши судьбы, и мне не нравится, когда меня держат в неведении, особенно когда у тебя была возможность сказать всё сразу. Я не хочу больше узнавать такие вещи случайно и в самый херовый момент. Юки кивнула так быстро, будто ей было важно согласиться немедленно, как будто этим кивком она могла отменить сегодняшний день. — Клянусь, — прошептала она. — я больше ничего не утаю. Я правда не думала, что всё так закрутится и ещё так быстро. Я правда боялась, что ты отвернёшься, если узнаешь, кто мои родители. Я люблю тебя, мой Дзен-монах, и точка. И спасибо… спасибо, что вытащил меня и вообще за то, что ты есть. Я если за кого и выйду замуж, то только за тебя. Кай, конечно, не мог долго терпеть, когда рядом происходит что-то интимное и не про него. Он наклонился через стол, прищурился и с издёвкой заговорил громче, чем требовалось. — Эй, голубки, вы о чём там таком шепчетесь? — спросил он так, будто сейчас попросит подробности исключительно из научного интереса. Я даже не повернулся полностью, просто бросил в его сторону взгляд и сказал достаточно ясно: — Иди в жопу, Кай, у нас тут беседа, а не твой стендап. Кай театрально прижал ладонь к груди, как будто я ранил его прямо в сердце. — Я, конечно, понимаю, что день был тяжёлый и вас обоих мотает, — сказал он с нарочитой обидой, — но мы сюда пришли отдыхать и пить, поэтому все нахрен заткнулись и давайте выпьем за счёт один-ноль в нашу пользу. Официант как раз принёс сет шотов, выставил их аккуратной линией, и Кай сразу поднял свой, заставляя нас повторить. Мы чокнулись. Юки стукнула своим стаканчиком по моему чуть сильнее, чем нужно, будто вкладывала туда злость на всё, что произошло. Мы выпили, и горячая дорожка алкоголя прошла по горлу, выключив часть внутреннего шума хотя бы на минуту. Через несколько минут в бар вошли Леон и Кармела. Леон шёл так, будто вообще не устал, но я видел по глазам, что он тоже пережёвывает ресторан внутри себя. Кармела держалась ближе к нему и смотрела на нас с тем спокойным сочувствием, которое бывает у людей, когда они слышат чужую историю и понимают: здесь не шутки. Кай тут же оживился и фыркнул: — Прекрасно, теперь у нас две сладкие парочки, и если я сегодня уйду один, то я официально признаю этот вечер оскорблением моей личной свободы. Может, мне тоже кого-нибудь позвать? Юки посмотрела на него и спокойно, почти лениво, но с убийственным удовольствием сказала: — Чёртов кобель. Кай замер, как будто его ударили под дых словом, а потом возмутился так, будто ему только что выписали штраф. — Ты меня уже второй раз так называешь за один день, — заявил он, обращаясь к Юки так, будто она нарушила какой-то моральный кодекс. — Я к тебе, между прочим, со всей душой, я вас сейчас вытаскиваю из дерьма, а ты мне ярлыки клеишь. Кармела подошла к столу, поздоровалась с нами, и её голос был мягкий, но уверенный. — Леон мне всё рассказал, — сказала она, глядя на Юки. — Держись, ладно? И не думай, что ты одна в этом цирке, потому что вы, ребята, сейчас хотя бы вместе, а это уже много. Юки кивнула, и я видел, что это попадало ей прямо в то место, где у неё сегодня всё было разорвано. Пока мы перебрасывались фразами, Кай не выдержал, ушёл «к другим компаниям», как он выразился, и действительно через несколько минут вернулся с девушкой, которая выглядела так, будто пришла сюда не случайно: уверенная, улыбчивая, с быстрым взглядом. Кай представил её всем с тем видом, будто он только что совершил подвиг. — Это Лея, — сказал он гордо. — Лея, это мои друзья, которые сегодня пережили семейные разборки уровня средневековья, а теперь пытаются не сойти с ума. Мы подняли ещё по шоту, потому что Кай иначе не умел скреплять знакомство, и именно в этот момент на небольшую сцену вышла группа. Музыканты поздоровались, кто-то в зале закричал, кто-то захлопал, и первая песня пошла мягкая, тянущая, как ночь перед грозой. Я сидел, слушал, улыбался в нужных местах, отвечал на шутки, но внутри мысли всё равно пытались снова залезть туда, где им не место. — М-да, я всего три месяца назад вернулся домой и снова влезаю в какую-то херню… Хреново, что Юки мне на старте наших отношений ничего не рассказала про своих чудо-предков… И этот жест в сторону её папаши… Чёрт, раньше я бы так не поступил. Хотя этот гондон пытался меня купить. Я резко выдохнул и заставил себя переключиться, но мозг, как назло, продолжил: — Мне уже было достаточно одного раза, когда меня купили Барон и Харпер за тот ебучий месяц. И ведь эти суки могут начать копать под меня… хотя нет, вряд ли они смогут узнать, чем я занимался. Там всё было не для чужих глаз, и Харпер точно подчистил следы. Велар тоже не дурак, он рот на замке держит не потому что добрый, а потому что только так выживают. Я тряхнул головой и мысленно выругался на самого себя. — Блять, хватит, парень. Сегодня ты и так отличился, так что хватит думать, как будто ты снова на какой-то линии фронта. Леон сказал не дёргаться, значит живём. Держимся за Юки. Может, до этих уёбков дойдёт, что чувства не продаются. Юки ткнула меня плечом, аккуратно, но настойчиво, как человек, который уже научился читать меня по мелочам. — Всё хорошо? — спросила она тихо, заглядывая мне в лицо. Я улыбнулся ей так, чтобы она поверила, и ответил честно, но без деталей: — Всё нормально, просто задумался, — сказал я. — Не хочу, чтобы ты думала, будто я сейчас разваливаюсь, потому что я рядом и я в порядке. В этот момент группа сменила песню, и ритм стал бодрее, энергичнее, зал зашевелился, кто-то начал хлопать в такт, и Кай, конечно, не мог не вскочить на эмоциональную волну. — Еееее, рок! — заорал он так, будто ему снова восемнадцать и он впервые услышал гитарный рифф. Юки сжала мою ладонь и потянула меня вверх с той самой решительностью, которую я в ней любил: когда она не спрашивает разрешения у мира. — Пошли потанцуем, — сказала она. — Хоть немного, потому что если мы сегодня не потанцуем, я буду считать, что они у меня украли ещё и этот вечер. Я кивнул, встал и пошёл с ней к пятачку перед сценой, чувствуя, как музыка наконец делает то, ради чего её вообще придумали: вынимает из груди напряжение и превращает его в движение, чтобы ты хотя бы на пару минут снова стал человеком, а не объектом чьих-то договоров.

***

На следующий день. Я проснулся с ощущением, что голова у меня набита ватой, а память — дырявая, как решето, которое пытались чинить скотчем. В висках тихо гудело, во рту стоял привкус вчерашнего бара, а тело вело себя так, будто я ночью не отдыхал, а разгружал вагон и параллельно пытался выжить на танцполе. Я открыл глаза и уставился в потолок своей комнаты, в знакомые трещинки штукатурки, которые я видел тысячу раз до армии, и почему-то именно это больше всего успокаивало: это была моя квартира, мой дом, моя территория, а не очередной чужой стол и чужие условия. Из кухни донёсся шум, потом короткое постукивание посуды, потом тяжёлый вздох, который я узнавал безошибочно. Мама двигалась так, как двигаются люди, которые с утра уже успели разозлиться на мир, но ещё не решили, на кого именно вылить это раздражение. Я поднялся, натянул футболку, пошаркал босиком на кухню и сразу поймал её взгляд, в котором было одновременно «ну ты и артист» и «слава богу, живой». — Ты опять поздно явился домой, — сказала мама, не повышая голоса, но так, что каждое слово звучало как обвинительный приговор. — И явился ты не просто поздно, а ещё и пьяный. Я тебя не для того ждала полтора года, чтобы потом по ночам слушать, как ты ключами в двери ковыряешься, как будто взломщик, который забыл, где живёт. Я сел на стул и потер лицо ладонями, потому что спорить было бессмысленно, да и сил на это не было. — Извини, мам, — сказал я честно, потому что это было единственное слово, которое сейчас действительно подходило. — Вчера день был такой, что остаётся либо пить, либо зубами скрежетать до утра. Я выбрал первое, потому что второе в итоге приведёт к тому, что я кого-нибудь убью взглядом. Мама прищурилась, но не стала добивать, вместо этого просто спросила так, будто ей важнее понять, чем ругаться: — Что случилось? Я выдохнул и объяснил ситуацию в общих чертах, без подробностей про ресторан, охрану и средневековую ярость. Я не хотел, чтобы мама представила это слишком ярко и начала переживать, потому что её нервов и так хватало на весь подъезд. — Родители Юки приехали, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — И они против того, чтобы мы встречались. По их мнению я не подхожу, и всё должно быть «как они решили». Мама несколько секунд молчала, а потом поставила передо мной кружку с водой так, будто это был не напиток, а акт заботы и одновременно приказ прийти в себя. — И что ты собираешься делать? — спросила она ровно. Я поднял на неё взгляд и ответил без пафоса, но так, чтобы было ясно: это не подростковая романтика, которая развалится от первого давления. — Я не буду расставаться с Юки, — сказал я. — Пусть они хоть стену из денег вокруг неё построят, это всё равно не заставит меня сказать «ну ладно, забирайте». Мама посмотрела на меня чуть иначе, и в этом взгляде наконец исчезло раздражение, уступив место чему-то тёплому и тихому, что она не любила показывать слишком часто. — Тогда стой на своём до конца, — сказала она и вдруг добавила, будто сама удивилась своим словам: — Знаешь, я даже горжусь тобой, сынок. Эта фраза попала прямо в грудь, и я на секунду почувствовал, как внутри всё выравнивается, будто мне вернули правильную опору. — Спасибо, мам, — ответил и, чтобы не размазаться в эмоциях, сделал вид, что мне срочно нужно выпить воды. Дальше день понёсся так, будто кто-то нажал перемотку. Мы с Леоном почти сразу созвонились, и он говорил уже не как шутник с ухмылкой, а как человек, который собирается решать задачу. Мы начали искать квартиру, потому что идея вытащить Юки из общаги казалась единственным реально разумным шагом, который не выглядел как бегство, но давал безопасность. Через пару часов мы нашли скромную однушку в получасе езды от университета. Ничего роскошного, ничего «элитного», зато чисто, тихо, без ощущения, что стены слушают, а соседи вечно лезут в чужие дела. Цена за аренду устроила обоих, и меня особенно, потому что мои, кхм, сбережения позволяли не считать каждую копейку и не стоять перед выбором «еда или крыша над головой». С хозяином квартиры я подписал договор на пару месяцев, и было странное ощущение взрослости: вот ты вчера танцевал и пил, а сегодня уже ставишь подпись под документом, который меняет твою жизнь. У меня внутри даже мелькнула мысль, что, возможно, это и есть настоящая самостоятельность, а не громкие слова. Потом я вернулся домой и сказал маме, что решил съехать на пару месяцев и попробовать пожить отдельно. Мама не только не стала драматизировать, но ещё и обрадовалась так, будто ждала, когда я сам до этого созрею. — Наконец-то, — сказала она, и на её лице мелькнула улыбка. — Я думала, ты до тридцати будешь жить у меня под боком и ворчать, что я не так режу хлеб. — Мам, я ворчу не про хлеб, а про то, что ты его режешь тонко, — буркнул я автоматически, и она только махнула рукой, потому что этот наш стиль общения был старым, как кухня в этой квартире. Через пару часов я уже ехал к Юки в общежитие, чтобы помочь ей собрать вещи. Когда мы зашли к коменданту, я ожидал ворчания, нравоучений и всего этого стандартного набора «молодёжь нынче пошла». Но комендант оказался нормальным человеком, который умеет отличать бытовые правила от человеческой драмы. Я объяснил ситуацию коротко: мол, родители приехали, устроили давление, мы решили временно съехать, чтобы никому не мешать и не устраивать скандалы. Комендант выслушал, вздохнул и сказал, не пытаясь казаться важным: — Родители вашей девушки поступили некрасиво. Здесь так не делают, особенно когда речь идёт о взрослом человеке. Пусть Юки не пишет заявление о выселении, место за ней останется, потому что я не хочу, чтобы она потом бегала и доказывала, что её жизнь тоже что-то стоит. Юки поблагодарила его так искренне, что у меня внутри снова кольнуло: она умеет быть не только дерзкой и озорной, но и очень настоящей, когда ей помогают по-человечески. Мы собрали её вещи так быстро, как будто боялись, что за дверью появится очередная «семейная комиссия» и начнёт отрывать нас друг от друга руками. Пакеты, сумки, коробки — всё это выглядело нелепо, но в то же время символично: мы вытаскивали её из клетки не красивыми словами, а обычной бытовухой. На такси доехали до квартиры, поднялись, и Юки первым делом огляделась, как инспектор, который оценивает, выживет ли здесь человек. — Пауков нет, крыс нет, тараканов нет, и на том спасибо, — сказала она с деланной серьёзностью, потом посмотрела на меня и ухмыльнулась. — Давай хоть приберёмся, мыслитель. Или ты уже не мыслитель, а уборщик? Хи-хи-хи. — Я тебе покажу уборщика, — проворчал я, но в голосе у меня не было злости, потому что её смех как будто стирал остатки вчерашнего напряжения. Мы занялись уборкой, и спустя несколько часов квартира выглядела так, будто её готовили к приезду комиссии: полы чистые, поверхности протёрты, кухня блестит, ванная пахнет чистотой. Юки, довольная, оглянулась и заявила: — Теперь тут можно жить так, чтобы не чувствовать себя в гостях у пыли. Потом она приготовила ужин по традициям своей родины, и я реально удивился, потому что в моей голове Юки почему-то всегда была больше про язык, про эмоции и про свои дикие шутки, а не про кухню, где всё должно быть точно. Она заметила мой взгляд и усмехнулась, будто поймала меня на стереотипе. — Ты думал, я только на других языках болтать умею и трястись от вида своих родителей? — спросила она с вызовом. — Меня не зря дёргали по части готовки для… чёрт, как вспомню того урода, меня трясти начинает. — Какого? — спросил, хотя уже догадался, что ответ мне не понравится. Юки скривилась, как будто вкус испортился во рту. — Хиро, моего «жениха», которого мои родители выбрали, — сказала она с таким отвращением, будто произнесла название болезни. Я поднял ладони, как будто сдавался. — Извини, если задел больную тему, — сказал я честно, потому что мне не хотелось превращать наш первый вечер в этой квартире в спор про её прошлые встречи. — Ничего, — ответила Юки чуть спокойнее. — Всё равно я не собиралась выходить замуж за это надменное чучело, и я тем более не собираюсь делать вид, что это нормально. Мы сели ужинать, и в какой-то момент Юки вдруг замолчала, уставилась в тарелку и сказала тихо, будто сама не верила в то, что произносит: — Знаешь, я до сих пор не верю, что мы теперь вместе живём. Я посмотрел на неё и ответил так же тихо, потому что это была правда, которую не хотелось обесценивать шуткой. — Я тоже не до конца верю, — признался я. — У меня ощущение, что мы это решение приняли за сутки, но по факту мы к нему шли давно. И я не хочу, чтобы кто-то пришёл и сказал, что это “ошибка”. Это не ошибка, это наша жизнь, которую мы наконец-то забрали себе. Юки положила ладонь поверх моей руки, и в этом жесте было больше, чем в любых словах. — Эй, мы одни, у себя… — сказала она с той самой интонацией, от которой у меня одновременно улыбка и паника. — Может… Я усмехнулся и сразу ответил честно, потому что хотел быть ответственным, даже если мне двадцать и я иногда веду себя как идиот. — У меня презервативов с собой нет, — сказал я. — Придётся в магазин за ними идти. Юки посмотрела на меня так, будто я предложил ей оформить заявку в канцелярию. — Сегодня безопасный день, давай без них, — сказала она абсолютно уверенно, как будто это не предложение, а факт. Я замялся, потому что во мне ещё оставалась привычка всё контролировать, а некоторые вещи контролировать страшно. Дальше мы ушли в спальню, и на этом месте я не буду расписывать то, что происходило между этими стенами, потому что дело не в подробностях, а в том, что произошло после. Если вкратце: Юки снова выебала и высушила меня так, что спустя час этой активности я лежал и чувствовал, как ноги готовы объявить мне забастовку. Она сидела на мне, тяжело дышала, а я ворчал лёжа на спине, не потому что был недоволен, а потому что иначе я бы просто расплылся в тупую счастливую улыбку. — Откуда в тебе столько энергии? — пробормотал я, пытаясь звучать грозно, но у меня это выходило скорее жалобно. — Я вообще-то хотел сделать так, чтобы ты ног не чувствовала, а по итогу у меня ноги сейчас отвалятся. Юки фыркнула, наклонилась и поцеловала меня так, будто ставила печать «моё». — Это энергия любви, — сказала она с довольством. — И мне нравится, что ты теперь хотя бы не такой неуклюжий, как в первый раз, потому что тогда ты выглядел так, будто тебя выпустили на экзамен без шпаргалки. Она усмехнулась, а потом заявила с той самой озорной уверенностью, от которой я хотел одновременно смеяться и стонать. — И вообще, в сексе всё равно первой буду я, хи-хи-хи, — сказала она, хихикнув. — Не зря же я смотрела... кое-что всё то время, пока ты там в пустыне был. Я должна была сказать тебе это после твоего возвращения, но лучше поздно, чем никогда. Я уставился на неё так, будто она только что призналась, что тайно управляет космической программой. — Подожди, ты сейчас серьёзно? — спросил я, чувствуя, как у меня даже уши нагреваются от этой наглости. — Абсолютно серьёзно, — сказала Юки и нагло улыбнулась. — И да, заниматься сексом без резинки всё-таки поприятнее, судя по моим наблюдениям за эти три месяца. Я поморщился, потому что моя тревожность не собиралась сдавать позиции. — Я всё равно побаиваюсь без них, — сказал я честно. — Мне не хочется однажды проснуться и понять, что я стал отцом просто потому, что кто-то решил что сегодня "безопасный день”. Юки закатила глаза так, будто я говорю не о реальности, а о мифических единорогах. — Эй, безопасные дни не на пустом месте выдуманы, — сказала она и щёлкнула меня по носу. — Они реально есть. Так что можешь… — она сделала паузу, явно наслаждаясь моей реакцией, — ...можешь кончать в меня в эти дни сколько захочешь. Я выдохнул и попытался не выглядеть так, будто сейчас начну читать лекцию. Юки уже разошлась и продолжила с тем самым блеском в глазах, который у неё появлялся, когда она превращала любую тему в свой маленький план. — Слушай, а что, идея, — сказала она, словно придумала гениальный проект. — Надо календарь нашей с тобой “активности” составить. И если я говорю “безопасный день”, то никакой защиты и никаких “наружу”, только “внутрь”, понял? Я тебе прям приказывать буду, чтобы у тебя даже мысли не было спорить. Я устало застонал и, не выдержав, проворчал: — Слезь с меня, роковая женщина, ты тяжёлая. Хоть и тёплая… особенно внутри. Юки мгновенно надулась, ударила меня кулачком в плечо, но сделала это так, будто не била, а дразнила. Потом она внутри себя сжала моё "хозяйство" так, что я не удержался и громко простонал, потому что в этот момент у меня мозг на секунду перестал думать словами. — Эй, я не толстая! — возмутилась она, глядя на меня с вызовом. Я с трудом перевёл дыхание и, чтобы не нарваться на войну, попытался отшутиться, хотя по голосу было понятно, что я уже на грани капитуляции. — Твою мать, Юки! — вырвалось у меня. — У тебя там внутри вакуум что ли?! Мне и так достаточно того, что ты меня выжала как лимон. Мне ещё не хватало, чтобы ты меня раздавила. Юки, довольная собой, всё-таки слезла с меня, натянула на нас одеяло и устроилась рядом, прижавшись так, будто ей важно было держать меня в руках не как игрушку, а как человека. Она посмотрела на меня с ехидством и спросила тихо: — Ты за три месяца так и не понял, кто тут главный? — Я понял, — буркнул я, демонстративно надувшись и отворачиваясь. — Я просто не хочу признавать это вслух, чтобы у тебя корона до потолка не выросла. Юки засмеялась и ткнула меня в бок уже мягче. — И кто каждый раз ноет, что больше не может и что ноги вот-вот отвалятся? — продолжила она ехидно. Я сделал вид, что вообще её не слышу, но на самом деле мне было хорошо от того, что она смеётся, потому что это смех не из страха и не из напряжения, а просто потому, что мы одни и мы живые. Потом Юки вдруг стала серьёзнее, и я почувствовал, как меняется её голос. — Я всё хотела спросить, — сказала она задумчиво. — Как так получилось, что Леон тебе так часто приходит на выручку? Он ведь не просто “друг детства”, он прям вписывается за тебя так, будто ты ему брат. Я вздохнул, посмотрел в потолок и понял, что отшутиться не получится. Да и не хотелось. Юки заслуживала честного ответа. — Мы с детства дружим, — начал я, — но не потому что так “случилось”, а потому что однажды я сделал то, что обычно дети не делают. Это было во втором классе. Я говорил спокойно, без попыток героизировать себя, потому что в этой истории не было никакого героизма, был просто щелчок в голове. — К нам в класс пришёл новенький, — продолжил я. — Весь такой с иголочки, вежливый, ухоженный, видно было, что дома у него всё иначе. Я тогда ещё удивился, почему такого пацана определили в обычную школу, а не в какую-нибудь элитную гимназию. И, конечно, в первый же день его начали давить. У нас в школе золотых детей не любили. Там логика простая: если ты выглядишь лучше, значит ты виноват. Юки слушала молча, и я чувствовал её внимание так, будто оно держит меня за плечи. — Он отбивался как мог, — сказал я. — Только это не помогало, потому что чем больше ты отбиваешься, тем больше врагов у тебя появляется. И однажды его парни из другого класса сильно потрепали и потащили в мужской туалет. Они хотели окунуть его головой в унитаз, и тогда это считалось чем-то хуже смерти. Не потому что “грязно”, а потому что это ломает человека так, что он потом сам себе не верит. Я сделал паузу, потому что до сих пор помнил запах того туалета и холодную плитку под ногами. — Я в этот момент справлял нужду, — продолжил я, — и что-то в голове щёлкнуло. Я увидел на подоконнике стеклянную банку с водой. Я не знаю, зачем она там стояла, но я схватил её и разбил об лицо одного из тех, кто держал Леона. Осколки стекла порезали ему лицо, кровь пошла так, что он завыл и побежал, а его дружки рванули за ним. Всё закончилось за десять секунд, но после этого школа стояла на ушах. Юки тихо выдохнула, будто представила это слишком ярко. — Меня тогда чуть не отчислили, — сказал я. — Хотя это была защита и этих хулиганов тоже привлекли, но взрослые любят делать вид, что “все виноваты”. В итоге всё закончилось взаимными извинениями, и к Леону больше никогда не лезли. А на меня стали смотреть настороженно, будто я какой-то псих. Мама потом орала на меня так, будто я совершил госизмену в восемь лет, хотя я всего лишь сделал так, чтобы ещё одна человеческая жизнь не была поломана окончательно. Я усмехнулся и посмотрел на Юки. — Леон тогда смотрел на меня не как на мессию, — добавил я с кривой улыбкой, — а как на человека, которому не похуй. Потом было обычное общение, потом мы сдружились, и к выпускному мы уже были не разлей вода. Юки кивнула, и в её взгляде было что-то тёплое, потому что она любила такие истории не за кровь и драму, а за смысл. — А потом он в какой-то момент решил, что с него хватит быть просто мажором, — продолжил я. — Он захотел зарабатывать сам, жить отдельно, не зависеть от родителей. Как видишь, он зарабатывает на жизнь перепродажей машин. Этот тёмно-зелёный кирпич он решил не продавать. Чем он его зацепил, я не знаю, но осуждать его за это смысла нет. Хотя он мне его предлагал со скидкой в самом начале, и я до сих пор думаю, что это была самая странная “скидка” в моей жизни. Юки усмехнулась, но потом снова стала серьёзной, потому что ей важна была логика того, почему Леон сейчас так активно помогает. Я добавил то, что действительно связывало нас сейчас, а не только в детстве. — И ещё момент, — сказал я. — Когда почти два года назад нам всем пришли повестки, родители Леона отмазали его от армии. Они могли это сделать, потому что у них есть ресурсы. Но Леон почему-то решил помочь мне. Не отмазаться, потому что мне это было нереально по деньгам, а хотя бы попасть в тихую часть, чтобы я спокойно, без нервов отслужил и вернулся. И ведь получилось, я действительно оказался в части, где всё проходило относительно скучно… пока никто не мог предположить, что меня потом закинет туда, куда закинет, и что всё закрутится так, как закрутилось. Я посмотрел в потолок и выдохнул тяжело. — Я не виню Леона, — сказал я. — Но иногда вот это “мотив, а не результат” может ввязать в такой говноворот, что ты потом долго пытаешься понять, где именно свернул не туда. Юки положила ладонь мне на грудь и прижалась ближе, будто физически вытаскивала меня из этих мыслей. — Не грузись, — сказала она тихо. — Всё давно закончилось. Ты здесь, со мной. И я не дам тебе снова провалиться туда головой. Я фыркнул, потому что в её голосе было слишком много правды. — Ага, — пробормотал я. — И ещё твои предки теперь дышат нам в затылок. Юки вздохнула, но не отвернулась. — Придумаем что-нибудь, — сказала она упрямо. — Только не сейчас. Сейчас ты думаешь обо мне и о том, чем заканчивается сегодняшний день. Она наклонилась ко мне и поцеловала так, что все мысли на секунду исчезли, а я ответил ей автоматически, потому что это было сильнее любых страхов. Я почувствовал её язык у себя во рту, почувствовал, как её тело прижимает меня ближе, и мои руки сами пошли по ней так, как будто запоминали её заново: сначала по спине и по груди, потом ниже, и в конце я сжал её упругую задницу так, что она дёрнулась и тихо застонала прямо в поцелуй, не разрывая его. И всё равно, даже в этом моменте, где мир должен был исчезнуть, в голове успела мелькнуть мысль, мерзкая и упрямая, как заноза: как сделать так, чтобы её родители отвалили с концами, раз наш роман давно пересёк черту “просто свиданки”, раз мы теперь живём вместе, раз мы стали для них реальной угрозой их планам. Я не хотел пускать в ход запись с ядом её матери, потому что это был вариант из разряда “сжечь мосты и вместе с ними половину города”, но и сидеть сложа руки мне не хотелось. Я надеялся, что Леон не шутил про свои "каналы" и что он действительно может надавить на этих людей так, чтобы они хоть на время притормозили. Когда мы отстранились, Юки шепнула мне на ухо, чуть прикусив кожу так, что по телу прошёл тёплый ток. — Спокойной ночи, мой Дзен-монах, — сказала она тихо. — И да, я не шутила. Если я и выйду замуж, то только за тебя. Мы уснули в обнимку, и впервые за долгое время у меня было ощущение, что я не просто пережил день, а действительно прожил его, даже если завтра снова придётся оглядываться.

***

Я тогда впервые поймал себя на мысли, что паранойя — это не диагноз и не характер, а просто новая форма быта, когда ты внезапно начинаешь жить так, будто вокруг не город с маршрутками и унылыми вывесками, а декорации к шпионскому фильму, где каждый поворот камеры может оказаться не твоим, а чужим, и где самое страшное даже не преследование, а привычка к нему, потому что человек привыкает ко всему, даже к мысли, что за ним могут смотреть. Мы с Юки не устраивали из этого театра и не ходили с зеркальцами под носом, но действовали ровно так, как действуют люди, которые слишком хорошо понимают цену «случайностей»: выходили не тогда, когда “логично”, а тогда, когда “неудобно”, меняли маршруты как перчатки, могли трижды обойти квартал, встать у витрины, сделать вид, что спорим о какой-то херне, а на самом деле просто проверяем, не висит ли за нами одинаковый силуэт, и даже такси вызывали не у подъезда, а через пару дворов, потому что если кто-то и любит фиксировать людей, то он любит фиксировать их там, где им проще всего расслабиться. На учёбе при этом мы играли в нормальность так честно, что порой сами начинали верить, что всё действительно нормально: Юки уходила на свои пары, я на свои, в коридорах мы могли позволить себе улыбку и пару фраз, но без липкости и без того, что выглядит как демонстрация, потому что самое тупое, что можно сделать в такой ситуации, — это превратить любовь в плакат и гордо носить его по кампусу, когда где-то рядом бродят люди, которые привыкли решать вопросы чужими руками. Леон, как и обещал, не игрался в героя и не строил из себя спасителя, он просто делал то, что умел лучше всего: копал, собирал куски, складывал их в картину и проверял, где там трещины, через которые можно ударить по тем, кто привык бить первым, и я видел, что он вошёл в этот режим не из романтики и не из жалости, а из того самого упрямого чувства, которое у него включается, когда кто-то считает его семью лохами и думает, что это пройдёт без последствий. Он раскручивал не только ту попытку развода, о которой говорил в ресторане, но и другие истории, где фамилия Мори всплывала не как “уважаемый партнёр”, а как аккуратно обёрнутая ловушка: где-то люди входили в проекты, потом внезапно теряли всё, а на месте их офиса через время появлялся филиал корпорации, будто это была не бизнес-операция, а зачистка территории, и мне от одного только звучания этих историй становилось мерзко, потому что это не похоже на бизнес, это похоже на охоту. Кай в это время тоже удивил, причём удивил не своей болтовнёй, а тем, что он сумел применить её как инструмент, а не как шум: через знакомых он договорился так, что разговор дошёл не только до декана, но и до ректора, и, когда он потом пересказывал мне детали, я понял, что это была не “жалоба студента”, а нормальный человеческий разговор, где взрослым людям объяснили, что речь не о скандале, а о попытке сыграть чужой жизнью как фишкой, и что “семейные традиции” на чьей-то родине не могут быть лицензией на давление здесь, где у каждого есть не только фамилия, но и права. Декан, по словам Кая, выслушал и сказал, что сама идея династического брака в таком виде звучит чудовищно, будто кто-то решил, что на дворе до сих пор каменный век, а ректор, который обычно живёт в режиме вечного “у меня совещание”, вдруг оказался живым человеком и тоже отнёсся с пониманием, пообещав, что университет не станет инструментом в руках чьих-то родителей, и если кто-то начнёт “просить” или “намекать”, то эти просьбы будут идти ровно туда, куда должны идти любые грязные намёки. После этого время как будто чуть отпустило, но не потому что мы расслабились, а потому что мы перестали быть одни против системы, и даже если система эта была семейной, а не государственной, мне от этого всё равно было легче. Прошёл месяц, и если бы кто-то в сентябре сказал мне, что я за один месяц привыкну к совместной жизни так, будто она у меня всегда была, я бы рассмеялся ему в лицо, потому что я тогда ещё думал, что “вместе жить” — это про романтику, про милые завтраки и про то, как вы смотрите фильмы под пледом, а оказалось, что это ещё и про то, как вы одновременно учитесь быть командой, и про то, что тебя могут выдернуть из сна посреди ночи, потому что у твоей девушки вдруг накатывает тревога, и ты не геройствуешь, а просто держишь её и дышишь вместе с ней, пока мир снова не станет нормальным. Насыщенной эта жизнь была не только потому, что мы постоянно что-то решали и куда-то бежали, а ещё и потому, что Юки действительно не шутила про свой грёбаный календарь “активности”, и однажды я увидел его так же неожиданно, как люди видят договор купли-продажи, когда думали, что подписывают открытку. Это было вечером, когда она что-то готовила на кухне, я сидел с учебниками и пытался сделать вид, что мой мозг не превращается в кашу, и вдруг она, абсолютно буднично, как будто речь о расписании пар, положила рядом со мной лист и сказала с такой уверенностью, будто мы не студенты, а два человека, у которых сформированы семейный бюджет и план на год вперёд: — Я всё рассчитала, чтобы ты перестал делать такие глаза, как будто я сейчас предложу тебе прыгнуть с крыши. Я посмотрел на лист, увидел там клетки, какие-то отметки, зелёные зоны, красные зоны, и у меня первая реакция была не сексуальная и даже не смешная, а чисто мужская, тупая и растерянная. — Юки, ты серьёзно это составила? — спросил я, стараясь звучать спокойно, но по голосу всё равно было слышно, что я пытаюсь понять, не прикалывается ли она. Она фыркнула и продолжила мешать в кастрюле так, будто мы обсуждаем расписание уборки, а не то, как она собирается меня морально и физически добивать. — Конечно серьёзно, — сказала она, даже не оборачиваясь. — Я же не для красоты это рисовала. Я ткнул пальцем в зелёные клетки и проговорил вслух, потому что мне почему-то казалось, что если я это произнесу, то я лучше пойму логику. — Хм… ну, насчёт зелёных клеток я понял — это безопасные дни. А в красные… это типа опасные и… кхм… «эти» дни? Что-то будет в эти дни или ничего не будем делать, как и раньше? Юки фыркнула, подошла ближе и обняла меня сзади, прижавшись щекой к моей спине. — Опасные и другие дни будут только для твоего эго, мыслитель. А твоё хозяйство… будет для меня вместо чупа-чупса. Я замер. — Не понял? Она рассмеялась тихо, почти мурлыкая. — Господи, ну чего ты как ребёнок? Мне действительно нужно тебе объяснять, что я собираюсь сделать? Окей, скажу прямо — я собираюсь тебе, как в той порнухе, отсо… — ХВАТИТ! — я резко повернулся и зажал ей рот ладонью. — Мне было достаточно того, что ты мне говорила в первый день переезда! Юки оттолкнула мою руку и заржала уже в голос. — Так, ладно, прекращай строить из себя недотрогу. Учитывая, чем мы с тобой три месяца после твоего дембеля занимались… снимай давай штаны. Только не здесь, а то мало ли кто смотрит на нас как на порнуху через окно. Я сглотнул, пробормотал себе под нос «Нахуй только сказал…» и пошёл за ней в комнату. Что было дальше — осталось между нами и этими стенами. Когда мы вышли, Юки уже стояла у плиты, вытирая рот тыльной стороной ладони и облизываясь, будто только что попробовала самый вкусный соус в своей жизни. Я прошёл мимо, налил себе воды и сделал большой глоток. — Итак, мыслитель, — сказала она, не оборачиваясь, — кто тут главный? Я закатил глаза. — Ты. — Не слышу. — Ну ты! Сколько ещё можно говорить, учитывая что… у меня даже сейчас ноги готовы выйти из чата после твоего… мастер-класса оральных ласк?! Юки звонко рассмеялась, повернулась и шагнула ко мне, явно собираясь чмокнуть в щёку. — Хороший мальчик… и вкусный. Я выставил ладонь. — Рот вытри ещё раз. — Эй, чего брезгуешь? — Да, брезгую. Даже самого себя. Так что приведи себя в порядок и целуй. Она закатила глаза, но всё-таки провела рукой по губам. — Ты невозможный. Я усмехнулся, но потом спросил уже серьёзнее: — Знаешь, я порой удивляюсь тому, как ты все эти секс-приёмы усваиваешь на лету. Ты точно ни с кем, кроме… Она мгновенно вспыхнула и отвесила мне звонкий подзатыльник. — Совсем охренел?! Я тебе уже говорила, что ждала тебя ПОЛТОРА, БЛЯТЬ, ГОДА! Ко мне, если ты до сих пор не понял, кучу раз подкатывали всякие уроды. Парочке особо ярых мне пришлось даже между ног коленом прописать, за что меня потом куратор отчитывал — мол, нельзя бить парней. Я на секунду замолчал. Леон когда-то по телефону рассказывал мне про тот случай — как она одному парню так заехала, что тот потом неделю ходил враскорячку. Юки продолжила, уже спокойнее, но всё ещё с огоньком в глазах: — А то, что я вот так всё делаю, будто я куртизанка со стажем… ну, блин. Я же сказала — пересмотрела порнухи, представляла тебя и вот ты здесь. И я могу это делать уже наяву. Когда и как захочу! Она замолчала на секунду, а потом прищурилась и добавила уже с тем самым тоном, который у неё включается, когда она проверяет тебя на честность. — И да, надеюсь, в твоей службе девок не было, ммм? Я помрачнел не потому что хотел скрыть что-то грязное, а потому что слово “служба” всегда тянуло за собой хвост, и в этом хвосте была не романтика и не похоть, а вещи, которые я до сих пор не умел нормально переварить. — Одна только была, — сказал я тихо. — Но и то… собака. Юки застыла, как будто не ожидала такого ответа, и я почувствовал, как у меня внутри поднимается то самое, тяжёлое, знакомое, от которого хочется либо молчать, либо ударить по стене. — Её звали Нора, — продолжил я, уже стиснув зубы, потому что если я начну вспоминать, то мне становится трудно дышать. — Она была моей напарницей, и… неважно, короче. Юки, не бросая ни кастрюлю, ни ложку, просто подошла ближе и обняла меня так крепко, будто её задача — удержать меня здесь, в этой кухне, в этой квартире, в этом месяце, а не там, где память любит устраивать засаду. — Эй, — сказала она тихо, прижимаясь щекой к моей груди, — ты не обязан всё рассказывать, если не хочешь, но ты тоже не обязан тащить это один, понял? Ты сейчас дома, со мной, и я не дам тебе снова провалиться туда головой, потому что мне нужен живой ты, а не твоя тень. Помимо всей этой бурной половой жизни Юки ещё и учила меня готовить по традициям своей родины. Получалось у меня не то чтобы идеально, но и не позорно. — Эй, ты овощи режешь, а не провода в миноискателе ковыряешь! — смеялась она, когда я слишком аккуратно шинковал морковь. — Юки, я до сих пор от армии не отошёл, а ты мне тут… начинаешь, блин. Она только фыркала и показывала, как надо. А ещё дёргала меня по своему родному языку — будто к чему-то готовила. Я не понимал зачем, пока однажды она не сказала тихо, глядя в окно: — Если у нас всё получится, я хочу когда-нибудь показать тебе мой дом, и я хочу, чтобы ты был готов ко всему, что там может быть, потому что я не хочу, чтобы ты выглядел варваром среди людей, которые будут смотреть на тебя как на ошибку, и я не хочу, чтобы тебя ломали словами. Так прошёл остаток сентября и большая часть октября. В октябре у меня появилась подработка — Леон подтянул меня на перегон автомобилей. Сказать, что было весело — ничего не сказать. Три тысячи километров за рулём чужой тачки, нулевой опыт, но я справился. Ни одной аварии, ни одной поломки. Деньги пришли хорошие, и Леон сказал, что в случае чего всегда подтянет. А потом наступил конец октября. Мой, блять, день рождения.

***

29 октября. 8:53. Я проснулся так, будто мне в голову ночью кто-то аккуратно налил цемента, дал ему схватиться, а потом ещё сверху положил мокрое одеяло, чтобы точно не выветрилось, и первым делом, даже не успев нормально осознать, где я и какой сегодня день, поплёлся на кухню за водой, потому что во рту у меня была не просто сушь — там была грёбаная пустыня с барханами, хотя по факту вчера у Леона было всего лишь пиво, немного разговоров, чуть-чуть музыки, и это даже не походило на тот угар, после которого люди просыпаются и клянутся богам, что “больше никогда”. За окном было воскресенье, и это чувствовалось не по календарю, а по воздуху, по тишине двора, по тому, что город будто выдохнул и решил дать людям сделать вид, что жизнь не состоит из вечной гонки, а у меня в голове ещё и всплыло, как всплывает лампочка над башкой у мультяшного идиота: сегодня же, блять, мой день рождения, и это почему-то было даже приятно, потому что последние месяцы научили меня радоваться не празднику как таковому, а самому факту, что ты проснулся, что ты здесь, что рядом живой человек, который тебя любит, и что в квартире нет чужих голосов за стеной, только наши. Юки, судя по шуму, проснулась раньше меня, потому что из ванной доносился душ, короткие шлепки мокрых ног по кафелю, лёгкое фырканье и её привычка разговаривать с самой собой на родном языке так, будто она комментирует жизнь как спортивный матч, и от этого мне всегда становилось спокойно, потому что это был звук нормальности, той самой, которой мы так отчаянно пытались не лишиться. Я налил себе воды, сделал жадный глоток, и только тогда начал приходить в себя, как будто организм понял, что его наконец-то вернули в человеческое состояние, и в этот момент телефон, лежавший на столе, ожил таким звонком, от которого у меня внутри сразу включился холодный режим, потому что за последний месяц любой неожиданный звук стал звучать не как “о, кто-то звонит”, а как “о, это снова попытка протянуть к нам руки”. На экране светилось короткое и мерзкое: неизвестный номер. Я секунду смотрел на него, как на мину на дороге, которая вроде бы ещё не взорвалась, но уже лежит под твоей ногой, потом взял трубку и сказал ровно, без приветствий, потому что вежливость я оставлял людям, которые не пытаются играть чужими судьбами: — Слушаю. На том конце провода раздался голос с тем самым акцентом, который даже не акцент, а метка, и мне не понадобилось ни секунды, чтобы понять, кто это, потому что такие голоса узнаются так же быстро, как узнаётся запах дорогого парфюма в помещении, где пахло бы лучше просто свежим воздухом. — С днём рождения, молодой человек, — произнёс он спокойно, даже почти тепло, но от этого “тепла” хотелось помыть руки. — Надеюсь, вы не забыли мой голос. Я чуть усмехнулся, но это была не улыбка, а скорее рефлекс раздражения, который появляется, когда тебе пытаются продать “уважение” в упаковке угроз. — Спасибо, — ответил я ровно. — Но я тебе вроде всё популярно объяснил ещё вечером 21 сентября насчёт твоего предложения. Пауза у него была короткой, выверенной, как шаг в шахматах, и потом он заговорил уже без “молодого человека”, как будто специально переключил рычаг, чтобы показать: мы можем общаться и по-другому, если ты сам этого захочешь. — Где моя дочь, раз уж мы так заговорили? — спросил Кенджи так, будто он заранее уверен, что ответ ему принадлежит. — Её нет в общежитии уже месяц, и ты это знаешь. Очевидно, что она у тебя, и должен признать, пока ты её неплохо прячешь, раз мы наблюдаем её только на парах в университете. Так может поделишься со мной этой информацией? Я фыркнул, потому что наглость у него была не человеческая, а административная, такая, которой обычно пользуются люди, привыкшие, что мир — это их кабинет с дверью на замке. — Твоя дочь остаётся со мной по своей воле, ты это видел, — сказал я, и голос у меня был спокойный, но в этом спокойствии уже звенело. — И ещё ей плевать на то, что вы ей все счета заблокировали, показывая, какие вы охуенные родители. Ты просто в очередной раз претендуешь на номинацию “самый тупой папаша года”, Кенджи. Ты это хотел услышать? На том конце провода снова повисла пауза, и я почти физически почувствовал, как он не злится в привычном смысле, а оценивает, как человек оценивает повреждение на дорогом кузове: неприятно, но не смертельно, и всё ещё можно исправить, если не бить по нему кувалдой. — Моя супруга, Ами, не зря тебя хвалит за твою дерзость, — произнёс он наконец, и в голосе мелькнуло что-то похожее на признание, но оно тут же снова стало инструментом. — Потому что она как ответный удар, резкий и точный. Но ты зря продолжаешь это, потому что я пока что не горю желанием с тобой ссориться окончательно, чтобы это всё точно не переросло в войну. Он говорил так, будто рисует для меня картину, где я должен выбрать “мир” из его рук и сказать “спасибо”, и от этого хотелось смеяться, но не смешно. — Давай лучше встретимся и поговорим с глазу на глаз, — продолжил он мягче, но не добрее. — Потому что у меня есть что-то, что тебя заинтересует, можно сказать, подарок. Что скажешь? Отказываться невежливо даже у вас, а не только у нас, как ты думаешь, отсталых и живущих в каменном веке. Он сделал короткую паузу, словно давал мне шанс отреагировать, но тут же добил, не оставляя пространства для “а откуда ты знаешь”. — Да-да, я в курсе насчёт ваших стараний с руководством университета и… — он будто улыбнулся голосом, — …для нас это прискорбно, но мы не будем опускать руки, если ты ещё не понял. У меня в груди неприятно щёлкнуло, потому что одно дело — подозревать, что тебя “видят”, и совсем другое — услышать, что тебя действительно видят, и видят настолько, что даже твои попытки ставить защиту для них не секрет, а просто раздражающий фактор. Я молчал секунду, потому что не хотел ляпнуть лишнего, и именно в эту секунду он, не давая мне возможности сделать вид, что я “не определился”, заговорил уже так, как говорят люди, которые не спрашивают, а назначают. — Жду тебя в полдень на набережной, возле памятника “Воину-интернационалисту”, — произнёс он, и эта конкретика прозвучала как приговор времени. — Ещё раз повторяю: отказываться не советую, потому что иначе разговаривать с тобой буду не я, а более компетентные люди, которым я могу этот самый подарок преподнести. Он чуть понизил голос, и от этого стало ещё холоднее, потому что это звучало не как “угроза”, а как “предупреждение взрослого”, который якобы заботится о твоём будущем, пока держит в кармане нож. — Причём мне даже никого подкупать или кому-то что-то дарить не придётся, — добавил он спокойно. — Всё будет по закону. Парень, я не хочу тебе ломать жизнь, поэтому лучше приедь, и давай спокойно и мирно поговорим. Я хотел ответить резко, хотел послать его ещё раз и ещё красивее, но в его голосе действительно не было блефа, и это было самое мерзкое: он не давил эмоцией, он давил уверенностью, будто у него уже лежит готовая папка с нужными бумажками, и он просто выбирает, куда её положить — на стол или тебе на голову. Я молча сбросил звонок, положил телефон на стол так аккуратно, будто боялся, что он сейчас взорвётся от чужой уверенности, и замер, глядя в одну точку, потому что в голове сразу поползли вопросы, один хуже другого: откуда у него мой номер, если мы с Юки за этот месяц реально меняли симки так, будто играем в грёбаную игру на выживание; что это за “подарок”, который он так уверенно обещает; и главное — что за “более компетентные люди” он имеет в виду, если он так подчёркивает, что всё будет “по закону”, потому что в моём опыте “по закону” часто звучит как “мы найдём статью, не переживай”. Из ванной в этот момент вышла Юки, завернутая в одно полотенце, и воздух вокруг будто сразу стал мягче, потому что она умела приносить собой жизнь даже тогда, когда жизнь пытаются отобрать. — О, наконец-то проснулся, — сказала она с улыбкой, подошла, чмокнула меня в губы и добавила с тем самым теплом, которое не купишь никакими кланами: — С днём рождения, любимый. Я не сразу среагировал, потому что я всё ещё был там, на том звонке, и ответ вышел туповатым, запоздалым, как у человека, которому дали по башке мыслью. — А?.. Да, спасибо… — выдохнул я. Юки прищурилась, и в следующую секунду её улыбка стала меньше, а взгляд — внимательнее, потому что она читала меня так легко, будто мы с ней учились этому не месяц, а всю жизнь. — Ты мрачнее тучки, — сказала она уже без игривости. — Что случилось? Я коротко выдохнул, потому что скрывать это было бессмысленно, и сказал ровно, не украшая: — Твой отец звонил, — произнёс я, и в этих словах уже было достаточно, чтобы её плечи напряглись. — Я не знаю, как он нашёл мой номер, учитывая, что мы с тобой кучу симкарт сменили, но сам факт… Юки нахмурилась так, что у неё на секунду стало лицо человека, который сейчас готов разбить кому-то нос не из злости, а из принципа. — Чего он хочет? — спросила она. — Он хочет встретиться, поговорить с глазу на глаз, — ответил я. — Говорит, что у него для меня “подарок”, и назначил место и время. Юки сразу качнула головой так резко, будто этим движением могла отменить весь мир. — Не иди, — сказала она жёстко. — Не ходи к нему один, это ловушка, это всегда ловушка, даже если он улыбается голосом. Я посмотрел на неё и почувствовал, как внутри дерутся две части меня: одна хочет сделать правильно и безопасно, то есть послать всё к чёрту и закрыться в квартире, а другая уже понимает, что закрыться не получится, потому что когда к тебе приходит такой человек, он не уйдёт, пока ты не ответишь, и если не ответишь ты, ответят за тебя. — В его голосе не было блефа, — сказал я тихо. — Там что-то есть, Юки. И если я не поеду, он реально включит другие механизмы, и эти механизмы будут “по закону”, как он сказал. Я не хочу, чтобы он ударил через тебя или через учёбу, потому что тогда мы будем не жить, а отбиваться каждую минуту. Юки сжала губы, потом посмотрела на меня так, будто готова была вцепиться мне в плечи и держать до конца. — Тогда я пойду с тобой, — сказала она. — Вместе. Я отрезал сразу, потому что мысль о том, что она окажется рядом в момент, когда Кенджи решил “подарки” раздавать, у меня вызывала чистую злость. — Нет, — сказал я жёстко, но не на неё, а на ситуацию. — Если ты пойдёшь, вся наша конспирация пойдёт коту под хвост. Юки молчала секунду, потом выдохнула так тяжело, будто проглотила обиду не потому что согласилась, а потому что ей пришлось. — Ладно… — сказала она тихо. — Но будь осторожен. Я притянул её к себе, поцеловал в лоб и прошептал, потому что мне нужно было, чтобы она услышала это не как “отстань”, а как “я тебя берегу”. — Глупенькая, конечно буду, — сказал я. — Всё и так зашло слишком далеко. Юки вздохнула, отступила и попыталась вернуть голос в нормальный, бытовой режим, потому что ей так проще держаться. — Ладно, иди мойся, — сказала она, — А я пока завтрак организую. Я молча кивнул, взял полотенце, прихватил трусы и пошёл в сторону ванной, стараясь хоть немного привести голову в порядок перед тем, что ждало меня на набережной.

***

Полчаса спустя я всё ещё стоял под струёй воды, и это уже давно было не про то, чтобы просто помыться. Это была попытка хоть как-то смыть с себя чужой голос, потому что иногда хватает одного звонка, чтобы тебя из обычного утра снова выдернуло в режим, где спина сама выпрямляется, взгляд становится холоднее, а в голове щёлкает старое, мерзкое: жди удара. Вода била по плечам, стекала по груди, по лицу, по плитке под ногами, а я смотрел в кафель так, будто там мог быть хоть какой-то ответ. — М-да, вот нашёл же этот ублюдок время для встреч, — думал я, проводя ладонью по мокрым волосам. — Лучше бы вообще не звонил. Мы и так уже месяц живём как в каком-то драном шпионском сериале: маршруты крутим, симки меняем, лишний раз не светимся, улыбаемся как нормальные люди, а сами на каждый резкий звук внутренне дёргаемся. Я запрокинул голову под воду и зажмурился. — Хотя, может, оно и к лучшему, — упрямо продолжил я этот разговор сам с собой, как будто спорил не с мыслями, а с внутренним зверем, который устал сидеть взаперти. — Мне надоело прятаться. И Юки тоже. Она держится, но я же вижу, как её всё это точит. И всё равно не ломается. Только злее становится. Упрямее. И, чёрт возьми, я за это люблю её ещё сильнее. Я почти успокоился. Почти поймал эту редкую ровную линию внутри, когда мысли перестают метаться и хотя бы на минуту встают в строй. Но тут в дверь ванной настойчиво постучали. — Мыслитель, ты там уснул, что ли?! — донёсся голос Юки. — Вода не бесплатная, между прочим! Закругляйся и бегом жрать! Я хмыкнул под нос, выключил душ и выдохнул уже по-настоящему. Вот за это я её и любил тоже — она умела одним окриком вытаскивать меня обратно в жизнь, где есть кухня, завтрак и её злой, смешной голос, а не только чужие угрозы и дерьмо в голове. Я вытерся, быстро высушил волосы, натянул оверсайз-футболку и шорты и пошёл на кухню, по дороге пытаясь стряхнуть с себя не только воду, но и липкое ощущение, что телефон теперь лежит где-то на столе как граната без чеки, просто молчит и ждёт следующего раза. На кухне было тепло. Пахло так, что живот сразу напомнил мне, что он вообще-то существует и с утра хотел не только воды. На столе уже стояли рис, аккуратный омлет слоями, миска супа с зеленью, кусочек рыбы с золотистой корочкой, маленькие тарелочки с маринованными овощами. Выглядело это всё так, будто Юки решила устроить маленький праздник, но заранее приготовилась отрицать это до последнего. Она уже успела одеться в футболку и домашнее трико. Волосы у неё ещё были чуть влажные, лицо — свежее, а взгляд — такой, будто она одновременно и хозяйка дома, и шеф-повар, и мой личный надсмотрщик по части того, чтобы я не ушёл ни голодным, ни психованным. Я остановился у стола, оглядел всё это добро и не удержался: — Ого. Решила, раз у меня сегодня праздник, то и завтрак будет… посолиднее обычного? Юки фыркнула с таким видом, будто я сейчас пытаюсь приписать ей лишнюю сентиментальность, а она этого терпеть не намерена. — Мечтай, — сказала она. — Просто не все любят по полчаса торчать в ванной, как философы на пенсии. Но по тому, как она отвела взгляд, было ясно: праздник она всё-таки делала. Просто признаться в этом прямо для неё значило бы сдаться. Она кивнула на стул. — Садись и ешь. Раз собрался на встречу с моим отцом, то хотя бы будь сытым. Сытый человек меньше тупит и меньше бесится, а мне сегодня нужно, чтобы ты был не бешеный, а умный. — Так точно, командир, — буркнул я и сел. Я взял палочки и уже почти начал есть, когда заметил, что Юки как-то странно сидит. Не просто ёрзает, как обычно, а именно старается устроиться осторожнее, как будто ей физически неудобно. Я прищурился. — Ты чего? Она сперва сделала вид, что не поняла, потом помялась, потом раздражённо выдохнула, как человек, который хотел красиво подать сюрприз, а теперь вынужден всё выкладывать через жопу. В прямом и переносном смысле, как выяснилось. — Да… блин, — протянула она, опуская взгляд в тарелку. — Я вообще-то хотела тебе сказать об этом позже. Вечером. Нормально и по-человечески. А не вот так, после звонка мего дорогого папы. Я отложил палочки. — О чём сказать? Юки подняла на меня глаза. В них мелькнуло и раздражение, и смущение, и какая-то почти детская досада, что её красивый план пошёл не так. — О том, что у меня была идея на твой день рождения, — сказала она. — И теперь, похоже, всё катится к чёрту. Я ещё не понимал, к чему она ведёт, и потому ответил честно: — Я сейчас вообще не догоняю. Она раздражённо ткнула пальцем себе в грудь, потом махнула куда-то вниз, будто я должен был магическим образом собрать пазл сам. Но я смотрел на неё с тем самым мужским выражением лица, которое и означает: я туплю, объясняй словами. Это, кажется, добило её окончательно. — Господи, какой же ты иногда деревянный, — прошипела она и схватила кухонное полотенце. — Я тут, блин, стараюсь, готовлюсь, сижу с неудобством с самого утра, а он смотрит на меня как на задачу по физике! Полотенце прилетело мне в лицо. Не сильно, но с характером. Я убрал его и только хотел что-то сказать, как Юки, уже заведённая, наклонилась вперёд и выдала быстро, зло и до предела прямо: — Я вообще-то в душе засунула в себя одну грёбаную штуку, чтобы к вечеру быть готовой, понял? И теперь вынуждена ходить с ней, как дура, потому что хотела сделать тебе приятное вечером. А теперь всё настроение мне, сука, испортили. Я кашлянул, взял кружку, только чтобы занять руки, и осторожно спросил: — То есть… ты серьёзно? — Нет, блин, я шучу, — отрезала она. — Конечно серьёзно. Она скрестила руки на груди, потом поморщилась и снова чуть поёрзала на стуле. — И это, между прочим, не так удобно, как выглядит в тех видео, — добавила она уже с настоящей досадой. — Я думала, потерплю, привыкну, всё будет красиво, а в итоге сижу как будто у меня характер стал твёрже физически. Я всё ещё держал кружку, хотя пить не хотелось. Внутри одновременно работали два механизма. Один говорил: спокойно, веди себя нормально. Второй ехидно отвечал: нормально? Серьёзно? Твоя девушка сидит напротив, жуёт рис и между делом сообщает, что с утра готовилась подарить тебе именно это, а ты предлагаешь быть нормальным? Юки, конечно, заметила моё состояние сразу. — Только не делай сейчас лицо святоши, — сказала она. — Ты живёшь со мной уже не первый день и прекрасно знаешь, что я не из тех, кто будет целоваться в щёчку и краснеть от слова “секс”. — Да я не из-за этого, — пробормотал я. — Просто… неожиданно. — Вот и хорошо, — буркнула она. — В этом и есть смысл сюрприза. Я наконец поставил кружку и выдохнул. — Ты ненормальная. — Зато твоя, — сразу ответила она. И вот тут всё чуть смягчилось. Напряжение никуда не исчезло, но перестало быть тяжёлым и стало живым. Тёплым. Нашим. Я протянул руку через стол и коснулся её пальцев. — Не переживай, — сказал я. — Я съезжу, выслушаю его словесный понос, кивну где надо, вернусь обратно, и всё. По дороге куплю вина, торт и ещё чего-нибудь вкусного. Юки мгновенно вскинулась: — Торт не покупай. — Почему? — Потому что я сама его испеку. Я моргнул. — В смысле "сама"? Она вскинула подбородок с такой гордостью, будто сейчас не про торт речь шла, а про семейную реликвию. — В прямом. Я умею не только обычную еду готовить. Десерты — это вообще моя отдельная гордость, если что. Спасибо моим родителям, нянькам и всем тем людям, которые хотели вырастить из меня идеальную дочь. Хоть что-то хорошее из этого вышло. — Вот это уже интересно, — сказал я, и на этот раз искренне. — Даже любопытно стало. Юки довольно хмыкнула, но уже через секунду снова посерьёзнела. — Секс сексом, — сказала она тише, — но мне важно, чтобы ты оценил вообще всё. Не только… ну, ты понял. Мне важно, чтобы у тебя правда был хороший день. Хоть какой-то нормальный кусок жизни посреди всего этого дерьма. Я кивнул. Потом, сам не знаю зачем, может потому что ещё не до конца переключился из режима тревоги в режим дома, спросил: — А может, кого-нибудь из друзей позвать? Ну, чисто символически. Она сразу сникла и отвела взгляд. — Эй, сам же говорил про конспирацию, — напомнила она спокойно. — Может, не стоит? Да и… — она запнулась, — если честно, я не хочу ни с кем тебя делить сегодня. Но… Она осеклась. Сжала губы. Потом вдруг выдохнула так, будто её внутри что-то рвануло, и заговорила уже совсем другим голосом — не пошлым, не ехидным, не злым, а по-настоящему живым. — Вот блин… — тихо сказала она. — Какая же я всё-таки эгоцентричная. Я поднял на неё глаза. Она смотрела куда-то мимо меня, будто злилась уже не на мир, а на саму себя. — Это ведь твой день рождения, — продолжила Юки, и в голосе у неё зазвенела досада. — Тебе решать, как его отмечать, с кем, где и вообще в каком настроении. А я сижу тут, строю планы, распоряжаюсь, говорю “не зови никого”, “не делай этого”, “сделай так, как я хочу”, будто имею на это какое-то особое право только потому, что люблю тебя. Как будто моя любовь автоматически делает меня центром твоего дня. Она зло усмехнулась и провела ладонью по лицу. — И ведь самое мерзкое в том, что я даже понимаю, как это выглядит. Я понимаю, что со стороны это уже почти собственничество. Почти одержимость. Я сама от этого иногда бешусь, потому что не хочу быть такой. Не хочу превращаться в девушку, которая душит своего парня любовью, ревностью, “хочу тебя только себе” и всем остальным. Но у меня это всё равно лезет наружу. Потому что я, сука, правда хочу тебя только себе. Особенно сегодня. Особенно сейчас. Я молчал. И правильно делал, потому что она только начинала. Юки вдохнула глубже, будто решилась не останавливаться, раз уже сорвалась. — Я ведь не только из-за секса это всё затеяла, — сказала она. — Хотя да, я его хочу. Очень. И мне не стыдно это признавать. Мне нравится быть с тобой развратной, наглой, без тормозов. Мне нравится, что рядом с тобой я могу не строить из себя приличную куклу, не изображать правильную наследницу, не быть той дочерью, которую они мечтали выставить перед людьми, как дорогую вазу. С тобой я живая. Понимаешь? Живая. Я могу хотеть. Могу злиться. Могу материться. Могу быть пошлой. Могу сама решать, как мне целовать тебя, как трогать тебя, как с ума по тебе сходить. И от этого у меня иногда крышу сносит. Она посмотрела мне прямо в глаза. — Я не жалею ни об одной секунде рядом с тобой, — сказала она уже тише. — Ни о нашем первом поцелуе на той вечеринке. Ни о той ночи перед твоим уходом в армию. Ни о том, что ждала тебя все эти полтора года. Ни о том, что впустила тебя в свою жизнь так глубоко, что теперь без тебя внутри пусто. Мне не стыдно за то, какой я стала рядом с тобой. Даже за свою похоть не стыдно. Да, у меня от одной мысли о тебе иногда колени ватные и трусы мокрые. Да, мне нравится думать о том, что ты сделаешь со мной вечером. Да, я хотела сегодня сама довести нас до того, до чего раньше только смеялась в теории. И нет, я не буду делать вид, что я слишком хорошая девочка для таких мыслей. У меня по спине прошёл холодок. Не из-за слов даже. Из-за того, как она это говорила. Без игры. Без кокетства. Как признание, которое давно сидело внутри и наконец вырвалось наружу. Юки сглотнула и продолжила, и вот тут в ней окончательно прорвалось всё, что она держала месяцами. — Но сильнее всего меня бесит другое, — сказала она. — То, что весь этот пиздец вокруг — из-за меня. Из-за моей фамилии. Из-за моих родителей. Из-за их денег, их власти, их привычки считать, что я вещь, которую можно переставить с места на место и сказать, что так надо. И ты теперь вынужден жить в этом вместе со мной. Менять симки. Оглядываться. Ждать удара. Встречаться с моим отцом как с каким-то долбаным феодалом, который решил устроить тебе аудиенцию. А сегодня вообще твой день рождения, и вместо нормального утра ты получаешь этот звонок. Голос у неё дрогнул. Но она не отвела взгляд. — Прости меня за это, — сказала Юки. — Правда прости. Мне иногда так хочется вырвать из себя всё это — фамилию, прошлое, клан, их ожидания, их “должна”, их “так правильно”, — лишь бы они перестали дышать нам в затылок. Я не хочу быть для тебя источником проблем. Не хочу, чтобы ты однажды посмотрел на меня и подумал: “Да ну её нахрен, слишком дорого она мне обходится”. И да, я понимаю, как жалко это сейчас звучит, но я всё равно скажу: мне страшно. Страшно, что ты устанешь. Страшно, что однажды тебе надоест воевать за меня. Страшно, что они всё-таки найдут способ раздавить нас. Она резко выдохнула, будто проглотила собственные слёзы. — Ты хотел откровенности? — спросила она почти шёпотом. — Вот тебе откровенность. Вот она, настоящая Юки Мори. Не “дочь Кенджи и Ами Мори”, не “наследница”, не “правильная девочка”. А просто я. Безбашенная в обычной жизни. Развратная в постели. Собственница до трясучки, когда дело касается тебя. И при этом… — она криво усмехнулась, — при этом не пустая. Не тупая кукла. Я не отказываюсь от своих корней, от своей семьи, от своего клана, но я не собираюсь жить так, будто мир навсегда застыл в каменном веке только потому, что кому-то удобно делать вид, будто традиции важнее живых людей. Она говорила всё увереннее, и с каждой фразой в ней было меньше дрожи и больше правды. — Если ничего не менять, такие семьи, как моя, сами себя похоронят, — сказала она. — Потому что нельзя жить в современности и при этом думать башкой так, будто та же женщина — это просто удачная сделка между фамилиями. Это не сила. Это тупость, замаскированная под достоинство. И знаешь, что самое смешное? Рядом с тобой мне стало плевать, сколько у тебя денег, какая фамилия, какие связи, какое происхождение. Мне важно только, чтобы ты был рядом по-настоящему. Чтобы не исчезал. Чтобы не играл роль. Чтобы мы были командой. Чтобы ты видел во мне не проект, не приз и не проблему, а просто меня. Живую. Упрямую. Иногда ебанутую. Иногда слишком похотливую. Иногда слишком ревнивую. Но настоящую. После этого в кухне стало так тихо, будто даже воздух решил не мешать. Я смотрел на неё и понимал, что вот сейчас передо мной не просто девушка, с которой у меня отношения. Передо мной мой человек. До конца. С истерикой, с матом, с боязнью потерять меня, с желанием принадлежать и не принадлежать никому одновременно. Вся. Без остатка. Я медленно встал, обошёл стол и наклонился к ней. Поцеловал её не торопливо, не жадно, а так, как целуют своего человека, когда тот только что вывернул перед тобой душу и не стал ничего прикрывать. Потом провёл ладонью по её волосам и сказал спокойно, чтобы она услышала не только слова, но и то, что за ними стоит: — И я тебя люблю, Юки. Несмотря ни на что. Она сорвалась сразу. Не красиво, не киношно. Просто резко обняла меня так крепко, будто всё это время держалась на каком-то последнем честном слове и только сейчас позволила себе отпустить. Я прижал её к себе сильнее. — Знаешь, — сказал я ей в волосы, стараясь добавить в голос хоть каплю тепла и иронии, чтобы нас обоих не утопило окончательно, — уж чего-чего, а психотерапевт нам обоим потом точно не помешает. Я серьёзно. Когда эта эпопея с твоими предками закончится и они от нас отъебутся, я без шуток потрачусь на хорошего спеца. Потому что я не хочу, чтобы мы потом годами делали вид, будто “да нормально всё было”, если нас обоих уже сейчас временами колбасит. Юки тихо хмыкнула мне в грудь и кивнула. Потом отстранилась, вытерла глаза рукавом и подняла на меня взгляд — уже не такой отчаянный, но всё ещё тревожный. — Слушай… — сказала она тихо. — Мой вопрос сейчас, наверное, прозвучит глупо. Особенно после всего, что ты и так уже сделал. Но я его столько раз слышала в кино, в аниме, в драмах… а раз мы с тобой живём как в какой-то больной мелодраме, то я всё равно спрошу. Она запнулась, но всё-таки заставила себя договорить: — Ты ведь возьмёшь на себя ответственность? За то, что может быть дальше. Если это “дальше” у нас однажды наступит по-настоящему. Я смотрел на неё несколько секунд. В голове промелькнуло всё сразу: её отец, набережная, телефон, месяц этой конспирации, её слёзы, её признание, её дурной характер, её смех, торт, который она собиралась печь, и то простое, ясное, от чего уже не хотелось убегать. Я чуть ухмыльнулся — не бравадой, не мальчишеским гонором, а той спокойной уверенностью, которая приходит, когда внутри что-то наконец встаёт на место. И ответил: — Как пожелаешь.

***

После завтрака и той короткой, почти домашней тишины, которая обычно приходит, когда вы уже успели и поесть, и обменяться колкостями, и даже посмеяться над тем, что ещё час назад могло закончиться истерикой, мы с Юки молча убрали со стола, и это молчание было не тяжёлым, а рабочим, потому что в нашем быту за последний месяц появилось слишком много “надо” и слишком мало “как хочется”, и именно поэтому я старался цепляться за любые мелочи, которые выглядели нормальной жизнью. Юки мыла тарелки и ворчала на меня за то, что я, по её словам, держу чашки так, будто обезвреживаю мину, а я в ответ бурчал, что я и правда ещё не до конца отвык от привычки держать всё крепко, чтобы оно не полетело куда не надо, и когда последняя ложка исчезла в сушилке, я вытер руки, кивнул ей и ушёл в комнату, потому что в голове уже стоял этот звонок, как заноза, и мне нужно было поговорить с Леоном прежде, чем я начну додумывать лишнее. Телефон в руке казался слишком лёгким для того, сколько на нём держится, но я всё равно набрал номер, и, как только пошёл гудок, я поймал себя на мысли, что будь это любая другая ситуация, я бы, наверное, просто отложил всё до вечера, чтобы не будить человека в выходной, однако сейчас у нас уже не было роскоши жить по графику “как удобно”. Леон ответил не сразу, и по голосу было слышно, что он вынырнул из сна не полностью, а как будто одной ногой. — Мммх… философ, ты серьёзно решил позвонить мне в такую рань? — протянул он хрипло, а потом будто вспомнил и добавил уже бодрее, хотя бодрость звучала как плохо склеенная маска. — Ладно, с днём рождения, чуть не забыл. Вчера же с тобой пиво пили, и я теперь, блять, не понимаю, то ли пиво было хреновое, то ли я стал старым, потому что похмелье у меня как у грузчика после смены. Я фыркнул, потому что Леон даже в похмелье умудрялся звучать так, будто он ведёт эфир, и ответил спокойно, но без прелюдий, потому что мне надо было сразу в точку. — Спасибо, я оценил твоё поздравление и твоё страдание, — сказал я ровно. — Я понимаю, что у тебя в голове сейчас барабанная дробь и сушняк, но ты не поверишь, кто мне полчаса назад звонил. На том конце провода повисла пауза, и эта пауза была из тех, которые трезвят лучше холодного душа. — Я слушаю, — произнёс Леон уже иначе, без сонной ваты, как человек, который мгновенно перестал быть “после пива” и снова стал “после жизни”. — Кенджи, — сказал я, и даже мне самому неприятно было произносить это имя. — Он назначил встречу в полдень на набережной, возле памятника "Воину-интернационалисту". Он сказал, что у него для меня есть какой-то “подарок”, и по голосу я понял, что это не театральный блеф. А потом он добавил, что если я не приду, то он передаст этот “подарок” каким-то, как он выразился, более компетентным людям, и ему даже никого подкупать не придётся, потому что всё будет “по закону”. Леон не ответил сразу, и я слышал, как он где-то там, в своей квартире, явно сел, потому что голос у него стал собранный, как у человека, который уже достал из головы калькулятор. — Хм, — сказал он спустя секунд десять, и это “хм” прозвучало так, будто он увидел в этой истории не только угрозу, но и интересную нитку. — А вот это уже любопытно. И знаешь что, я тоже не сидел сложа руки, просто вчера мы пили, и я не собирался за пивом обсуждать вещи, от которых у нормальных людей пропадает аппетит. Я кое-что накопал на семейство твоей пассии, и там материал не из серии “они неприятные люди”, а из серии “у них есть привычка превращать чужие жизни в руины”. Я не удержался и с раздражённой ухмылкой выдохнул: — Ну ты засранец. Ладно, выкладывай, что ты там нарыл? — Не по телефону, — отрезал Леон так быстро, что стало ясно: он не драматизирует, он бережёт информацию. — Мы поедем вместе. Я заеду за тобой в 11:30, и по дороге я тебе всё расскажу. Я нахмурился, потому что в словах Кенджи “тет-а-тет” звучало слишком конкретно, и я не хотел, чтобы Леон попал под удар только потому, что он рядом. — Леон, — сказал я жёстче, чем хотел, — он сказал, что хочет разговора тет-а-тет. Леон усмехнулся, но эта усмешка была не шуткой, а уверенным планом. — Так я и не буду лезть в разговор, — ответил он спокойно. — Я сяду в машине и буду просто слушать, что он там тебе рассказывает, потому что у меня есть микрофон, который ты наденешь на себя. Я скривился, потому что в этом было что-то одновременно смешное и мерзкое: мы реально дошли до того, что обсуждаем микрофоны, будто работаем в какой-то “конторе”, хотя ещё недавно наш максимум был “не ходить одним и не светить адрес”. — Мы вроде не в “конторе” служим, — буркнул я, — а уже такими вещами занимаемся, как будто у нас тут сериал про шпионов, только без красивых титров. — Я сам в шоке, — признал Леон без пафоса. — Но ничего не поделаешь. Мы в этом дерьме завязли по уши, а значит выпутываться придётся любыми способами, потому что если мы будем играть в честность и благородство, нас просто сожрут те, кто играет в “по закону”. Ладно, это всё лирика, — добавил он и резко сменил тон на короткий деловой. — Подъеду — наберу. До встречи, философ. Я опустил телефон, выдохнул, и в тот момент, когда я повернулся, чтобы выйти обратно на кухню, я увидел Юки, стоящую в дверях, и по её лицу было понятно, что она услышала не слова, а смысл: у меня снова на горизонте появилось что-то, что пахнет её отцом. Она не спрашивала “кто звонил” и не требовала отчёта, потому что между нами уже не было этой детской игры в тайны, но она произнесла другое, и это прозвучало так, будто она заранее отрезает мне путь к “потом”. — То, что будет вечером, это скорее… приятный бонус, а настоящий подарок будет прямо сейчас, — сказала она тихо, но уверенно. Юки подошла ближе и протянула мне деревянный футляр, держа его обеими руками с лёгким поклоном, и произнесла на своём языке то, что я понял без перевода, потому что за последний месяц она реально заставила меня слышать смысл даже там, где я не знал слов. Я взял футляр, ощутил гладкую, тёплую древесину, и аккуратно открыл крышку. Внутри лежало танто в ножнах. Не сувенир и не “красивый ножик”, а вещь, которая даже молча выглядела так, будто у неё есть память, потому что у некоторых предметов она действительно есть, просто не в буквальном смысле, а в ощущении, которое давит на ладонь. Я замер, потом поднял взгляд на Юки и выдохнул: — Я не понял… Ты серьёзно? Юки смотрела на меня так, будто сейчас говорит не девчонка из общаги, а человек, который в какой-то момент решил перестать быть чужой игрушкой и начал принимать решения сам. — Это реликвия дома Мори, — сказала она без пафоса, но так, что у меня по спине прошёл холодок. — Этим танто владел один из воинов и основателей нашего дома больше семисот лет назад. Он пережил не одно сражение, и да, он проливал кровь врагов, потому что тогда иначе не выживали. Это не украшение, это символ того, что наш род держался не только на деньгах и фамилии, а на ответственности и умении стоять за своё. Я молча перевёл взгляд на футляр, и всё, что внутри меня было прагматичным, сразу выдало очевидное. — Юки, — сказал я тихо, чтобы не сорваться в возмущение, — ты понимаешь, что если твой отец узнает, что одна из ваших реликвий в руках у чужака, он не просто взбесится, он окончательно решит, что мне надо открутить голову? Я в их глазах и так варвар, а после этого я стану варваром с фамильным ножом. Юки не отвернулась и не сделала вид, что “ой, не подумала”. Она кивнула, как человек, который всё это уже прокрутил. — Я понимаю, — сказала она спокойно. — И именно поэтому я дарю его тебе. Я моргнул, потому что логика была слишком прямой, и я не мог не спросить: — Почему? Юки вдохнула, будто собиралась сказать что-то, от чего даже у неё в груди становится тесно, и ответила не банально и не “потому что люблю”, хотя любовь там тоже была, только она шла как фундамент, а не как оправдание. — Потому что этот танто не про “кровь”, — сказала она, и голос у неё стал мягче, но не слабее. — Он про то, что в нашем доме когда-то понимали цену жизни. Я видела, как ты живёшь с тем, что носишь внутри, и я знаю, что там у тебя не романтика, а опыт, от которого люди либо превращаются в зверей, либо ломаются. И вот ты умудрился пройти через свою пустыню так, что ты не стал тем, кто ищет кровь ради удовольствия. Ты, наоборот, спасал жизни тем, что обезвреживал смерть. Ты воин не потому, что ты убивал, а потому, что ты не давал убить. Она на секунду замолчала, а потом добавила почти шёпотом, но так, что это звучало как обещание. — И я хочу, чтобы у тебя было что-то, что нельзя купить и нельзя отнять одним звонком. Мой отец привык мерить людей ресурсами и статусом. Пусть подавится. Я хочу, чтобы у тебя в руках была вещь, которая говорит: “я тебе доверяю”. И если мой клан когда-то и должен выжить, то ему нужен не надменный Хиро, а люди, которые помнят, что честь — это не слово на бумаге, а то, как ты ведёшь себя, когда тебя пытаются купить. Я выдохнул, потому что “я не заслужил” вертелось на языке само собой, и я всё-таки сказал это честно, без позы. — Я правда не уверен, что я заслужил такое, — признался я. — Я даже не из вашего мира, не из вашей системы, и в глазах твоих родственников я никто. Юки усмехнулась, но не зло, а как человек, которому надоело жить в чужих “глазах”. — Вот именно поэтому ты и заслужил, — ответила она. — Потому что ты “никто” для их системы, но ты “кто-то” для меня. А ещё потому что это не мой отец решает, кто достоин, а кто нет. Он глава клана на бумаге, но это не значит, что он единственный, у кого есть право на выбор. Я медленно достал танто из ножен, и по звуку было понятно, что металл настоящий, не игрушечный, а лезвие выглядело так, будто на нём лежит время, потому что оно было не “новым”, а честным, с микроследами, которые невозможно подделать просто так. Я провёл взглядом по лезвию и спросил то, что меня мучило с практической стороны. — Откуда он у тебя? — сказал я тихо. — И как ты вообще смогла привезти его сюда? Юки чуть улыбнулась, и в этой улыбке было что-то очень личное, будто она сейчас говорит про человека, которого любит и уважает. — Его мне подарила бабушка, — ответила она. — Она одна из старейшин, и по традиции должна была передать танто моему… отцу, как следующему главе. Но она решила, что он не подходит. Она сказала, что власть развратила его, что он стал считать людей цифрами, а клан — собственностью. А вот я, по её мнению, подхожу, потому что я умею спорить, задавать вопросы и не боюсь идти против течения. Юки на секунду замялась, будто ей неприятно говорить про обман, но всё равно сказала честно. — Она соврала ему, что танто утерян, — произнесла она. — Просто… исчез. И когда я уезжала учиться, она передала его мне тайком, сказав, что однажды я сама решу, кому он должен принадлежать, если я вообще хочу иметь право называться Мори, а не просто носить фамилию, как украшение. Я поднял брови, потому что всё равно оставался вопрос “как”. — А протащила я его… — Юки фыркнула и махнула рукой, будто это было смешно и страшно одновременно. — Скажем так, я не та девочка, которая всегда делает всё по инструкции. Бабушка подготовила документы, что это антикварная семейная вещь без назначения, и мы спрятали его в футляре среди вещей так, что он выглядел как часть набора для церемоний, а не как оружие. Я тогда ещё думала, что это просто память, а теперь понимаю, что она заранее готовила меня к тому, что мне придётся выбирать, кому доверять по-настоящему. Я ещё раз посмотрел на лезвие, медленно убрал танто обратно в ножны, положил его в футляр и закрыл крышку так аккуратно, будто это не подарок, а ответственность. — Я приму его, — сказал я ровно, без пафоса, потому что пафос в таких вещах звучит как фальшь. — И я буду хранить его так, как хранили те, кто держал его до меня. Не ради красивой легенды, а ради смысла, который ты в него вложила. Я поставил футляр на стол так, чтобы он не мешал и не бросался в глаза, потом посмотрел на Юки и попытался вернуть в комнату жизнь, а не только тяжёлые разговоры. — Ну? Чего мы грустим? — спросил я, и в голосе специально сделал лёгкость. — Давай хоть время как-нибудь проведём, пока у меня не началась встреча века. Юки оживилась мгновенно, будто только и ждала разрешения переключиться. — Пошли в приставку играть, — сказала она и фыркнула с вызовом. — Я жажду реванша, потому что вчера ты выиграл не потому, что ты хороший игрок, а потому что я отвлекалась на твою самодовольную физиономию. Я не удержался, подошёл ближе и шлёпнул её по заднице так, как делают не “мачо”, а человек, который просто любит свою женщину и знает, что она сейчас взорвётся. — Что-то ты расфыркалась, лиса моя, — сказал я с ухмылкой. Юки взвизгнула так громко, что если бы у нас были соседи-сплетники, они бы уже делали выводы, а потом развернулась ко мне с тем самым взглядом, в котором одновременно угроза и смех. — Кья-я-я-я! Ах ты!.. — она замахнулась, потом вдруг вспомнила что-то своё, покраснела и выдохнула раздражённо. — Ты забыл, что в моей… аааа… неважно! Я тебя сейчас задушу своим захватом! Я хмыкнул, потому что её “захваты” всегда звучали как спортивная дисциплина, хотя по факту это была её любимая форма издевательства. — Ты же и так собралась меня вечером задушить, — буркнул я, отступая назад. — Только не захватом, а своим характером и этой своей властью, от которой у меня иногда мозг выключается. Юки рванула за мной, и мы устроили по квартире ту самую беготню, которая выглядит со стороны как идиотизм, а внутри ощущается как “мы живые”, потому что мы смеялись, толкались, пытались друг друга поймать, и в какой-то момент она всё-таки добилась своего, потому что Юки, когда хочет, цепкая как капкан. Через минуту я уже лежал на ковре, а Юки держала меня в захвате так уверенно, будто тренировалась на медведях, и, прижавшись, куснула меня за ухо с ехидством, от которого у меня по спине прошла дрожь не от боли, а от её наглости. — Итак, мыслитель, — прошептала она с довольством, — кто тут главный? Я попытался изобразить сопротивление, но это было заранее проигранное дело, потому что она держала меня так, будто я её собственность по её правилам, и в итоге я выдохнул, повернул голову и сказал так, чтобы не превращать это в капитуляцию, но и не играть в героя. — Думаю, в этом доме уже нет нужды вслух уточнять такие очевидные вещи, — пробормотал я, и по моему тону было понятно, что я и ворчу, и улыбаюсь одновременно.

***

11:20. Я вышел из подъезда и сразу почувствовал этот воздух, который умеет быть одновременно и холодным, и мокрым, и каким-то особенно честным, потому что он не обещает тебе ничего хорошего, зато быстро напоминает, что пора застёгиваться и держать руки в карманах. На асфальте темнели лужи, где отражались голые ветки и свет из окон, листья липли к подошве, а где-то во дворе кто-то курил, пряча огонёк ладонями, как будто даже сигарета в такую погоду требует уважения. Телефон в кармане коротко завибрировал, и я машинально достал его, потому что за последний месяц мы научились реагировать на вибрацию так, будто это не уведомление, а сигнал тревоги. На экране висело сообщение от Леона, сухое и привычно деловое, как будто он писал не другу, а сам себе в ежедневник. — На месте. Я понял, где именно это “на месте”, потому что мы с ним договорились так: никаких точных адресов в переписке, никаких “я возле твоего дома”, никаких привычек, за которые можно зацепиться. Я убрал телефон, вышел со двора и пошёл не напрямую, а так, будто просто решил прогуляться, потому что, если ты всё время идёшь как по линейке, ты сам становишься стрелкой на карте. Я оглядывался, но уже без той навязчивой паранойи, как в первые дни, когда любая припаркованная машина казалась хвостом, а любой прохожий — наблюдателем, и всё равно держал в голове простую штуку: лучше выглядеть спокойным идиотом, чем нервным подозреваемым. В другом квартале, в одном из дворов, я заметил его “кирпич”, тёмный, прямоугольный, упрямый, как сам Леон, и стоял он так, как будто здесь родился и никому ничего не должен. Я не полез к нему бегом, не стал проверять зеркала, не устроил спектакль с “я просто мимо”, а подошёл ровно, открыл дверь и сел на пассажирское. Леон сидел за рулём, и по нему было видно, что он вчера жил не только пивом и разговором. Лицо слегка усталое, глаза как будто ещё не до конца сфокусировались на мире, но при этом руки лежали на руле уверенно, как у человека, который может ехать хоть с похмелья, хоть в дождь, хоть в ад, если у него есть повод. Я посмотрел на него внимательно и, чтобы не копить раздражение внутри, сказал сразу, но без лишнего наката: — Тебе точно нормально будет за рулём в таком состоянии, или ты решил, что раз у меня сегодня день рождения, то можно устроить мне сюрприз, который заканчивается в ближайшем столбе? Леон усмехнулся не обидно, а так, как усмехаются люди, которые признают, что упрёк по делу. — Я после нашего разговора выпил средство от похмелья, — ответил он ровно. — И не то, которое “помолись и отпустит”, а нормальное, так что мне сейчас полегче. Если бы я чувствовал, что я реально не вывезу, я бы не сел за руль, потому что мне ещё жить хочется, и тебе тоже. Я кивнул, принял это как факт, а потом не стал ходить вокруг да около, потому что у меня внутри всё уже чесалось от одной мысли о Кенджи. — Ладно, — сказал я, — теперь давай по делу. Говори, что ты накопал на этого мудозвона. Меня всё это уже реально бесит, и Юки тоже, потому что мы месяц живём так, будто нас снимают скрытой камерой для какого-то мерзкого шоу, где главный приз — чужая власть над твоей жизнью. Леон посмотрел на меня боковым зрением, и по этому взгляду было понятно: он не осуждает и не учит, он просто знает, что мы уже вляпались. — Я понимаю ваше недовольство, — сказал он спокойно. — Но выбор у вас невелик, если вы хотите быть вместе и дальше, потому что такие люди не любят, когда им говорят “нет”, а особенно когда им говорят “нет” публично и с характером. Он потянулся назад, на заднее сиденье, и достал оттуда тонкую папку, такую, которая выглядит невинно, пока ты не понимаешь, что внутри может лежать не бумага, а чужие проблемы в концентрате. Леон протянул папку мне, и при этом не стал делать из этого драму, просто говорил так, будто объясняет простую инструкцию. — Ты дашь это в руки Кенджи без лишних слов и посмотришь на реакцию, — сказал он. — Если он дёрнется, значит мы попали в яблочко, и он сам покажет, что для него больно. Если он сделает вид, что ему похуй, ты всё равно ничего не теряешь, потому что папка будет у него в руках ровно столько, сколько ты сам захочешь. Я взял папку, почувствовал её вес, который вроде бы был смешным, но внутри почему-то стало неприятно, как будто держишь не документы, а чью-то тонкую грань. — А если не прокатит? — спросил я, не потому что сомневался в Леоне, а потому что хотел понимать план Б, пока у меня ещё есть мозги, а не только злость. Леон чуть помолчал, будто собирался сказать что-то автоматически, а потом выдал фразу, которая мне не понравилась именно своей недоговорённостью. — Тогда я продолжу копать дальше, — произнёс он, — несмотря на то, что… Я сразу повернулся к нему. — Несмотря на то... "что"? Леон посмотрел прямо перед собой, будто дорога внезапно стала интереснее разговора, и ответил слишком коротко для себя, и это меня ещё больше насторожило. — Неважно. Этот ответ прозвучал так, как звучит “не лезь”, и мне стало ясно, что он пытается не грузить меня чем-то своим, но сейчас у нас был не тот период, когда можно прятать важное под коврик. — Так, Леон, — сказал я уже жёстче, но без крика, — говори уже, раз начал. Эти недомолвки сейчас вообще не к месту, потому что нам надо понимать, кто на кого давит и у кого какие риски, иначе мы просто бегаем по кругу, как идиоты. Леон выдохнул и, кажется, на секунду разозлился на самого себя за то, что вообще ляпнул этот хвост фразы, а потом всё-таки сказал, потому что он был из тех, кто умеет держать удар, даже если удар наносит собственный дом. — Об этой истории узнал мой отец, — признался он ровно, без театра. — И, как ни смешно, у него на это было право, потому что он всё равно следит за мной, даже если я живу отдельно и делаю вид, что я самостоятельный взрослый мужик, который никому ничего не должен. Видимо, я где-то наследил, и он сложил два плюс два быстрее, чем я успел придумать оправдания. Я молчал, потому что я уже видел, к чему это идёт, и мне не нравилось направление. — Он вызвал меня на разговор, — продолжил Леон. — И устроил разнос, потому что, по его мнению, я сунул нос не в своё дело. Я пытался объяснить ему, что это касается нашей репутации и нашей чести, потому что эти люди когда-то пытались провернуть с нашей семьёй грязную историю, и я не собираюсь делать вид, что это “давно и не важно”. А отец мне в ответ говорил, что хватит ворошить прошлое, что тогда меня на этих встречах не было, что я вообще теперь живу отдельно и, если уж я так хочу быть “сам по себе”, то пусть я и остаюсь сам по себе, а не тяну фамилию в чужие войны. Он сказал это без жалобы и без “бедный я”, но я всё равно слышал между строк: это был не просто разговор, это было предупреждение. — И он прямо дал понять, — добавил Леон, — что если я продолжу бодаться с Кенджи, то дальше разговор будет вестись уже по-другому. Не обязательно с угрозами, но с такими последствиями, которые потом не отмываются, даже если ты улыбаться умеешь. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается неприятное, тяжёлое чувство, потому что одно дело — когда ты рискуешь собой, и совсем другое — когда из-за тебя рискуют другие, особенно если они этого не обязаны делать. Леон, будто прочитав мою реакцию, сам добавил, не дожидаясь, пока я начну оправдываться: — Я ему ещё сказал, что рано или поздно мне всё равно придётся встать у руля семьи, и что опыт вот таких реальных дел важнее любой теории, хоть я и учусь на экономиста, хоть и хожу на курсы, хоть и слушаю умных людей, которые любят говорить красивые слова. Практика — это совсем другое, и отец это прекрасно понимает, просто ему удобнее, когда я набираюсь практики там, где он меня контролирует, а не там, где я сам выбираю поле боя. Он коротко ухмыльнулся и наконец посмотрел на меня уже напрямую, и в этой ухмылке было то самое упрямство, которое мне в нём нравилось и которое одновременно могло нас всех похоронить. — Но знаешь, что смешно? — сказал он. — Мне глубоко похер на ворчание моего старика. Чем больше он пытается меня остановить, тем сильнее мне хочется довести это дело до конца из принципа, потому что иначе завтра любой такой Кенджи решит, что фамилии можно унижать, а потом просто откупиться улыбкой. Я выдохнул и всё-таки сказал то, что во мне сидело с самого начала, потому что молчать было бы хуже. — Леон… я даже не знаю, что говорить. Ты же из-за меня ввязался в хер пойми что, а теперь ещё и дома у тебя из-за этого напряжение. Леон отмахнулся так, будто я предложил ему поплакать над судьбой, а он не любит ни сопли, ни жалость. — Не разводи сопли, — сказал он без злобы, но очень ясно. — Прорвёмся, потому что иначе зачем мы вообще всё это начали. Ладно, поехали, а то наш общий заморский друг потом будет ворчать, что пунктуальности у нас ноль, и я не хочу слушать его лекции о дисциплине и уважении к времени. Он уже собирался заводить машину, но вдруг вспомнил что-то, полез в бардачок и достал петличку с маленьким диктофоном, после чего протянул мне это так, будто отдаёт ключи от запасного колеса. — И да, чуть не забыл, — сказал Леон. — Пока едем, надень это на себя так, чтобы не было видно. Не надо делать из себя агента, просто сделай аккуратно, понял? Я взял микрофон и диктофон, посмотрел на них с тем самым внутренним скепсисом, который у меня всегда включается, когда жизнь начинает выглядеть как чужой сценарий. — Слушай, мы реально дошли до того, что шифруемся, как будто у нас сейчас засада, — буркнул я, уже примеряя петличку к футболке. — Если бы мне кто-то месяц назад сказал, что я буду ездить на “встречу” с микрофоном на груди, я бы послал этого человека нахуй и пошёл бы спать. — Месяц назад у тебя ещё была иллюзия, что взрослые люди умеют договариваться словами, — ответил Леон спокойно, заводя двигатель. — Сейчас у тебя иллюзий меньше, зато шансов выжить больше, если ты будешь думать головой, а не только злостью. Я закрепил петличку так, чтобы она не бросалась в глаза, спрятал провод как мог, проверил, что диктофон включен, и кивнул Леону, давая понять, что готов. Он плавно вывел “кирпич” со двора, и мы поехали, а город за окнами тянулся серыми домами, мокрым асфальтом и редкими прохожими, которые торопились по своим делам, не подозревая, что где-то рядом двое парней едут на встречу, где на кону не деньги и не гордость, а право жить так, как они выбрали сами.

***

11:55. Набережная встретила нас тем самым воздухом, который бывает только в это время года, когда ветер уже не играет в тёплую погоду, а проверяет тебя на прочность, когда вода в реке выглядит как кусок тёмного металла, а серое небо висит так низко, будто его можно поцарапать крышей ближайшего дома, и даже люди ходят чуть быстрее, потому что никто не хочет задерживаться на улице лишнюю минуту, если можно спрятаться в тепле и сделать вид, что мир по-прежнему простой. «Кирпич» въехал на парковку недалеко от памятника и остановился без лишней суеты, как будто машина сама понимала, что сейчас не время для рывков, а время для точности. Леон выключил двигатель, посидел секунду молча, словно давая мне пару лишних вдохов, а потом повернулся ко мне и сказал ровно, без пафоса, но так, чтобы я услышал в этом не инструкцию, а поддержку. — Думаю, ты запомнил, что нужно сделать, потому что ничего сложного там нет, — произнёс он спокойно. — Ты отдашь ему папку, не будешь устраивать спектакль, и просто посмотришь, как он себя поведёт, потому что реакция иногда честнее любых признаний. Я кивнул, взвесил папку на коленях, и в этот момент мне даже стало смешно от того, что такой тонкий кусок бумаги может весить больше, чем любой железный лом, потому что металл хотя бы честно ломает кости, а бумага ломает судьбы. — Я надеюсь, что это сработает, — сказал, не потому что сомневался в Леоне, а потому что сомневался в реальности, где мы вообще дошли до этого. Леон коротко хмыкнул, и в этом хмыке было всё его отношение к таким людям, как Кенджи: без иллюзий, без уважения, но с холодной рациональностью. — Должно сработать, — ответил он и ткнул меня кулаком в плечо так, как тыкают друзья, чтобы напомнить, что ты не один. — Не дрейфь, выкрутимся, я надеюсь, по крайней мере, потому что иначе мне придётся признать, что я зря влез в это дерьмо, а я не люблю признавать такие вещи, особенно утром. Я ухмыльнулся, потому что если не смеяться над жизнью, она начинает смеяться над тобой первой. — Это уже мой второй день рождения с приколами, — сказал я устало, но честно. — Прошлый я вообще не отмечал, потому что там было не до торта и не до свечей, там было до того, чтобы просто дожить до утра. — Ничего, — ответил Леон, будто это можно решить так же просто, как заменить шланг на радиаторе. — Сегодня отметишь, если, конечно, наш общий знакомый не решит превратить твою жизнь в бюрократический ад, а ты не решишь превратить его лицо в отпечаток на асфальте. Давай, удачи, философ. Я кивнул, проверил, что диктофон включён, что петличка сидит так, чтобы её не было видно, и вышел из машины, чувствуя, как ветер сразу же залезает под футболку и напоминает, что на улице нет ни уюта, ни защиты, есть только пространство и чужие взгляды. К памятнику я шёл не торопясь, потому что спешка — это то, что нравится людям, которые хотят управлять ситуацией, а мне сейчас хотелось хотя бы на уровне походки показать: я не бегу на зов, я просто пришёл, потому что решил прийти. У самой набережной стоял мужчина в пальто поверх делового костюма, кормивший голубей, и в этом было что-то настолько будничное и одновременно мерзкое, что меня даже передёрнуло: человек, который умеет ломать жизни чужими “подарками”, стоит и бросает хлеб птицам, как будто он добрый дедушка, а не глава семьи, привыкший решать судьбы без согласия тех, чьи судьбы он решает. Я подошёл ближе, и голуби шарахнулись в сторону, потому что ветер поднял крошки, и птицы начали бегать кругами так, будто понятия не имеют, кто здесь важный, а кто просто человек с хлебом. Кенджи посмотрел на них сверху вниз и произнёс почти лениво, будто комментировал не птиц, а людей. — До чего же глупые птицы, — сказал он с тихим раздражением. — Ты кидаешь им хлеб, а они всё равно бегают так, будто их зовёт кто-то другой. Я остановился рядом, посмотрел на его голубей, потом на него, и не удержался от подкола, потому что он сам выстроил эту сцену так, будто просит, чтобы я ударил по ней словом. — Может, потому что они хлеб от варваров не принимают, — сказал я ровно, не повышая голоса, — особенно если варвар привык сначала кормить, а потом ставить ловушку. Кенджи медленно повернул ко мне голову, и на лице у него появилось выражение человека, который не удивлён, но недоволен, потому что ему опять не дали сыграть красивую роль. — Ты даже не поздоровался, а уже дерзишь с порога, — произнёс он спокойно, но с таким холодом, что даже воздух между нами стал неприятнее. — Причём, если подумать, это уже второй раз за сегодня. Я ведь правда не хочу с тобой ссориться, поэтому ты сейчас узнаешь, что за “подарок” у меня имеется, и ты наконец-то поймёшь, что это не игра в романтику и не сериал для подростков. Он подошёл к лавочке, где стоял портфель, открыл его, достал папку и протянул мне так, будто отдаёт меню, где уже выбрана цена, а мне остаётся только согласиться. Я потянулся взять папку, но он отвёл её в сторону, словно вспомнил, что хочет сначала сказать речь, потому что такие люди любят речи — им кажется, что речь делает их правыми. Кенджи повернул голову к памятнику, будто мы сюда пришли не ради встречи, а ради экскурсии. — Посмотри на это сооружение, — произнёс он задумчиво. — Интересное у него название, верно? “Воину-интернационалисту”. Оригинальнее, конечно, ничего не придумали. У нас таких “воинов”, да и не только у нас, называют иначе, и слово “воин” там не используется. Там используют слова “оккупант”, “убийца”, “военный преступник”, и я не думаю, что тебе нужно объяснять, кем ты являешься в моих глазах, потому что в моих глазах ты даже не достоин этого звания. У меня в груди поднялось знакомое, тяжёлое раздражение, потому что в таких фразах всегда есть одна мерзкая штука: человек судит то, чего не видел, и делает это с уверенностью судьи, которому не нужно ни доказательство, ни реальность. — Ты там не был, — сказал тихо, но жёстко. — Так что не тебе меня судить, и точно не тебе разбрасываться словами, которые удобно произносить из тёплого кабинета. Кенджи чуть усмехнулся уголком губ, как будто признал логическую точность, но ему плевать на логику, потому что он играет не в справедливость, а в контроль. — Ты прав, меня там не было, — согласился он, и голос у него остался ровным. — Но это не отменяет того факта, что ты в глазах остального мира был и останешься тем, кем я тебя тоже считаю, и это ещё одна причина, почему я не желаю тебя видеть рядом с моей дочерью. Он на секунду задержал взгляд на моём лице, словно сверял портрет с какой-то внутренней картотекой, и затем бросил фразу так, будто наслаждался тем, что сейчас ткнёт меня в то, что должно меня вывести из равновесия. — “Краб” — это ведь твоя кличка из армии, верно? Я почувствовал, как внутри что-то холодно щёлкнуло, потому что клички не появляются в документах, клички появляются там, где люди живут бок о бок, и знать их может либо свой, либо тот, кто слишком глубоко копал. — Допустим, — ответил, не давая ему удовольствия увидеть реакцию. Кенджи кивнул, будто галочку поставил. — Ты читаешь новости? — спросил он вдруг, как будто сменил тему, хотя я сразу понял: он не сменил, он просто подвёл к следующему удару. — А какое это имеет отношение к делу? — спросил, не делая вид, что мне интересно его “мнение”, потому что меня интересовали только факты и мотив. — Самое прямое, — произнёс Кенджи, и в его голосе появился тот самый тон, которым предлагают десерт, когда на самом деле готовят яд. — Потому что прежде чем я вручу тебе основное блюдо, я дам тебе насладиться закуской. Держи. Он протянул мне вырезку из газеты, обычный обрывок бумаги, и от этого было ещё мерзотнее, потому что жизнь иногда ломается не взрывом, а бумажкой. Я взял, посмотрел, прочитал заголовок, и у меня внутри стало так холодно, будто меня окунули в воду с головой. “Группа иностранных наёмников уничтожена в полном составе авиаударом международной коалиции.” Я пробежал глазами дальше, по сухому тексту, который описывал “обучение войск местного диктатора”, “захват промышленных объектов”, “подозрения в военных преступлениях”, и в какой-то момент я увидел кличку главы группы. Барон. У меня на секунду отключился звук мира, потому что мозг отказался принимать, что это реальность, а не очередной плохой сон, где тебе показывают прошлое и спрашивают, что ты теперь будешь делать. Барон, Триггер, Нот, Пот и Тодд, Григгс, Грилл, Брут, Митч, Рэтчет, Нокс, Фрост, Статик, Денди, Кроу — имена, которые я никогда не произносил вслух в обычной жизни, но которые всё равно жили где-то на задворках памяти, как недопереваренный кусок, который нельзя ни проглотить, ни выплюнуть. И вот теперь они были мертвы. Все. До единого. Остался только я, временный член команды, которого втащили туда обманом и сладкими словами, и который тогда поверил, потому что ему грамотно “нассали в уши” про спецзадачи и “опасных террористов”, хотя по факту это была просто грязная работа под чужие деньги. Я держал вырезку в руках и делал вид, что читаю, но на самом деле я пытался не дать лицу выдать то, что внутри меня сейчас рухнуло. Кенджи наблюдал за мной внимательно, как за животным в клетке, которому кидают палку и смотрят, укусит оно или нет. — Что, узнал кого-то из своих дружков? — спросил он почти мягко, но в этой мягкости была грязь. Я поднял на него взгляд и заставил голос звучать ровно, хотя внутри мне хотелось то ли смеяться, то ли выть. — Я не понимаю, о чём ты, — сказал спокойно. — Впервые слышу про этих… людей. Нам на службе о наёмниках не рассказывали, и я по прежнему не понимаю, какое это имеет отношение к моим отношениям с твоей дочерью. Кенджи чуть наклонил голову, будто оценивал качество лжи, и произнёс с той самой интонацией, где “не верю” не звучит напрямую, но висит в воздухе. — Не знаешь, говоришь? — сказал он. — Ну-ну. Он помолчал, а затем сменил угол атаки так резко, будто просто перелистнул страницу. — Ладно, раз это на тебя не действует, тогда я задам другой вопрос, — продолжил он. — Ты знаешь полковника Харпера? Вот тут я почувствовал, как у меня внутри снова щёлкнуло, потому что Харпер — это не слухи, это реальный человек, и это реальный шрам. — Допустим, знаю, — ответил осторожно. — Он командир базы миротворцев, где я служил. Кенджи кивнул, будто услышал именно то, что ему нужно. — Больше нет, — произнёс он так спокойно, будто говорит о смене погоды. — Теперь он подследственный по делу о хищениях, взятках и, внимание, государственной измене. Его арестовали два месяца назад, и он начал давать показания. Я молчал, потому что любое слово могло стать лишним. — Из этих показаний следует много интересного, — продолжил Кенджи, — в том числе то, что он сотрудничал с этой шайкой, и предоставлял им услуги, включая одну особенно любопытную, о которой он замолвился, а потом резко перестал говорить, хотя его продолжают колоть вопросами. И это при том, что ему всё равно грозит высшая мера по вашим законам, так что терять ему нечего, а он всё равно упёрся. Кенджи посмотрел на меня и сказал уже почти буднично, будто обсуждает пробел в расписании: — Меня заинтересовал один эпизод в твоей службе. Там есть странный месячный пробел, который твои командиры оставили с пометкой “секретно”, ссылаясь на специальное поручение. Ничего не хочешь прокомментировать по этому поводу? Я выдержал паузу, потому что, если отвечать сразу, это всегда выглядит как оправдание. — Это военная тайна, — произнёс наконец. — И даже если бы там было что-то, что тебе интересно, я не имею права обсуждать это с человеком, который не имеет к этому отношения. Кенджи усмехнулся, и эта усмешка была не весёлая. — Да ну? — сказал он. — Она точно военная, а не коммерческая? Я посмотрел на него тяжело. — Я не понимаю, о чём ты, — сказал ровно, — и я не обязан понимать, потому что ты не следователь и не суд. Кенджи будто устал играть в прелюдии, и в этом была его опасность: когда такие люди устают, они начинают делать больно быстрее. — Хорошо, — произнёс он. — Тогда перейдём к основному блюду. Он наконец-то протянул мне свою папку так, будто кладёт на стол карту, которая должна закончить партию. — В этом же временном промежутке той самой шайкой был захвачен один объект, — продолжил он. — Он принадлежал иностранной компании и находился под охраной местных сил по договорённости. Барон и его люди сработали, надо признать, эффективно, вот только они были не такими умными, как им казалось, потому что не все камеры видеонаблюдения были уничтожены, и на уцелевших всё осталось. Дальше смотри сам, приятного аппетита. Я взял папку, открыл её, и у меня внутри действительно стало пусто, потому что на распечатках я видел себя. Видел своё лицо, узнаваемое до боли, видел Нору — ещё живую, видел, как мы проверяем участок, как я наклоняюсь, как указываю рукой, как она нюхает землю и идёт рядом, и это было так ясно, так мерзко документально, что у меня в голове мгновенно всплыл тот ночной объект, тот высохший руселок, который я разминировал как один из подходов, та нефтяная вышка, где я обезвреживал самодельный ад, тот штурм, в котором я не участвовал, потому что был “специалистом”, и тот момент на складе, когда из-за шкафа вылетел выживший охранник, вцепился мне в горло и начал душить так, что у меня в глазах посерело, а потом Триггер выстрелил ему в голову, и я до сих пор помнил звук, с которым человек падает, когда у него выключили жизнь одним движением. Я молчал, листал, и не показывал ничего, потому что показывать — значит дать Кенджи удовольствие. Кенджи наблюдал, дождался, пока я дойду до нужных листов, и произнёс тихо, будто шептал яд. — Я смотрю на эти распечатки и смотрю на тебя, — сказал он. — Твоя физиономия очень похожа. Я бы даже сказал, что это ты. Я не знаю, как ты там оказался и вряд ли добровольно, возможно, тебя развели, возможно, тебе напели сказки, но позволю напомнить: по законам твоей страны наёмничество наказуемо. Об этом пока знаю только я и те, кому объект принадлежал в своё время. Я продолжал молчать, потому что молчание сейчас было единственным способом не дать ему крючок. — Хватит хитрить, — добавил Кенджи, и в голосе у него появилась раздражённая уверенность. — Пазл всё равно складывается, хочешь ты того или нет. Я медленно закрыл папку, поднял на него взгляд и спросил то, что было главным. — И чего ты этим добиваешься? Кенджи будто облегчённо выдохнул, потому что наконец-то дошёл до своей любимой части — когда он ставит условия. — Думаю, нет нужды напоминать, что я хочу, — сказал он спокойно. — Ты отдаёшь мне мою дочь и забываешь про неё. Ты живёшь как хочешь, учишься, работаешь, философствуешь, но без Юки. Тебе что, других девушек мало? Отстань от неё, и всё из этой папки будет стёрто так, будто ничего не было, от слова совсем. Даю тебе слово. Он наклонился чуть ближе и добавил почти мягко, как будто просил по-доброму. — Парень, я правда не хочу ломать тебе жизнь. Отдай мне мою дочь. Она не твоя судьба, неужели ты этого не понимаешь? Во мне поднялась злость, но не горячая, а холодная, потому что такие слова выжигают не эмоцией, а тем, что в них есть абсолютная уверенность человека, который привык покупать исход. Я спокойно, без резких движений, вернул ему его папку, как возвращают грязную тарелку официанту, не устраивая сцены, и сказал ровно, чтобы не звучало как истерика. — Мне твой подарок не очень зашёл, — произнёс я. — Может, тебе зайдёт мой. И протянул ему папку Леона. Кенджи взял её автоматически, открыл, начал смотреть первые листы, и сначала у него на лице было выражение человека, который ожидает “мелкий компромат”, а потом он стал листать быстрее, и в какой-то момент его взгляд дёрнулся, словно его действительно поймали за руку. Он выругался на своём языке коротко и зло, и слово было из тех, что перевод не нужен даже человеку, который не учил язык. — Сукин сын… — выдохнул он. Я не улыбнулся, я просто стоял и смотрел, потому что именно этого Леон и добивался: реакции, не слов. Кенджи выпрямился, будто собрал себя обратно, закрыл папку так аккуратно, как закрывают дверцу сейфа, и произнёс уже ровнее, пытаясь вернуть себе контроль. — Я тебя услышал, — сказал он спокойно. — Однако это не отменяет того, что моему материалу можно дать ход, и тогда Юки вернётся к нам в любом случае, даже если ты прячешь её и весьма неплохо, что я, кстати, признаю. Он посмотрел на меня так, будто уже мысленно подписал приговор. — У тебя неделя, — продолжил он. — Потом с тобой будут говорить люди, которые не любят перепалки и не любят, когда их время тратят попусту. И да, об этом узнают твой университет, узнают твои друзья, узнают родственники, и, если понадобится, узнает и Юки, когда я доберусь до всех нитей. Я не думаю, что моей дочери понравится мысль о том, что она живёт с человеком, которого можно назвать военным преступником. Он сделал шаг в сторону, словно собирался уйти, но остановился, потому что ему хотелось вколотить финальные гвозди, чтобы я унес их с собой и слушал в голове всю неделю. — Я ничего не предпринимал раньше, потому что надеялся, что в тебе осталось хоть немного прагматизма, — произнёс он. — Я предпочитаю решать такие вопросы тихо, без шума, потому что шум стоит денег, репутации, и он всегда требует платить вдвойне, а я не люблю платить больше, чем нужно. Ты не просто упёрся, ты ещё и начал втягивать в это других людей, будто тебе мало собственной судьбы. Ты подключил отпрыска семьи Април, и ты сейчас даже не понимаешь, сколько дверей ты пнул ногой, пока изображал из себя героя. Кенджи повернулся ко мне полностью, и в его голосе наконец-то исчезла вежливость, осталась только голая угроза. — Ты первый такой человек, который попался мне за всю жизнь, — сказал он тихо. — Первый, кто упирается как баран и ведёт себя так, будто ему плевать на последствия. Ты бросил вызов моему дому, и ты ещё смеешь тыкать мне в руки папками, как будто это игра. Я обещаю тебе, что ты заплатишь за это так, что сам принесёшь Юки на блюдечке и будешь молить, чтобы я просто от тебя отстал. Ты будешь жалеть не только о том, что посмел с ней спать, ты будешь жалеть о том, что вообще посмотрел на неё в первый раз, когда она переступила порог этого университета. И особенно ты будешь жалеть о том, что унизил меня тогда, в ресторане, и что решил, будто можешь стоять со мной на одной линии. Он сделал паузу, чтобы слова врезались, и сказал почти спокойно, но от этого ещё страшнее: — Время пошло. Я слышал его угрозу, но вместо страха у меня поднялось то самое отвращение, которое появляется, когда человек говорит о любви как о собственности. И я ухмыльнулся, потому что иногда улыбка — это не веселье, а способ не дать себе сломаться, и ответил так, чтобы попасть прямо в его гордость. — И это мне говорит человек, который даже собственную токсичную жену не может удержать от высказываний про “не ту кровь”, — произнёс я спокойно. — И это мне говорит человек, который живёт телом в современности, но мыслит так, будто у него в голове до сих пор клетка, цепь и табличка “моё”. Ты не защитник традиций, Кенджи, ты просто любишь власть, а власть делает из людей животных, даже если на них дорогой костюм. Лицо Кенджи перекосило, и в следующую секунду его папка выпала из рук на землю, потому что он шагнул ко мне так резко, что ветер даже не успел между нами влезть, и его кулак полетел мне в лицо. Я перехватил удар на автомате, потому что это был не бой и не драка, а рефлекс: хватать, фиксировать, не давать себя сломать одним движением. Мы застыли, держась друг за друга, как два человека, которые не могут признать поражение ни в словах, ни в теле, и несколько секунд смотрели друг другу в глаза так близко, что я видел, как у него подёргивается веко. Кенджи тяжело дышал от злости и выдавил сквозь зубы: — Тебя ебать не должно, как живёт мой народ и тем более как живёт моя семья, потому что ты никто, ты случайность и помеха, и ты слишком много на себя берёшь, когда лезешь туда, где решаются вещи столетиями. Я держал его кулак, не сжимая до боли, потому что мне не нужно было ломать ему руку, мне нужно было сказать то, что ударит сильнее. — Да? — ответил я ровно. — А твоя дочь сегодня сказала мне, что если ваш дом и дальше будет жить головой в каменном веке, то скоро от него не останется нихуя, кроме воспоминаний и пыли на тех самых реликвиях, которыми вы так любите прикрываться. И знаешь, что самое смешное? Я ей верю больше, чем тебе. Это было как удар, только без кулака. Кенджи застыл, будто мозг на секунду действительно не нашёл готовой реплики, потому что он привык спорить с чужаками, а не с собственной дочерью, и в этот момент я отпустил его руку, потому что удерживать уже не было смысла. Он отступил, вдохнул, попытался что-то сказать, даже указал на меня пальцем, как будто хотел поставить точку, но слова не вышли, и вместо речи он просто поднял свою папку, засунул её в портфель, захлопнул замок и развернулся, уходя прочь, не оглядываясь, как человек, который боится, что если оглянётся, то сорвётся окончательно. Я остался один рядом с памятником, под этим серым небом, с мерзким послевкусием, которое не смывается ни водой, ни смехом, ни даже злостью. Я достал сигарету, закурил, потому что иногда тебе нужно сделать что-то тупое и вредное, чтобы не разнести голову собственными мыслями, и, глядя на дым, вдруг поймал себя на ещё одной ироничной мысли: та условная “подписка о неразглашении”, которую я когда-то получил вместе с конвертом наличности как плату за молчание, теперь, получается, утратила смысл, потому что те, кто заставлял молчать, уже мертвы, а молчание всё равно превратилось в цепь. Я затянулся глубже, сжал пальцами переносицу, будто пытался удержать мозг внутри черепа, и выдохнул в холодный воздух: — В какое же дерьмо ты, парень, вляпался… Папка Леона лежала на земле там, где Кенджи её выронил, и я поднял её аккуратно, как поднимают вещь, которая может стать либо спасением, либо новой войной, после чего развернулся и пошёл обратно к парковке. Я подошёл к “кирпичу” уже без той злости, которая кипит и толкает на глупости, потому что злость я оставил там, у памятника, вместе с дымом и этим мерзким послевкусием, а сюда, к машине, я принёс только то, что не отмоешь: понимание, что разговор закончился, а война только началась. Дверь закрылась с глухим хлопком, в салоне сразу стало тише, и первым, что я поймал, был взгляд Леона. Он не был “злым” в смысле истерики или агрессии, он был злым в смысле холодной концентрации человека, который видит, что его друг только что побывал в мясорубке и теперь тащит за собой проблему, от которой можно получить по башке всем, кто стоит рядом. Я молча протянул ему папку, ту самую, с которой он хотел посмотреть на реакцию Кенджи, и Леон взял её так, будто держал не бумагу, а кусок провода с оголёнными концами. Он пару секунд постучал по папке пальцами, ровно, без суеты, и спросил почти шёпотом, но так, что это было страшнее любого крика. — Что за хуйня творится, философ? — произнёс он, не отрывая взгляда от дороги впереди, хотя мы стояли на месте. — Я, может, чего-то не знаю? Я сглотнул и попытался выдохнуть так, чтобы голос не выдал, насколько меня трясёт изнутри, потому что именно с Леоном я не хотел играть в “всё нормально”. — Ты о чём? — спросил, хотя уже понимал, что он имеет в виду. Леон чуть наклонил голову, словно выбирал, с какого конца тебя лучше взять, чтобы ты не вывернулся. — Что за наёмники, — сказал он ровно, — и почему тебя к ним приписал Кенджи? И что было в той папке? Он сказал это спокойно, но каждое слово было как точка в протоколе. Я коротко посмотрел на него, потом на свои руки, потом снова на него, и понял, что сейчас уже нет смысла держать прежнюю позицию “секретно”, потому что, если Кенджи достал это, значит игра изменилась, а значит и моё молчание перестало быть защитой. — Ладно, — выдохнул я. — Раз этот “гриф секретности” фактически сам слетел после авиаудара, ареста Харпера и всей этой истории, то теперь я могу тебе рассказать. Леон ничего не сказал, но я видел по его лицу, что он уже собрался слушать не “в общих чертах”, а по-настоящему, потому что в таких вещах детали решают всё. — Помнишь тот эпизод, — продолжил я, — когда я во время службы пропал на месяц со связи? Я тогда не просто исчез, я вообще пропал так, что ты мне потом по телефону орал, будто я умер и даже не удосужился предупредить. Леон кивнул, и в этом кивке была и злость того времени, и память. — Да, — сказал он. — Ты тогда наотрез отказался говорить, мол секретно. Это я помню очень хорошо. Я кивнул и, прежде чем начать, на секунду прикрыл глаза, потому что некоторые вещи легче рассказывать, когда ты не смотришь человеку в лицо, особенно если этот человек — твой друг и ты знаешь, что он сейчас будет видеть тебя иначе. — Что ж… — сказал я, и дальше рассказал ему всё. Я рассказал, как именно меня выдернули, как меня подвели к этому “поручению”, как мне объясняли сказки, какие слова использовали, чтобы я не задавал лишних вопросов, и как я оказался рядом с людьми, которые не были ни “спецназом”, ни “международной задачей”, ни чем-то, что можно оправдать красивыми формулировками. Я рассказал про объект, про ночь, про то, что моя работа там выглядела как “просто разминировать”, а по факту была частью чужого захвата, про то, как я не участвовал в штурме, но всё равно оказался внутри этого ада, потому что ад не спрашивает, какую у тебя роль по сценарию, и про Нору я тоже сказал, пусть коротко, но так, чтобы Леон понял: это не просто собака, это напарник, которого я до сих пор слышу в голове, когда становится тихо. Я не оправдывался и не изображал из себя жертву. Я просто говорил, как было, потому что сейчас мне нужно было не “сохранить лицо”, а объяснить, почему Кенджи вообще получил возможность держать меня за горло. Когда я закончил, Леон молчал несколько секунд, и тишина в салоне была такой плотной, что казалось, её можно разрезать тем самым танто, если бы оно сейчас лежало у меня в кармане. Потом Леон выдохнул и сказал очень спокойно, но с таким оттенком, что я понял: он на самом деле в шоке, просто умеет держать себя. — Да уж, попал ты, конечно, в говноворот, — произнёс он наконец. — Я, честно, понимал, что офицеры и большие начальники могут эксплуатировать срочников как дешёвые руки на стройке, хозяйстве, всё это я знаю. Но чтобы вот так… чтобы человек в погонах работал в связке с бандой, которая потом оказывается наёмниками, и всё это прикрывали бумажками и словом “секретно”… Это, знаешь ли, уровень, который даже мне неприятно осознавать. Он помолчал и добавил уже жёстче, потому что мысль его явно разозлила. — Если этот Харпер действительно был с ними заодно, то кто знает, что они вместе ещё натворили, и сколько людей из-за этого реально умерло, — сказал Леон. — Так что, может, поделом ему, раз ему расстрел грозит без вариантов. Не люблю, когда люди в форме играют в бандитов и думают, что им за это ничего не будет. Я фыркнул, потому что в таких словах всегда есть простая правда, но мне от неё легче не становилось. — Ага, только он всё равно даёт показания в надежде спасти свою жопу, — сказал я глухо. — И знаешь, что самое мерзкое? Он там, судя по всему, про меня заикнулся, но не назвал ни имени, ни фамилии, ни звания. Просто намёкнул, что был один парень на “особом поручении”, и всё. Леон качнул головой. — Может, совесть проснулась, — произнёс он с кривой усмешкой. — Хотя у таких обычно не совесть, а расчёт, но всё равно странно, что он не сдал тебя в лоб. Я пожал плечами, потому что это уже была не та часть, которая решает что-то сейчас. — Да какая теперь разница, — сказал и почувствовал, как внутри меня снова поднимается тяжесть, но уже не от воспоминаний, а от настоящего. — Сейчас у нас другое. Я в жопе, Леон. Причём в полной. Леон посмотрел на меня коротко, без театра. — Ты ведь не знал, что это наёмники, — сказал он. — Так чего ты суетишься так, будто тебя уже ведут в камеру? Я усмехнулся так, что это больше похоже было на усталое рычание. — Потому что страшно, — ответил я. — Да и пресса у нас сам знаешь какая, она любит заголовки типа “студент-военный-тайный наёмник”, а моя история вообще выглядит как дешёвый боевичок, где главный герой вроде бы “не виноват”, но всем будет похер. И я даже не знаю, как сказать об этом Юки, потому что она всё равно узнает, а я не хочу, чтобы она узнала это от кого-то другого. Маме я тоже не знаю, как сказать, потому что она и так думает, что я вернулся домой наконец жить, а не снова влезать в чужие войны. Леон потер переносицу, как человек, который уже мысленно перебирает варианты и понимает, что все они не идеальные. — Скажи им правду, — сказал он спокойно. — Не всю грязь и не каждую деталь, если не хочешь, но правду по сути. Потому что если ты начнёшь юлить, то Кенджи сделает это за тебя, только он сделает так, чтобы это выглядело хуже, чем было. Он усмехнулся и добавил не зло, а как человек, который пытается разрядить обстановку хоть чем-то. — Тебе, по большому счёту, сейчас никто ничего не пришьёт, потому что Барон уже мёртв, а Харпер… ну, скоро тоже будет мёртв, если суд не начнёт играть в гуманность. Так что у него не получится красиво свалить всё на тебя, даже если он захочет, потому что, как бы цинично это ни звучало, мёртвые не дают показаний и не строят новых схем. Я кивнул медленно, потому что логика была, и мне нужна была именно логика, а не утешение. — Ладно, — сказал я. — Скажу им. Может, Юки поймёт, хотя, знаешь, она сегодня назвала меня воином, прикинь? Леон поднял бровь. — Да? — спросил он. — С чего это вдруг? Я выдохнул и поймал себя на том, что в груди на секунду стало теплее, потому что даже в этом дерьме у меня была Юки, которая умела делать подарки не деньгами, а смыслом. — Она подарила мне танто, — сказал я, — которое принадлежало одному из основателей её клана. Леон присвистнул тихо, и на секунду его лицо стало почти веселее. — Ого, — сказал он. — Ну, теперь ты точно воин в её глазах. Он помолчал, потом снова вернулся в рабочий режим, потому что Леон вообще так устроен: минуту про эмоции, а потом сразу про проблему. — А насчёт этой истории, — продолжил он, — она любит тебя, и я думаю, она поймёт. Твоя мама тоже поймёт, потому что ты ведь не убивал ради удовольствия и не шёл туда добровольно с криком “дайте мне денег и врагов”. Ты делал свою работу так, как делал на обычной службе, просто тебя втянули в чужую грязь, и это, конечно, мерзко, но это не делает тебя тем, кем тебя хочет назвать Кенджи. Я молчал, слушая, потому что в его словах было то, чего мне сейчас не хватало: трезвость. — А вот с Кенджи, — сказал Леон уже тяжелее, — я пока не знаю, что делать. Если он пустит этот материал в ход, проблемы будут у тебя точно, у меня, скорее всего, тоже, и Каю тоже может прилететь, потому что он уже засветился как человек, который умеет открывать двери к администрации. Мы попали, философ, и это надо признать честно, чтобы не строить иллюзий. Я кивнул, потому что иллюзий у меня уже действительно не осталось. — Значит, надо думать, — сказал я тихо. Леон завёл двигатель, и “кирпич” низко урчал так, будто ему тоже не нравится весь этот день, но он готов тащить нас куда угодно, лишь бы мы не стояли на месте. — Именно, — произнёс Леон. — Пока думать будем по дороге, потому что стоять на парковке и философствовать о судьбе — это красиво только в кино. А в жизни это выглядит как “вот они, цели, стоят и ждут”. Поехали, я тебя хотя бы до дома довезу, а дальше будем решать, как держать оборону так, чтобы не сгореть. Я откинулся на сиденье, глядя в окно на серую набережную, на мокрый асфальт и на людей, которые шли с пакетами и не подозревали, что где-то рядом рушатся чьи-то планы на жизнь, и понял одну простую вещь: домой я сейчас еду не отдыхать, а собирать себя обратно по кускам, потому что впереди будет разговор с Юки и разговор с мамой, и оба этих разговора будут тяжелее, чем любой обмен угрозами с Кенджи, потому что там мне придётся быть не “упрямым”, а честным.

***

Мы ехали по городу так, как ездят люди, которые вроде бы возвращаются домой, но на самом деле возвращаются не отдыхать, а переваривать, потому что после встречи на набережной у меня было ощущение, будто меня не ударили, но внутри всё равно осталось что-то как синяк, только этот синяк не на коже, а в голове, и я смотрел в окно на мокрый асфальт, на редких прохожих, на вывески, которые в такую погоду выглядят особенно уныло, и пытался убедить себя, что если я хотя бы сейчас сделаю вид, будто мы просто едем по своим делам, то реальность тоже сделает вид, будто она не собирается снова нам врезать. Леон держал руль уверенно, хотя по его лицу было видно, что похмелье ещё не до конца отцепилось, и он иногда морщился не от боли, а от того, что мир слишком яркий и слишком шумный, и всё равно ехал ровно, потому что у него всегда была эта странная привычка — чем хуже вокруг, тем собраннее он внутри, как будто ему легче жить в кризисе, чем в спокойствии. Мы почти доехали до перекрёстка, где обычно всё предсказуемо: кто-то торопится, кто-то тупит, кто-то сигналит, и внезапно прямо перед нами, наперерез, как будто специально, вылез микроавтобус, встал поперёк полосы и замер так уверенно, будто дорога принадлежит ему по праву, и Леон резко затормозил, так что ремень впился мне в грудь, а в голове всё неприятно дёрнулось, как бывает, когда тормозишь не потому что увидел препятствие, а потому что почувствовал ловушку. Леон сразу же ударил по клаксону, и этот гудок был не “пропусти”, а “ты охуел”, а следом он начал материться так, что у меня даже не было желания его останавливать, потому что это была правильная, здоровая реакция на чужую наглость. — Ты совсем охуел так вставать?! — выругался Леон, и в голосе у него было раздражение, но ещё не страх, потому что мозг ещё не успел догнать, что это не дорожный идиот, а что-то другое. И вот именно в этот момент двери микроавтобуса открылись, и из него начали выскакивать крепкие парни, не суетясь, но двигаясь слишком быстро и слишком уверенно для случайной разборки, и они побежали к нашей машине так, как бегут люди, которые заранее знают, что будут делать, потому что у них это уже отрепетировано, и у меня внутри сразу щёлкнуло то самое холодное “всё”, которое не объясняется словами. Один из них подскочил к водительской двери, резко дёрнул ручку, и дверь Леона распахнулась так, будто у него ключ от нашей машины был в кармане ещё до того, как мы сюда повернули. Леон рванулся, вывернулся к нему и успел только спросить, уже на другом уровне голоса, не бытовом, а боевом: — Вы кто, блять, такие?! Ответом ему был удар в живот, короткий и жёсткий, не красивый, а рабочий, такой, после которого воздух превращается в стекло, и Леон согнулся, потому что организм не спорит с физикой, и тут же двое начали вытаскивать его из машины, как мешок, не давая ему опомниться. — Вы чего делаете?! — выдавил Леон, пытаясь поднять голову, и за эту попытку он получил ещё один удар туда же, будто им важно было не просто вытащить его, а лишить его дыхания, чтобы он не орал и не кусался. У меня было ровно полсекунды на выбор: либо замереть и смотреть, как нас упаковывают как два пакета, либо сделать то, что всегда спасает, когда мозг ещё не успел построить план — двигаться первым. Я выскочил из машины раньше, чем они успели открыть мою дверь, и ударил ближайшего так, как меня когда-то учил один человек, который любил шутить, но бил всегда точно: кулак пошёл не “куда попадёт”, а в челюсть, под углом, так что у парня голова дёрнулась, и он на секунду потерял ориентацию, а второму я, не раздумывая, прописал с ноги в пах, потому что в таких ситуациях ты не играешь в благородство, ты играешь в секунды. Парень согнулся, выдохнул какой-то звериный звук, и этого мне хватило, чтобы сорваться с места и побежать, потому что мне не нужно было геройствовать, мне нужно было выжить и понять, что происходит, а Леон, задыхаясь, успел крикнуть так, что это было не просто слово, а приказ, в котором было всё наше “живи”. — Беги! Я побежал по улице, слыша позади топот и крики, которые уже не пытались выглядеть “культурно”, потому что в этот момент им было не до масок. — Живым брать! — рявкнул кто-то, и эти два слова ударили меня в спину хуже любого кулака, потому что “живым” значит, что они не хотят труп, они хотят разговор, а разговоры с такими людьми обычно заканчиваются тем, что ты перестаёшь быть собой. — Стой, сука! — заорал другой голос, и в нём было столько злости, будто я лично украл у него жизнь. Я не оглядывался, потому что оглядываться — значит терять скорость, а скорость сейчас была моим единственным шансом, и я свернул в переулок, где дома стояли плотнее, где мокрые стены отдавали холодом, где пахло сыростью и чужим мусором, и где шаги звучали громче, потому что звук там не растворяется, а бьётся о кирпич. Позади раздались выстрелы, резкие, короткие, и вместе с ними голос, который уже не угрожал, а предупреждал так, как предупреждают в последний раз. — Стой, стрелять буду! И вот тут у меня внутри что-то переклинило, потому что иногда мозг делает странную вещь: он понимает, что если ты сейчас продолжишь бежать, то ты можешь умереть просто как мясо на асфальте, а если остановишься, то хотя бы останешься живым до следующего этапа, и я остановился, подняв руки медленно, потому что мне нужно было выиграть хотя бы секунду, чтобы не получить пулю в спину. Ко мне подбежал парень, держа меня на мушке, и в его голосе, как ни странно, была даже какая-то уважительная усмешка, будто он оценивал спортивный результат. — Быстро бегаешь, уважаю, — сказал он, переводя дыхание. — Руки на затылок, и без фокусов, потому что я сегодня не в настроении играть в догонялки второй раз. Я поднял руки на затылок, как он сказал, и в следующую секунду он прописал мне кулаком в живот так, что из меня вылетел воздух, а мир на секунду стал серым, потому что это был удар не “чтобы больно”, а “чтобы ты понял своё место”. — Это тебе за то, что бегаешь и бьёшь кого не надо, — произнёс он спокойно, будто выдавал чек. — Пошли, тебя кое-кто хочет видеть. Он достал рацию, назвал адрес переулка так уверенно, будто этот город для него тоже карта, и пока мы стояли, ожидая микроавтобус, он защёлкнул на мне наручники, холодный металл сомкнулся на запястьях, и мне стало особенно мерзко от того, что всё это происходит в день, когда я с утра пил воду на кухне и думал о завтраке, а не о наручниках. Микроавтобус подъехал через пару минут, и меня затолкали внутрь без лишних слов, без красоты, чисто по работе, и когда дверь хлопнула, я увидел напротив Леона — тоже в наручниках, чуть бледного, но живого, и он, как ни странно, нашёл в себе силы улыбнуться так, будто даже сейчас не мог удержаться от подкола. — Херово бегаешь, философ, раз тебя поймали, — сказал он тихо, и это был тот самый Леон, который умеет шутить в аду, чтобы не сойти с ума. Я выдохнул, насколько мог, и поднял голос, обращаясь ко всем сразу, потому что если уж нас везут куда-то, то мне хотя бы хотелось понять, куда именно, прежде чем начнётся следующая серия. — Эй, уважаемые, — сказал я громко, стараясь звучать не сломанно, а ровно. — Мы вообще куда едем-то? У меня, если что, сегодня день рождения, и мне, как ни странно, хотелось бы ещё пожить, как и моему другу. Парень с разбитой губой, тот самый, которому я попал в челюсть, посмотрел на меня так, будто я лично лишил его счастья, и ответил зло, но не истерично, а с той рабочей агрессией, которая накапливается у людей, когда их бьют по лицу без их согласия. — Заткнись и лучше не нервируй меня, — сказал он, сплёвывая кровь в сторону. — Скажи спасибо, что я тебя не отпиздил за разбитую губу, мудозвон. Считай это моим подарком. Второй, который держался за пах, буркнул с таким выражением лица, будто ему сделали операцию без наркоза. — Тебе-то ладно, просто губу разбили, — сказал он, глядя на меня с ненавистью. — А мне он с ноги по яйцам заехал. По салону прокатился короткий смех, и один из их коллег бросил с той самой тупой уверенностью, которая бывает у людей, когда они в толпе и чувствуют себя сильными: — Так нехер держать своё хозяйство на виду, а то так и кастратом можно остаться. Тот только фыркнул и посмотрел на меня так, как будто запоминал моё лицо для будущей мести. Леон, сидевший рядом, выдохнул и сказал тихо, но так, что я услышал смысл без украшений: — Вот теперь мы точно попали. Один из парней сразу же повернулся к нам и произнёс уже не шутя, а как человек, который ставит правила, чтобы потом не тратить время на повторение. — Так, глаза в пол, — сказал он. — Кто поднимет голову, получит порцию пиздюлей, и я не буду выбирать место, куда бить. Микроавтобус тронулся, и салон качнулся, а я сидел, с опущенной головой, чувствуя холод наручников и понимая, что вариантов угадать, кто это такие, у меня ровно столько же, сколько шансов выиграть в лотерею с закрытыми глазами. Бандиты? Люди Кенджи? Кто-то из “конторы”, про которую любят шептать, когда не хотят называть её напрямую? Кенджи ведь говорил про неделю, а не про полчаса, и если это его люди, значит он либо соврал, либо у него понятие времени устроено иначе, потому что он привык, что чужая жизнь измеряется не днями, а возможностями. И всё равно одна фраза зацепилась в голове и не отпускала, как заноза: “тебя кое-кто хочет видеть”. Если бы им нужно было просто закопать нас где-нибудь в лесополосе, они бы не говорили такими словами, они бы просто сделали, и от этой мысли мне стало одновременно чуть легче и ещё страшнее, потому что диалог — это всегда шанс, но диалог — это ещё и пытка ожиданием, где ты не знаешь, что именно от тебя хотят вытащить, и что ты готов отдать, чтобы выйти оттуда живым.

***

Микроавтобус затормозил так резко, что железо наручников на запястьях будто стало холоднее, и голос из передней части салона прозвучал без лишних интонаций, как команда, которую не обсуждают. — На выход. Дверь распахнулась, в лицо ударил воздух, мокрый и колючий, и я, выбравшись наружу, сначала даже не понял, куда нас привезли, потому что мозг после погони и наручников работает как старый мотор: заводится, но с задержкой. Потом я поднял взгляд, увидел вывеску, характерный серый фасад, и у меня внутри на секунду всё неприятно щёлкнуло, потому что это была не промзона, не склад, не какая-нибудь “лесополоса без свидетелей”, а обычное отделение милиции, с тем самым крыльцом, на которое люди заходят, когда у них украли телефон или когда соседи снова устроили ночной концерт. Мы с Леоном переглянулись так синхронно, будто у нас один мозг на двоих, и у нас вырвалось одновременно, в один голос, без всяких украшений, потому что другой реакции просто не придумалось. — Не понял? Парень с разбитой губой толкнул нас обоих так, будто мы мешки, а не люди, и зло процедил, явно на остатках своей челюсти, которая ещё помнила мой удар. — Пошли, не бесите меня. Внутри было тепло, пахло мокрыми куртками, старой краской и чем-то канцелярским, а ещё пахло той самой властью, которая на самом деле не про закон, а про привычку людей в форме считать, что им многое можно, и нас повели не в дежурку и не в коридор ожидания, а сразу дальше, по лестнице, в кабинет начальника, и чем глубже мы шли, тем меньше всё это походило на “официально”. Один из парней постучал, оттуда прозвучало ровное, усталое, но командное: — Войдите. Дверь открылась, нас завели внутрь, и кабинет оказался таким, каким и должен быть кабинет начальника отделения: стол, шкафы, папки, флаг в углу, на стене какие-то грамоты и карта района, словно мир действительно умещается в квадраты кварталов. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, в форме, с лицом человека, который видел слишком много чужих историй и давно перестал удивляться, но не перестал раздражаться, когда ему портят день. Парень с разбитой губой вытянулся, будто вспомнил про дисциплину, и доложил: — Задержанные доставлены. Начальник отделения посмотрел на него так, будто ему сейчас принесли не “задержанных”, а два пакета с мусором, и сказал спокойно, но с тем тоном, который ломает привычку строить из себя героя. — Шекли, давай без этих любезностей, ты же сам знаешь, что это всё было неофициально, — произнёс он, не повышая голоса, но так, что слова резали. — Ладно, спасибо за помощь, дальше я сам. Шекли явно хотел что-то добавить, потому что его губа и самолюбие горели одинаково ярко, и он не удержался. — Сэр, там это… мы тут… немного пострадали от этого… — он кивнул на меня, будто я был не человек, а проблема. — Я даже не буду его оскорблять при вас, хотя он… Начальник отделения поднял ладонь, остановил его одним движением, и в этом движении было всё: “заткнись, пока я добрый”. — Пока ты не начал изображать мученика, — сказал он ровно, — давай я тебе объясню простую вещь, Шекли. Если вы нападаете на людей посреди улицы так, что выглядите как бандиты, то у людей в большинстве случаев срабатывает инстинкт самосохранения. И если у парня сработал этот инстинкт, значит он не будет стоять как столб и ждать, пока ему сломают рёбра. Естественно, он ударит в ответ, потому что он не дурак. Он посмотрел на меня мельком, как оценивают предмет, который неожиданно оказался не таким бесполезным, как думали. — И, к слову, такие мне бы на службе не помешали куда больше, чем вы, бараны, которые умеют только “подъехали, выскочили, ударили”, — продолжил он с той спокойной язвительностью, которая звучит хуже мата. — В следующий раз, если вам опять взбредёт в голову устраивать цирк, делайте это так, чтобы вы не выглядели как дешёвая уличная бригада, иначе вы подставляете меня, себя и тех, кто вас просил. Я ухмыльнулся, потому что, как бы ни было абсурдно, меня только что отчитали за то, что я не дал себя упаковать молча, и сказал не нагло, а просто честно, потому что мне сейчас хотелось хотя бы одну вещь произнести нормально. — Спасибо, сэр, но служба в милиции — это не моё. Начальник отделения усмехнулся уголком губ, будто слышал это тысячу раз, и ответил так, словно не спорил, а фиксировал факт жизни. — Не зарекайся, всякое бывает, — произнёс он, затем повернулся к Шекли и добавил уже деловито: — Сними с них наручники, а то вы в их глазах уже реально бандитами стали. Шекли дёрнулся, но подчинился, щёлкнули замки, металл ушёл с запястий, и у меня сразу появилось ощущение, будто мне вернули не свободу, а хотя бы возможность нормально дышать. Начальник откинулся в кресле, посмотрел куда-то в сторону окна и сказал так, будто разговаривал не со мной и не с Леоном, а с человеком, который всё это затеял. — Что скажешь, Фрэнк? Это ведь твоя идея была. Сначала я вообще не понял, к кому он обращается, потому что в кабинете кроме нас и этих ребят никого не было… а потом возле окна шевельнулся силуэт, шагнул в свет, и я увидел мужчину, который выглядел не как карикатурный “богатей в костюме”, а как человек, который привык жить в своём городе так, чтобы его не запоминали по одежде. Кожаная куртка, тёмная кофта, джинсы, спокойная осанка, лицо взрослое, уставшее, но собранное, и в глазах не понты, а привычка смотреть на людей так, будто он сразу вычисляет их слабые места, не для удовольствия, а потому что иначе в его мире не выживают. — Спасибо, Фил, — сказал он начальнику отделения без пафоса, как человеку, с которым давно на “ты” не словами, а делами. — А теперь, если ты не против, я бы хотел поговорить с этими двоими в более приватной обстановке. Начальник отделения кивнул так легко, будто речь шла о кофе, а не о нас. — Вообще без вопросов, — сказал он. — Пятнадцати минут вам хватит? — Более чем, — ответил Фрэнк и коротко кивнул. — Спасибо. Фил поднялся из кресла, бросил на нас взгляд, в котором было не сочувствие и не угрозы, а банальное “мне неинтересно, что вы там будете выяснять”, и произнёс, уже выходя: — Да какие разговоры? Я же не забываю своих друзей, которые… ну, ты понял. Дверь закрылась, в кабинете стало тише, и даже те двое “пострадавших” исчезли за порогом так быстро, будто им самим не хотелось оставаться рядом, когда взрослые начинают говорить по-взрослому. Фрэнк несколько секунд просто смотрел на нас, сначала на меня, потом на Леона, и этот взгляд был не “я сейчас вас раздавлю”, а “я пытаюсь понять, насколько вы оба сами понимаете, куда лезете”. Потом он повернулся к сыну, и голос у него был спокойный, но в этом спокойствии была сталь, потому что так говорят не чтобы убедить, а чтобы остановить. — Ну что, сынок, — произнёс он негромко. — Я так понял, простые слова ты не понимаешь, раз всё равно гнёшь свою линию? Леон не сжался и не отвёл взгляд, потому что Леон вообще не умеет быть маленьким рядом со своим отцом, даже если тот может одним звонком устроить тебе “разговор” в отделении милиции. Фрэнк кивнул в мою сторону, не презрительно, а скорее как на фактор риска. — И это из-за него ты так свою жопу рвёшь? Леон выдохнул и ответил ровно, без бравады, как человек, который уже принял решение и не собирается объясняться так, будто просит разрешения. — Он мой друг, и он в беде, если ты до сих пор этого не понял, — сказал Леон. — И если ты думаешь, что меня остановит этот цирк с микроавтобусом и ребятами, которые выскакивают как на налёт, то ты очень сильно ошибаешься. Хоть половину города на уши подними, мне насрать, потому что я не собираюсь смотреть в сторону, когда рядом пытаются сломать человека. Фрэнк фыркнул не как злодей, а как отец, которому неприятно слышать в голосе сына ту самую упрямую молодость, которая не видит краёв. — Из-за кого? — спросил он, уже жёстче. — Из-за какой-то девчонки, которых в этом городе хватает, и она к тебе вообще отношения не имеет, Леон. Нахера ты лезешь в чужую историю? Леон чуть подался вперёд, и я увидел в нём то, что обычно не видно посторонним: это был не только “дерзкий перекуп”, это был наследник, который вдруг понял, что наследство — это не деньги, а выбор, и он делает этот выбор не так, как от него ждут. — Это дело чести, папа, — сказал Леон. — Ты сам меня учил, что честь семьи превыше всего. А тут всплыли люди, которые несколько лет назад пытались нас опрокинуть, и теперь эти же люди давят моего близкого друга так, будто он мусор под ногами. И ты мне сейчас предлагаешь стоять в сторонке и глазами хлопать? Фрэнк выдержал паузу, не потому что растерялся, а потому что подбирал слова так, чтобы они были не про эмоции, а про реальность. — Я тебя учил, признаю, — сказал он наконец. — Но есть нюанс, и, видимо, мне стоило рассказать тебе об этом раньше, потому что ты воспринимаешь мои слова как прямую инструкцию “бей любого, кто криво посмотрит”. Не стоит бросаться на каждого, кто тебе не понравился. И не стоит лезть в конфликты только потому, что тебе кажется, будто ты обязан. Он посмотрел на Леона внимательнее и продолжил тем же спокойным тоном, в котором слышалось, что разговор идёт не про “сынок, ты плохой”, а про “сынок, ты сейчас делаешь херню, которая может сжечь не только тебя”. — Да, нас пытались кинуть, я это не отрицаю, — произнёс Фрэнк. — Но тебя, во-первых, не было на тех переговорах. А во-вторых, если бы мы тогда ответили так, как тебе сейчас хочется, поднялась бы волна, которая накрыла бы всех, включая тех, кто вообще не виноват. Я не проглотил это, Леон, просто я выбрал способ, где мы остаёмся живыми и целыми, а не устраиваем показательный бой ради самолюбия. Он тяжело выдохнул и добавил уже мягче, но не добрее, а честнее: — Ты ничего не знаешь о том, что было тогда за столом, потому что на столе там лежали не только цифры и договоры. Там лежали люди, связи, последствия и цена, которую платят не деньгами. И вот это ты сейчас пытаешься потрогать руками, как ребёнок, который лезет к огню, потому что огонь красивый. Фрэнк наконец повернулся ко мне, и его взгляд был прямым, без попыток меня унизить, но с той взрослой усталостью, которая появляется, когда ты видишь чужую проблему и понимаешь, что она может стать твоей. — А ты? — спросил он. — Тебе правда так принципиально нужна именно эта девушка? Ты понимаешь, что своими чувствами ты втягиваешь в будущую войну не только себя, но и моего сына, а значит и меня тоже? Нахера тебе этот цирк? Я могу отчасти понять её отца, потому что если бы у меня была дочь, меня бы тоже напрягло, что она гуляет с человеком, которого я не знаю, и это не обида тебе, это просто честная реакция отца. А тут ещё и ситуация такая, что за неё уже всё решили, и ты, вместо того чтобы отойти, упёрся как баран и решил рушить то, что они строили веками. Самому-то не стрёмно? Он говорил без истерики, но каждое слово было рассчитано на то, чтобы давить не страхом, а логикой: мол, не ломай себе жизнь, не ломай жизнь другим, выбери путь проще. — Оставь их в покое и живи как хочешь, — продолжил Фрэнк. — Женщин в этом городе хватает. Ты можешь найти другую, возможно даже лучше, и не начинай мне рассказывать, что “не найдёшь”, потому что это звучит как подростковая трагедия, а не как реальность. Меня это задело не потому что он “про женщин”, а потому что он говорил о живом человеке так, будто человек — это заменяемая деталь, и внутри у меня поднялась злость, но не такая, как у Кенджи, а такая, которая появляется, когда тебя пытаются убедить предать себя ради удобства. Я посмотрел на него и ответил спокойно, но так, чтобы он услышал, что я не мальчик, которого можно задавить отцовским тоном. — Вы сейчас сами поняли, что сказали? — произнёс я ровно. — Вы говорите так, будто любовь — это магазин, где можно взять другую вещь, если эта слишком проблемная. Я не выбирал её, потому что “так удобно”, и я не собираюсь отказываться от человека, который мне дорог, только потому что кому-то так спокойнее дышать, включая вас. Я чуть наклонил голову и добавил уже прямее, потому что мне надоело играть в дипломатическую вежливость. — И мне, честно, всё равно, сколько у вас денег и сколько у вас влияния, — сказал я. — Потому что если влияние используется, чтобы ломать чужую волю, оно не становится “мудростью”, оно становится просто властью. А власть без совести — это всегда тупик, как бы красиво её ни объясняли. Леон фыркнул и, не давая отцу перетянуть разговор обратно в “так надо”, добавил с тем самым раздражением, которое у него включается, когда он слышит двойные стандарты. — Папа, ты сейчас сам себя слышишь? — спросил он. — Значит, сыну можно жить как он хочет, если он делает это “тихо и правильно”, а дочери — нельзя, потому что там договоры, кланы и прочий каменный век? Ты сейчас реально защищаешь чужую сделку ценой живого человека? Фрэнк медленно выдохнул и посмотрел на нас обоих так, будто мы два упрямых идиота, которых он любит, но готов прибить от усталости. — Парни, вы вообще меня слышите? — сказал он тихо, и от этой тишины стало тяжелее. — Против нас теперь, раз ты, Леон, втянул меня в это, встанет человек, который наращивает влияние здесь, и у себя на родине он далеко не последний. А вы решили повоевать так, будто он вчерашний студент, который поскандалит и уйдёт. Он выдержал паузу и продолжил с той взрослой прямотой, в которой нет героизма, но есть понимание цены. — Всё можно было решить мирно, — произнёс Фрэнк. — Без показательных жестов, без публичных сцен, без того, чтобы ваша “молодая борзота” стала событием, о котором узнают те, кому знать не надо. А теперь за борзоту придётся отвечать. Причём не только вам, но и мне тоже, потому что вы тянете за собой хвост, который может снести половину того, что мы строили годами. Он снова посмотрел на меня, но уже не как на врага, а как на человека, которому он пытается объяснить логику мира, в котором он живёт. — Я повторю ещё раз, — сказал Фрэнк. — Уйди с дороги. Пусть она делает то, что от неё требуют, а ты найдёшь себе жизнь попроще, и тогда всё это закончится, не успев начаться по-настоящему. Я хотел ответить резко, хотел сказать ему то, что сказал Кенджи, хотел ударить по его самолюбию, но я увидел, что Фрэнк — не карикатура, он не наслаждается чужой болью, он просто пытается закрыть риск, как закрывают риск в бизнесе, даже если под этим риском живой человек. И от этого мне было ещё мерзее, потому что это не злодейская жестокость, это холодная рациональность, которая убивает не ножом, а “разумными решениями”. Леон посмотрел на меня, потом на отца, и, видимо, понял, что разговор сейчас не о том, кто прав, а о том, что между ними накопилось куда больше, чем эта история, и сказал ровно так, как сказал бы взрослый сын взрослому отцу, который наконец-то решил говорить напрямую. — Философ, оставь нас, пожалуйста, одних, — произнёс Леон. — Мне с отцом нужно поговорить тет-а-тет. Я посмотрел на него, потом на Фрэнка, который стоял у окна и молчал так, будто уже устал от наших ответов, и понял, что сейчас лучшее, что я могу сделать, — это выйти и дать им выяснить свои вещи без моего присутствия, потому что я в этой комнате был не сын и не отец, я был причиной, и это самое неприятное место в любом разговоре. Я молча кивнул, развернулся к двери и вышел в коридор отделения, где пахло мокрыми куртками и чужими проблемами, и впервые за день почувствовал, как у меня дрожат руки не от холода, а от того, что я начал понимать: у этой истории слишком много уровней, и каждый уровень будет пытаться сделать вид, что он “просто защищает семью”, пока не останется вопрос, кто вообще защищает людей.

***

Дверь закрылась, и в кабинете стало тихо ровно настолько, чтобы слышно было, как за стеной кто-то хлопнул ящиком стола, как в коридоре скрипнули мокрые подошвы, и как старое окно на секунду дрогнуло от ветра, будто само хотело вмешаться и сказать: “ребята, давайте без театра, снаружи и так мерзко”. Леон стоял у стены, не садился и не прятал руки в карманы, потому что у него сейчас не было того спокойствия, с которым обычно разговаривают с отцом, когда ты уверен, что всё под контролем, и он начал первым, не выдавливая из себя героизм, а говоря прямо, как человек, который наконец-то признал, что один он уже не вывозит. — Пап, давай теперь нормально всё обсудим, раз ты обо всём разузнал, потому что ты прав в одном: я уже не вывожу, и, как бы мне это ни хотелось говорить, но мне нужна твоя помощь. Фрэнк не усмехнулся и не сыграл “короля”, он просто посмотрел на сына так, будто видит его насквозь, а потом ответил спокойно, но так, чтобы у Леона не осталось иллюзий, что это будет разговор “по-доброму и без цены”. — Леон, ты мой сын, и я тебя люблю, как ни крути, — сказал Фрэнк, и в этих словах не было сахарной ваты, там было что-то простое и тяжёлое, как бетон. — Ты меня, конечно, извини за этот цирк с этими крепкими, но туповатыми парнями, но ты мне не оставил выбора после того, что ты сделал. Мы ведь с тобой говорили ранее по этому поводу, и ты сказал, что ты всё понял, но ты всё равно продолжил гнуть свою линию, и это неприемлемо, потому что ты начинаешь размахивать фамилией так, будто она у тебя в кармане лежит просто как брелок. Фрэнк сделал паузу, как будто дал Леону шанс перебить, но Леон не полез, и тогда Фрэнк договорил то, что для него было принципиальным. — И вот что я имел в виду под тем, что будет, если ты продолжишь, — продолжил Фрэнк ровно, без повышения голоса, потому что ему и не надо было повышать. — И прямо сейчас я узнаю о том, что я всё равно без своего согласия оказался в устроенном вами… нет, твоим другом-романтиком, который такой же упёртый как ты, говновороте, и мне это не нравится не потому, что мне скучно жить, а потому что я люблю, когда риски считаются заранее, а не когда они прилетают в лоб. Он выдохнул, как человек, которому надоело повторять одно и то же, и махнул рукой. — Так, ладно, мы это уже всё говорили, и гонять по второму кругу смысла нет, раз и твой друг не хочет отступать со своей пассией, — сказал Фрэнк уже сухо. — Я выслушаю твою просьбу, но ты выслушаешь затем мою, и это будет моим условием на твою. А там уже будет видно, стану ли я тебе и твоему горе-романтику помогать или я буду смотреть на то, как вас Кенджи размажет, потому что ты меня, прости, уже достал тем, что делаешь вид, будто взрослые последствия тебя не касаются. Леон кивнул так, будто проглотил гордость вместе со слюной, и заговорил быстро, но не суетно, потому что он понимал: если сейчас начнёт плавать, отец просто выключит разговор. — Хорошо, я тебя услышал, — сказал Леон. — А теперь, пожалуйста, выслушай то, что сейчас прозвучит, потому что это не про “мне не нравится Кенджи”, это про то, что моего друга могут реально посадить, и ты потом будешь смотреть не на мои эмоции, а на приговор. Фрэнк не перебил, и Леон пошёл по фактам, не украшая и не пытаясь сделать из друга святого, потому что Фрэнк такое чувствовал сразу. — Полтора года назад мой друг, будучи на срочной службе в армии, угодил в одну очень некрасивую ситуацию, — начал Леон. — До этого он уже около десяти месяцев отслужил, оставалось ещё восемь с половиной, и жил он, конечно, не совсем обычной жизнью срочника, потому что его перевели в миротворческий контингент, и он занимался разминированием, то есть делал опасную работу, но делал её ради того, чтобы люди возвращались домой живыми, а не чтобы кто-то на этом зарабатывал. Леон чуть сильнее сжал челюсть, потому что дальше начиналась та часть, где все слова звучат как грязь. — Его одним вечером вызвали в кабинет, и его начальник сказал: “сынок, тебя выбрали на секретное задание”, — продолжил Леон. — Потом его забирает сам начальник базы, полковник Харпер, и увозит в глухомань. По пути Харпер ему ссыт в уши, что он будет работать с неким сверхсекретным отрядом спецназа, который охотится на группу особо опасных террористов, и что он будет делать всё то же, что и раньше, просто разминирование, ничего особенного. И что он там всего на один месяц, как временная замена убитого ранее сапёра. Звучит гладко, правда? Только есть нюанс: это не был отряд спецназа. Это были наёмники и друзья этого самого Харпера. Фрэнк на секунду прищурился, не потому что не верил, а потому что оценивал масштаб. — Харпер сейчас арестован, — продолжил Леон, — и даёт показания по делу о взятках, и ему даже пришили госизмену. Откуда такая информация? Её нам сегодня утром выдал Кенджи на встрече. Я сам не понимаю, откуда у него такой доступ к сведениям, учитывая что он здесь не король и не местный, но факт есть факт: Кенджи тоже учится дёргать ниточки у нас. Фрэнк медленно кивнул, давая понять, что это он переварил, и Леон сразу ткнул в самое опасное. — И это ещё не главное, — сказал Леон. — Мой друг был на двух заданиях с этим теперь дохлым отрядом наёмников. Почему дохлым? Их недавно в полном составе размазали авиаударами, и, как ты понял, в живых из них остался только мой друг. И на одном из этих заданий они засветились на уцелевших камерах видеонаблюдения. У Кенджи есть распечатки, и на этих распечатках фигурирует мой друг. Кенджи сказал прямо: если через неделю мой друг не отдаст ему дочь, то он пустит этот материал в дело, и тогда моего друга могут посадить за наёмничество. Леон выдохнул и добавил, уже без эмоций, потому что самое страшное он и так сказал. — Я поначалу думал, что раз он не знал, с кем он работает, то ему, может, ничего не будет, но сейчас я понимаю, что на бумаге это всё равно соучастие, и раз это попадёт куда надо, то всем будет похер, что его обманули. И ведь об этом узнают все: университет, его родственники, друзья, и весь город начнёт вешать ярлык, что он военный преступник, убийца и душегуб за деньги, потому что людям нравится простая картинка, а не правда. Фрэнк молчал пару секунд, потом тихо выдал, и в голосе у него не было сочувствия или злорадства, там была сухая оценка ситуации. — Вот так поворот, теперь понятно, почему Кенджи настроен решительно, — сказал он. — И что ты предлагаешь? Леон будто ждал этот вопрос, потому что иначе он бы сюда не пришёл. — Помоги подчистить хвосты, — сказал Леон. — Я понимаю, что записи и сам объект принадлежат иностранной компании, и что это не “удалить фотку из телефона”, но ты ведь при делах. Ты только что задействовал ребят из милиции так, что нас сюда притащили без протокола и без бумажной игры, а значит у тебя есть связи. И если у тебя есть связи в “конторе”, то у этих ребят руки не просто длинные, а они могут сделать что угодно, вопрос лишь цены. Фрэнк усмехнулся так, будто ему надоело, что люди думают, что в мире есть кнопка “решить всё”, и ответил резко, но не грубо, а по делу. — Я не Санта Клаус! — сказал он. — Чтобы такое провернуть, нужно время, и даже если ты сотрёшь одну копию, останутся другие, потому что сейчас всё дублируется, всё расползается, и любая попытка “стереть подчистую” сама по себе выглядит как след. Но… — он выдержал паузу и посмотрел Леону в глаза так, будто наконец дошёл до точки, где можно говорить предметно, — раз этим решил размахивать Кенджи, то ему можно сделать так, чтобы он сам боялся поднять эту тему. Леон нахмурился, потому что “можно сделать” звучало красиво, но он хотел конкретику. — Что? — спросил он. Фрэнк не стал разводить философию, он зашёл с простого вопроса, который сразу меняет расклад. — У тебя остался ведь найденный тобой материал на Мори, что ты так усердно копал? — спросил Фрэнк. — Да, — ответил Леон. — А что? — Тогда слушай, — сказал Фрэнк, и голос у него стал ровным, как у человека, который перестал спорить и начал строить план. — Кенджи упёрся не потому, что он смелый. Он упёрся потому, что он уверен, что его козырь лучше вашего, и, скорее всего, он прав. Он рассчитывает, что со своим материалом он пойдёт в “контору” и будет там изображать праведного отца, которому надо “защитить дочь от преступника”, и он думает, что его выслушают. Фрэнк коротко усмехнулся. — Теперь не выслушают, — продолжил он. — Потому что если мы сделаем всё правильно, его там нахуй пошлют, и не просто пошлют, а припомнят ему то, что ты накопал, если это не мусор. Мне не нужно “стирать” чужие камеры, мне нужно перекрыть ему кислород в серой зоне, чтобы он перестал чувствовать себя царём и богом на нашей земле. Если он понимает, что вокруг него начинают закрываться двери, что ему перестают помогать те, кому он привык платить, что на его сделки смотрят как на токсичное говно, он сто раз подумает, прежде чем трясти распечатками и устраивать шоу. Леон уставился на отца, и по взгляду было видно: он впервые слышит не “отойди”, а “я могу, но по-другому”. — То есть ты предлагаешь не уничтожать его рычаг, а сделать так, чтобы он сам боялся его использовать? — уточнил Леон, потому что он умел думать, просто иногда эмоции мешали. — Именно, — ответил Фрэнк. — Ты мне скидываешь всё, что вы накопали, я это смотрю, я проверяю, что там реальное, а что ты сам себе придумал от злости, и дальше я делаю так, чтобы Кенджи почувствовал, что он здесь не в вакууме. Он может строить у себя дома что угодно, но здесь он либо играет по местным правилам, либо начинает платить так, что его “тихая стратегия” превращается в дырявое ведро. Леон молчал секунду, потом сказал прямо, потому что ему надо было услышать это вслух. — Так ты нам поможешь? Фрэнк посмотрел на сына, и в этом взгляде не было желания унизить, там было желание наконец-то поставить границу, чтобы не спасать Леона каждый раз, когда тот решит, что он бессмертный. — Я помогу, — сказал Фрэнк. — Но ты сейчас слушаешь моё условие, и ты либо принимаешь его, либо мы заканчиваем разговор, и я не вмешиваюсь. Леон не перебил. — Возвращайся к нам, — продолжил Фрэнк без заумных слов, почти буднично, как будто говорил “переезжай обратно, потому что так удобнее”, но смысл там был тяжёлый. — Хватит уже этих игр в самостоятельность, потому что самостоятельность — это не “жить отдельно и не брать трубку”. Самостоятельность — это отвечать за свои решения. Если ты лезешь в такие истории от имени семьи, то ты делаешь это не в одиночку, а внутри семьи, с людьми, которые рядом и которые потом будут разгребать последствия вместе с тобой, а не за тебя и не после тебя. Фрэнк выдохнул и добавил ровно то, что Леону было важно услышать, но при этом не звучало как сказка. — И я сделаю всё, что смогу, чтобы помочь твоему другу, потому что мне не нравится, когда молодого парня пытаются раздавить бумажками и угрозами, — сказал он. — Я сделаю так, чтобы Кенджи понял, что давить здесь можно не так, как он привык. Но это будет один раз, Леон. Один. Потому что я не собираюсь превращаться в человека, который всю жизнь исправляет последствия чужих чувств, когда эти чувства превращаются в войну. Леон стоял молча, и в этой тишине было сразу всё: и злость на то, что отец ставит условия, и страх, что без этих условий они действительно могут не вытащить друга, и понимание, что цена — это не деньги, а возвращение туда, откуда он пытался уйти, чтобы быть самим собой. Он задумался так, как задумываются люди, которым впервые в жизни дают не запрет, а выбор, от которого зависит слишком многое.

***

Я стоял в коридоре и делал вид, что мне просто “надо подождать”, хотя на самом деле у меня внутри всё ходило кругами, как вода в стиральной машине на отжиме: куда это всё катится, что там сейчас решают Леон с отцом, и почему меня, взрослого человека, внезапно перестало устраивать даже то, что я живой. Коридор отделения жил своей жизнью, шумной и кислой. Дежурный телефон где-то у стойки трезвонил так, будто ему платят за нервную систему окружающих. Сотрудники в форме сновали туда-сюда, спорили вполголоса, ругались без стеснения, кто-то швырял папки на стол так, что казалось — бумага сейчас обидится и уйдёт домой. Откуда-то дальше тянуло табаком, там, где курилка, и этот запах смешивался с мокрой шерстью чужих курток и с тем особым ароматом “казёнщины”, когда даже стены пахнут “не задавай вопросов”. В “обезьяннике” мужик ворчал так, будто его посадили туда за то, что он имеет рот и пользуется им как оружием, и каждое его слово отскакивало от решётки и возвращалось в коридор. В какой-то момент дежурный поднялся, подошёл к клетке, стукнул дубинкой по прутьям и выматерился так лениво, будто это не конфликт, а рабочая рутина. Я стоял и ловил себя на том, что у меня всё ещё щиплет запястья, хотя наручников уже нет, и это щипание было не от железа, а от ощущения, что сегодня я слишком много раз оказался “не там”, где хотел, и слишком часто кто-то решал за меня, куда мне идти и что мне делать. Дверь кабинета наконец открылась, и оттуда вышли Леон и его отец. Леон выглядел так, будто у него внутри только что разобрали двигатель и собрали обратно, но без инструкции, и он теперь проверяет, всё ли на месте. А Фрэнк шёл спокойно, без резких движений, как человек, который может позволить себе спокойствие даже тогда, когда вокруг кто-то шепчет “ой, лучше не связываться”. Он подошёл ко мне первым и посмотрел не так, будто мы друзья, и не так, будто мы враги, а как на человека, который попал в историю и теперь должен либо вылезти, либо утонуть, и Фрэнк решил, что утонуть он мне не даст — но только до определённой границы. — Ну что, упрямый ты наш, — начал он, и в голосе была ирония, но не издёвка. — Радуйся. Твоя проблема, если и не решится полностью, то по крайней мере в серой зоне тебя перестанут душить так, как тебе сегодня утром обозначили. Леон мне объяснил, что у вас там за шантаж и на каких кнопках ваш “общий заморский друг” любит играть, — слово “друг” он произнёс с явным сарказмом, будто говорил о гвозде в ботинке, а не о человеке, — и я, к сожалению, успел узнать и про твои похождения на срочке с… — он осёкся на полуслове, бросил короткий взгляд на проходящих мимо сотрудников и продолжил другим тоном, так, чтобы не оставлять здесь лишних слов, — …в общем, ты понял. Он посмотрел на меня внимательно, как будто проверял, не начну ли я сейчас спорить или качать права. — Процесс быстрым не будет, — сказал Фрэнк. — Это не “щёлкнул пальцами — и всё исчезло”. Но результат будет, и это главное. Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но он поднял ладонь, не грубо, а как человек, который привык вести разговор по пунктам. — И сразу договоримся, чтобы потом не было “а я думал”, “а ты обещал” и “почему вы меня бросили”, — продолжил он. — Если каким-то чудом ваш общий заморский знакомый получит паспорт нашей страны и решит бодаться с тобой через суд за свою дочь, то я тут тебе не помощник. Не потому что я такой охреневший и решил сыграть в благородство на половине пути. Просто суд у нас сейчас такой, что его можно обзывать как угодно, но много кто его ругает за одну странную вещь: он стал охренеть каким неподкупным. И да, звучит смешно, потому что мы все хотим порядок и хотим, чтобы коррупции было меньше, а потом начинаем чесать затылок, когда порядок внезапно начинает работать против привычных рычагов. Фрэнк хмыкнул, и это “хмыкнул” было человеческое, без позы. — Борьба со взятками, как ни странно, даёт плоды, — сказал он. — Может, это и к лучшему. Ещё немного — и у меня тогда не будет возможности делать такие трюки, как сегодня, когда вас сюда привезли без лишних бумажек. С одной стороны обидно, с другой — правильно. Я даже сам иногда удивляюсь, что так говорю. Он чуть наклонил голову и сказал уже совсем прямо, без украшений. — В легальном поле ты будешь сам по себе, — произнёс Фрэнк. — Любовь ты отбиваешь сам. Не втягиваешь других. Моего сына ты уже по уши втянул, достаточно. Леон дёрнулся, явно собираясь возразить, и даже начал: — Папа, я же… Фрэнк посмотрел на него так, что Леон тут же проглотил фразу, и в этом взгляде было не “заткнись”, а “не начинай при нём, потом договорим”. Фрэнк снова повернулся ко мне и продолжил ровно, без угроз, но с чёткой границей. — Я делаю для тебя достаточно, чтобы тебе не сломали жизнь, — сказал он. — Потому что тюрьма — штука такая: один раз туда попадаешь, и потом сколько ни оправдывайся, у тебя на лбу всё равно будет штамп, даже если ты его не заслужил. Я не хочу, чтобы ты стал ходячей легендой для дешёвых заголовков и чужих фантазий. Но дальше ты сам, и без обид. Если ты завтра снова решишь, что можно играть в “я один против всех”, я за тобой бегать не буду. Он протянул руку, и это была не “дружба навеки”, а нормальная мужская фиксация: я сказал — я делаю, ты услышал — ты отвечаешь. Я пожал руку, и Фрэнк, будто вспомнив, что сегодня вообще-то день рождения, добавил уже проще, без той холодной деловитости. — С днём рождения, парень, — сказал он. — Желаю тебе ровно одного: не влезать в такие истории. Они жрут нервы, а нервы у нас сейчас — почти валюта. Береги себя, здоровье, голову, и… — он сделал короткую паузу, как будто хотел сказать “и оставь эту девчонку”, но передумал и выдохнул с досадой, — …и свою заморскую пассию тоже береги, если у вас всё получится. Он помолчал и добавил честно, без попытки выглядеть мягче, чем он есть. — Я до сих пор скептически настроен по поводу ваших отношений, — сказал Фрэнк. — Но сердцу не прикажешь, и если ты уже полез в эту реку, то смотри, чтобы она не стала для тебя адом. Ты сам выбрал путь, а значит дальше отвечаешь сам. И по твоей армейской истории… — он снова обрубил лишние слова, — …тебя никто не тронет, слово даю. Потом он повернулся к Леону, и тон у него сменился мгновенно — из “разговор с чужим” в “разговор с сыном, которого нужно вернуть в работу”. — А тебя, Леон, вечером жду у себя, — сказал он. — Одна рабочая тема закручивается, ты в этом шаришь, так что руки в ноги и за работу. Леон фыркнул и буркнул так, будто согласие вырывали из него плоскогубцами: — Ладно, ладно, понял я уже, не надо повторять так, будто я глухой. Фрэнк кивнул, развернулся и ушёл по коридору так, будто всё, что нужно, он уже сделал, и больше задерживаться здесь не собирается. Я проводил его взглядом и только тогда понял, что стою с открытым ртом, потому что мозг пытался догнать происходящее. — Так, я не понял, — вырвалось у меня наконец, когда Фрэнк скрылся. — Это что вообще сейчас было? Леон посмотрел на меня так, будто ему самому хотелось спросить это у мира, но он уже понял цену, и поэтому просто кивнул в сторону выхода. — Пойдём, подымим, — сказал он. — Я тебе расскажу кое-что, от чего ты точно охуеешь, и лучше это услышать не под камерами и не под ушами людей, которые тут работают. Мы вышли на территорию отделения, подошли к курилке, где стояла жестяная урна с окурками и пахло тем самым табаком, который въедается в одежду, как плохие новости в мозг. Леон закурил первым, выдохнул дым медленно, будто успокаивал себя этим движением, и заговорил без обиняков. — Независимость Леона Априла подходит к концу, философ, — сказал он спокойно, и это спокойствие было хуже истерики. — Теперь я снова наследник своей семьи и снова привязан к делам семейства. Я моргнул, потому что у меня в голове эта фраза не сразу встала на место. — Ч-что? — выдавил я, чувствуя, как внутри поднимается вина, тяжёлая и липкая. Леон посмотрел на меня так, будто собирался сказать грубо, но решил не добивать. — Что-что, — ответил он. — Такова была цена того, чтобы тебя не упекли за решётку за твои похождения… ну ты понял где и с кем. Мне предложили сделку: ты получаешь шанс не стать публичной мишенью, а я возвращаюсь домой и перестаю играть в самостоятельного ковбоя. Я схватился за голову обеими руками, потому что мысль “из-за меня страдают другие” ударила больнее любого кулака. — Из-за меня страдают другие… — выдохнул я. — Леон, извини, что втянул тебя в это… Леон резко махнул рукой, будто хотел сбить мои слова в воздухе. — Вот только не начинай, — сказал он. — Если уж на то пошло, это я должен у тебя просить прощения. Я поднял на него глаза, не понимая, как он умудряется сейчас переворачивать это на себя. — За что? Леон затянулся и выдохнул уже резче, будто дымом выгонял из себя злость. — За то, что я когда-то решил “помочь тебе отслужить в тишине”, — сказал он. — Я хотел, чтобы ты попал в нормальную часть, без дедовщины, без беспредела, без грязи, и мне эту часть так и преподнесли: мол, тихо, спокойно, всё под контролем. Я договорился, ты туда попал, ты полгода служил как и планировалось, а потом произошло всё то, что произошло. И теперь я смотрю на это и понимаю одну мерзкую вещь: мой мотив был нормальный, а результат — пиздец. Он коротко усмехнулся, но в этом не было веселья. — И я знаю, что ты терпеть не можешь, когда я начинаю умничать, — добавил Леон. — Но это реально тот случай, когда я сделал “как лучше”, а вышло “как обычно”. Я поморщился. — Леон, ты опять? — сказал я устало. — Я же просил тебя не грызть себя за прошлое. Леон посмотрел на меня прямо, и в этом взгляде было то, что я редко видел у него: не шутка и не бравада, а настоящая злость на ситуацию. — Да похуй, философ, — выдохнул он. — Я обосрался тогда, и я это понимаю только сейчас, когда у тебя снова земля горит под ногами. Я думал: если уж тебя снова пытаются сломать, то хотя бы здесь я смогу помочь и хоть как-то загладить… потому что я не хочу всю жизнь жить с мыслью, что я однажды сунул друга в “тихое место”, а потом это “тихое место” оказалось дверью в ад. Я выдохнул и сказал твердо, чтобы он услышал. — Ты меня не подставлял, — произнёс я. — Меня подставили взрослые мужики, которые должны были отвечать за своих людей, а не использовать их как мясо. Ты не виноват в том, что мир устроен так грязно. Леон покачал головой, будто спорил не со мной, а с самим собой. — Ладно, — сказал он наконец и чуть смягчился. — Давай тогда хотя бы про настоящее. Сейчас у нас есть одна хорошая новость, и она не из серии “всё стало идеально”, а из серии “теперь тебя не смогут давить так легко”. Я поднял бровь. — Что именно ты называешь хорошей новостью? — То, что теперь Кенджи будет в десять раз сложнее маневрировать, — ответил Леон. — Потому что мой старик включился. У него есть связи в “конторе”, и если он за что-то берётся, он не делает вид, он доводит до конца, потому что иначе он бы не продержался в своих делах столько лет. Наша часть работы, по сути, закончена. Теперь остаётся дождаться момента, когда он скажет: “всё заебись, вопрос закрыт”, либо скажет: “всё, пиздец, готовьтесь к легальной драке”. Я нервно усмехнулся. — Ты говоришь так, будто это обычная логистика. — А по-другому тут не выживают, — сказал Леон. — Если ты начнёшь каждый час умирать внутри, ты просто не доживёшь до финала. Я затянулся, потом выдохнул и задал вопрос, который чесался в голове всё это время. — Почему твой отец не выдавил Кенджи ещё тогда, когда тот пытался провернуть мутную схему? — спросил я. — Если у него есть такие связи, почему он просто не закрыл вопрос сразу, без этой всей каши? Леон поморщился, словно ему неприятно признавать очевидное. — Потому что у “конторы” тоже есть пределы возможностей и пределы желания заниматься чужими разборками, — сказал он. — Особенно когда это тёрки двух бизнесменов. Им неинтересно быть няньками, им интересны вещи крупнее. А если ты начинаешь часто бегать к ним за помощью, у них появляются вопросы к тому, кто бегает, и эти вопросы обычно неприятные. Он выдохнул и добавил уже тише, с досадой, как человек, который вдруг понял, что слишком долго считал отца “мягким”, потому что тот не делает шоу. — И мой старик, как ни странно, плотно работает не только с “конторой”, но и вообще с государством, — сказал Леон. — Ему лишняя возня не нужна. Он тогда не проглотил попытку развода, он просто играл по правилам так, чтобы не устроить пожар на весь город. И знаешь, что мне от этого особенно мерзко? Я зря столько времени гнал на него, будто он размяк. Он не размяк. Он просто выбирает момент, а не эмоцию. Я посмотрел на него и увидел, что Леон впервые за долгое время не изображает “всё мне похуй”, а реально переоценивает то, что ему втирали про честь с детства. — Значит, твои сказки про честь тоже теперь придётся переписать, — сказал я устало. Леон хмыкнул. — Похоже на то, — признал он. — Честь, оказывается, это не “выйти и ударить”, а “не дать другим ударить так, чтобы потом уже не подняться”. Ладно, хватит философии, а то ты меня сейчас сам пошлёшь. Он щёлкнул окурок в урну, посмотрел на часы и кивнул в сторону ворот. — Пойдём к парковке, — сказал Леон. — Нехрен нам тут делать. Вызовем такси до моей машины, а то мне вообще не хочется потом искать “кирпич” на штрафстоянке и объяснять, почему он стоял посреди дороги как памятник моей тупости. Мы пошли, и я уже мысленно представлял, как мы будем объяснять таксисту “давайте туда, где мы бросили машину во время налёта”, но когда мы вышли ближе к парковке, я увидел знакомый прямоугольный силуэт. “Кирпич” Леона стоял себе спокойно, припаркованный так аккуратно, будто его сюда поставили не случайно, а по инструкции. Леон остановился, посмотрел на машину, потом на меня, и ухмыльнулся той самой кривой ухмылкой, в которой и злость, и уважение к чужой эффективности. — О как, — сказал он. — А наши милиционеры, оказывается, не только вести себя как бандиты умеют. Я не удержался и фыркнул, потому что в этот день хоть что-то должно было быть смешным. Мы сели в машину, и когда дверь закрылась, я впервые за последние пару часов почувствовал не безопасность, а хотя бы иллюзию, что у нас снова есть направление, а не просто хаос, который таскает нас за шкирку.

***

13:54. Леон припарковал “кирпич” ровно там же, где подбирал меня утром, будто этот двор был нашей точкой сбора не по договорённости, а по привычке, которая рождается в моменты, когда жизнь начинает давить, и ты цепляешься за любые якоря. Двигатель стих, в салоне повисла тишина на пару секунд, и эта тишина была не неловкой, а выжатой — как после драки, когда ты вроде цел, но внутри ещё шумит адреналин, хотя внешне всё уже “успокоилось”. Леон потер лицо ладонью, посмотрел на меня и выдохнул с тем самым выражением, которое означало: “ну всё, смена закончилась, можно снимать каску”. — Ну что, — сказал он, — на сегодня, я думаю, всё. Денёк, конечно, выдался интересным. Даже остатки похмелья из меня выбило так, будто мы с тобой вчера не пили вовсе. Он усмехнулся и добавил уже привычно, без стеснения и без попытки выглядеть приличным. — Ладно, поеду к своей сначала. Мне надо… снять стресс, и думаю, она тоже не будет против, хе-хе. А вечером к отцу поеду, раз уж я теперь с ним буду работать. Со своим перекупством придётся завязать, потому что не до него теперь будет. Я кивнул, и в груди у меня кольнуло неприятно, потому что я понимал: Леон говорит это легко, как будто “ну да, меняется график”, а на самом деле это означало, что его жизнь прямо сейчас меняет траекторию не по его желанию, а по цене, которую он заплатил, чтобы меня не размазали по асфальту юридической машиной. — Печально, — сказал я честно, не пытаясь делать вид, что мне всё равно. — Работать на кого-то, пусть даже это твой отец… это всё равно не то, что ты сам себе строил. Леон пожал плечами так, будто это уже решено и пережёвано. — Ну, ничего не поделаешь, — ответил он. — У всего ведь есть цена, и я сегодня её на вкус почувствовал. И, кстати, раз такое дело, я “кирпич” буду выставлять на продажу в скором времени. Я повернулся к нему сразу, потому что это звучало почти как предательство машины, которая, по сути, таскала нас по всем этим историям как живой талисман. — Ты серьёзно? — спросил я. — Ты же к нему прикипел, даже я это видел. Леон усмехнулся и кивнул, будто ему самому смешно и неприятно одновременно. — Это да, за эти почти два года я конкретно привязался к нему, — сказал он, — хотя до него у меня была куча машин, и после покупки тоже была куча — но они были “на продажу”, а этот был… свой. Я в него вложился, мотор поменял на другой, довёл по мелочам так, как люди доводят не железку, а привычку жить. Но кого это теперь волнует? Он вздохнул и добавил уже без улыбки, потому что тут была чистая правда. — Отец пару раз до меня докапывался, мол, езжу на старье. А сейчас он точно заставит меня не просто сменить тачку, но ещё и костюмчик примерить. Иначе есть вероятность, что “кирпич” сначала окажется на эвакуаторе, а потом… под прессом, если кто-то решит показать характер. Так что пусть машина живёт дальше в чьих-нибудь надёжных руках. Я фыркнул, потому что слово “пресс” рядом с этим “кирпичом” звучало как преступление. — “Кирпич” продавать будешь… — протянул я, будто пробовал эту мысль на язык. — А ведь он, если честно, неплохой. Да и характер у него… как у тебя. Леон хмыкнул. — Вот именно, — сказал он. — И знаешь, что забавно? Я буду продавать его не спеша, реальному будущему хозяину, а перекупов буду нахер слать. Представляешь, перекуп, который ненавидит перекупов. Я не удержался и улыбнулся, потому что это было настолько в его духе, что даже день не смог это испортить. — Слушай, — сказал он вдруг, чуть наклонив голову, — если что, могу тебе его продать со скидкой. Как другу. А так — выставлю, посмотрю на людей, выберу, кому отдавать. Не хочу, чтобы он ушёл к кому-то, кто через месяц его укатает в ноль и скажет “ну, старая тачка”. Я прищурился, прикинул в голове деньги, прикинул свою жизнь, прикинул, что у меня права есть, и что мне, честно говоря, нравится этот прямоугольный характер на колёсах. — Ну, смотря за какой ценник, — сказал я ровно. — Если у меня в конверте наберётся, то, может, и куплю. Права есть, ездить умею, и мне твой “кирпич” реально нравится. Леон кивнул так, будто ему даже приятно это слышать. — Ценник скину позже, — сказал он. — Как подготовлю машину к продаже, гляну, что там по рынку, чтобы не выглядеть человеком, который другу впаривает хлам. Но пока это планы. Ладно, давай. Он протянул руку, мы крепко пожали, как всегда, без лишних слов, потому что мы не умели делать из дружбы красивые речи. — Не буду тебя задерживать, — добавил Леон. — Тебе всё равно пока надо оглядываться. Ещё раз с днём рождения. — Спасибо, — ответил я и почувствовал, как это “спасибо” у меня выходит тяжёлым, потому что в нём было не только поздравление, а и всё то, что он для меня сегодня сделал, не спрашивая, выгодно это ему или нет. Я вышел из машины, закрыл дверь, и “кирпич” остался на месте, как будто ничего не произошло, хотя за этот день мы успели прожить кусок жизни, который нормальные люди проживают за год. Я пошёл сначала в магазин за вином, как и обещал, потому что иногда обещания — единственное, что держит тебя в нормальности. Витрины светили тёплым светом, продавец зевал, кто-то выбирал хлеб, кто-то ругался по телефону, и эта обычность резала, потому что внутри у меня было чувство, будто я хожу с миной в кармане и делаю вид, что это просто ключи. Выбрав бутылку и рассчитавшись, я пошёл к нашей квартире, туда, где Юки, скорее всего, уже вовсю возилась с тестом и сахаром, где в воздухе будет пахнуть сладким и жарким, и где она будет делать вид, что сегодняшний день — наш, а не их. Я шёл и морально готовился к разговору, от которого у меня внутри всё сжималось сильнее, чем от любого удара. Потому что я понимал: этот месяц, про который я молчал всё это время, я уже не спрячy под “секретно” и “не спрашивай”. Юки узнает. Юки должна узнать от меня, а не от чужих языков и чужих бумажек. И самое мерзкое было в том, что именно сегодня она назвала меня воином. Она подарила мне танто своего дома, доверила мне то, что в её мире не доверяют просто так, и смотрела на меня так, будто во мне есть стержень, который не согнуть. А я шёл к ней с мыслью, что был невольным соучастником грязных дел.

***

Я закрыл за собой дверь и, как всегда, крикнул в квартиру: — Я дома! С кухни сразу донеслось: — Я уже думала тебе набрать. Что-то ты долго встречался с моим папой. Что-то случилось? Я усмехнулся, хотя на душе было совсем не смешно. — Ну, если тебе рассказывать прям вообще всё, то ты офигеешь. Из кухни в коридор тут же вылетела Юки. Вылетела буквально пулей. На ней был фартук, на голове повязка, щёка в муке, на пальцах тоже белые следы, а в глазах — такой живой интерес, будто я не с её отцом виделся, а вернулся из цирка с ручным тигром под мышкой. — Что там? Я посмотрел на неё и невольно задержал взгляд. — Ого. Аж вся в муке. Она фыркнула и машинально сдула с носа белую пыль. — Ага, для тебя, знаешь ли, стараюсь. Торт ещё не готов, так что не суетись. Я только коржи вытащила из духовки, теперь придётся ждать, пока они остынут. Чуть подостынут, тогда буду готовить крем. Ладно, переодевайся, мой руки и иди на кухню. Там расскажешь мне всё. Я кивнул и пошёл в гостиную. Снял куртку, переоделся в домашнее, на секунду задержался у окна, глядя в серый вечер, потом умылся в ванной, долго тер лицо холодной водой, будто можно было смыть с себя этот разговор. Не смылось, конечно. Такое не смывается. На кухне было тепло. На столе стояли круглые формы, в которых ещё недавно были коржи, на решётке остывали два золотистых пласта теста, рядом лежал нож, миска с сахарной пудрой, пачка сливочного масла, открытая баночка ванили и венчик, который Юки уже успела измазать так, будто воевала им. Она стояла у стола спиной ко мне и взбивала что-то в глубокой миске. Плечи у неё двигались быстро, сосредоточенно. Пара прядей выбилась из-под повязки и прилипла к виску. Она повернула голову на звук моих шагов. — Ну что там было? Как там мой папа? Я сел за стол, но не развалился, а как-то сам собой оказался на самом краю стула. Юки это заметила сразу. Она вообще такие вещи всегда замечала. Я посмотрел на неё и сказал тихо: — Я сейчас тебе скажу кое-что, и оно тебе может не понравиться, но мы ведь договорились быть друг с другом откровенными. Раз уж сегодня утром я от тебя услышал откровение о себе, то сейчас ты услышишь то, что мне пришлось держать почти год. Речь идёт о том эпизоде, когда я на месяц пропал со всех радаров, не предупредив тебя, друзей, даже маму, а потом отнекивался, мол секретно и прочее. Может, помнишь? Юки медленно опустила венчик в миску. — Конечно помню. Как такое забудешь? Я же тогда подумала, что ты меня бросил или ещё что похуже. Так я ведь и с твоей мамой познакомилась, мы вместе по разным инстанциям бегали. Я рассказывала тебе уже об этом. То есть ты всё-таки созрел для разговора на сию тему? Я качнул головой. — Ну как созрел. Скорее гриф секретности, можно сказать, сегодня снялся сам собой. Расскажи я об этом раньше, была вероятность того, что меня могли... Короче, меня могли если не убить, то точно сделать что-нибудь со мной плохое, понятно? Говорю без шуток. Юки больше не двигалась. Даже не моргала почти. Просто слушала. Я выдохнул и продолжил: — Если вкратце, это случилось на 292-й день моей службы. Меня тогда позвал капитан Велар и сказал: “Краб, тебя определили на секретное задание, сам начальник базы, полковник Харпер, тебя вечером с Норой заберёт и повезёт куда-то”. И ведь повёз. Повёз в какую-то глухомань. И там ссал мне в уши о том, что я буду работать с якобы сверхсекретным отрядом спецназа, который якобы охотится на особо опасных террористов, а моя задача — помогать им, потому что у них накануне убили сапёра и им нужна временная замена. И я просто попал под раздачу благодаря нашему комбату, который хрен пойми чем руководствовался, когда выбирал меня. Я усмехнулся без веселья. — Но это всё лирика, Юки. Теперь выслушай следующее. Она чуть сжала губы, но не перебила. — Нихрена это был не спецназ. Это были наёмники. Юки дёрнулась так, будто я не слова произнёс, а выстрелил в воздух. Рука её застыла на краю стола. Она ничего не сказала. Просто замерла. Я смотрел не на неё, а в какую-то точку на столешнице. — Они же были друзьями этого самого Харпера. Я это осознал лишь под самый конец того месяца. И что самое интересное, их командир по кличке Барон надеялся меня тогда же абсолютно ненавязчиво завербовать под видом игры в покер, в который я и ещё несколько моих временных товарищей играли. И он резко решил влезть, чем удивил, к слову, других ребят из его команды, ведь, как многие говорили, он настолько везучий в азартных играх, что его не пускают в два небезызвестных города-казино. Юки медленно села напротив меня. Ни миска, ни торт, ни крем уже не существовали. — Он спокойно присоединился к игре, — продолжил я, — и постепенно отваливались другие игроки, один за другим, и вот я остался с ним за столом один на один. Он мне абсолютно спокойно и непринуждённо предложил интересную в его понимании ставку. Мол, если я выиграю, то мне достанется приз в виде серьёзной наличности, а не той, которой в тех краях даже подтираться западло. А если проиграю, то... я остаюсь в их отряде на целый, блять, год. И всё выглядело так, что если я откажусь, а по лицу Барона было видно, что отказываться не стоит, то я окажусь в одной могиле с тем дохлым сапёром, которого заменял тогда, хотя того бедолагу убил не Барон, а пуля снайпера. Я на секунду прикрыл глаза. — Но я выиграл. И смог уйти живым. Хотя деньги увидел только в самом конце службы. Вот таким у меня был месяц с ними. Затем вернулся на свою базу и служил вроде как и раньше, занимался разминированием со своим отрядом, но спустя полгода... случается то, о чём я тебе ещё не говорил. У Юки на лице что-то дрогнуло. — Разъярённая толпа гражданских напала на меня и мою напарницу. Один из этих выблядков убил Нору. Юки тихо втянула воздух. — Как это произошло? Да очень просто. Нам ведь запрещено было как миротворцам применять оружие против мирного населения. Вот видимо местные отбитыши и решили оторваться на нас вместо того, чтобы валить своих же головорезов, но, у них видимо, кишка была тонка поднимать руку на своих или ещё что. Не суть. После этого избиения я валялся в госпитале. И во время выздоровления там меня угораздило снова встретиться с наёмниками. Я усмехнулся, на этот раз горько. — Барон решил мне устроить, в кавычках, “сюрприз”, как он сам выразился, “бывшему подчинённому”. И они... притащили мне на блюдечке того, кто забил Нору до смерти. Барон дал мне пистолет, и по нему было видно — он хотел, чтобы я грохнул того выблядка, который даже избитый и привязанный к стулу, с закрытым ебальником рычал на меня так, будто он кайфовал от того, что сделал накануне, и жалел о том, что я тогда смог отбиться автоматной очередью в воздух от толпы. Юки опустила взгляд. Пальцы её сжались в замок так сильно, что побелели костяшки. — Но... я не смог убить его. Зато его убил Барон после того, как я вышел из той хибары. Точнее, Барон меня выгнал оттуда. Просто так, видимо. Мол, раз уж начали, так надо и до конца довести эпизод. Тот ублюдок хоть и сдох как последняя мразь, но мне от этого легче не стало. На кухне повисла такая тишина, что было слышно, как на подоконнике потрескивает батарея. — После этого и с ним, и с Харпером, как с тем, кто был замешан во всём этом, была своего рода... договорённость. О том, что я не буду ничего об этом всём рассказывать и никому. В том числе мне пришлось от них принять деньги как плату за молчание. Забавно, да? Эти деньги были одновременно и выигрышем в покер, и платой за молчание и от Барона, и даже Харпер мне заплатил в конце, перед тем как я улетал уже сюда, домой. Я посмотрел на Юки прямо. — Юки, я не святой, но всё равно скажу: у меня не было вариантов. Иначе бы меня могли закопать в пустыне за отказ взять деньги. Да и в принципе за отказ согласиться на эту сраную, в кавычках, подписку о неразглашении. Не Барон, так Харпер, как он выразился сам, мог меня записать в, я цитирую, “небоевые потери”. Я замолчал. А потом добил то, ради чего, собственно, всё это и рассказывал: — Но всё изменилось сегодня утром. Потому что спустя почти год я узнаю две новости. Первая: Харпер, со слов твоего отца, оказался недавно под арестом и прямо сейчас даёт показания по делам о взятках, и ему даже пришили госизмену, так что ему при этом всём грозит расстрел по нашим законам. А Барон и его шайка... они гниют где-то в песках после того, как их всех до одного разбомбила авиация. Юки медленно подняла на меня глаза. — Вторая новость: этой самой историей твой отец меня прямо сейчас шантажирует, угрожая посадить за наёмничество, чтобы таким образом и тебя вернуть, и убрать препятствие в виде меня. Спросишь, как? В его руках были распечатки камер с одного объекта, что мы брали всем отрядом. Там засветились я и Нора. И он сказал, что если в течение недели ты не вернёшься к нему, то я буду разговаривать уже с другими людьми, а значит, меня могут посадить по статье за наёмничество. Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри всё выжжено до сухого звона. — Ну давай, Юки. Скажи, что я не воин, а ублюдок и военный преступник. Можешь даже то танто забрать, что ты мне подарила сегодня утром, потому что я его всё равно не достоин. Хотя я просто делал то же, что и на обычной службе. Просто делал работу сапёра. Юки не ответила сразу. Она встала. Обошла стол. Я подумал, что сейчас она либо уйдёт, либо просто молча сядет где-нибудь подальше, чтобы переварить услышанное. Но она подошла вплотную и без предупреждения отвесила мне лёгкий подзатыльник. Не злой. Даже не обидный. Скорее такой, от которого щёлкает в голове. — У тебя, наверное, память короткая, раз ты забыл, что есть “воин” для меня. Да и не только. Я поднял на неё глаза. Юки смотрела на меня сверху вниз, и в её лице сейчас было сразу всё: боль, злость, жалость, нежность и это её упрямое живое пламя, из-за которого она, наверное, и встала однажды против целого клана. — Ты правда думал, — сказала она тихо, но очень внятно, — что я после этого рассказа посмотрю на тебя и решу, будто передо мной какой-то чудовище? Ты в своём уме вообще? Ты был мальчишкой, которого взрослые, сильные, вооружённые ублюдки загнали в угол, а потом ещё заставили молчать. И ты из этого выбрался живым. Возможно не целым или спокойным. Но по крайней мере живым. Она присела на корточки рядом со мной и взяла меня за руку. — Ты не пошёл туда ради денег. Ты не убивал ради удовольствия. Ты не побежал к ним сам и не просился к ним в стаю. Ты делал свою работу, потому что тебя туда швырнули люди, у которых была власть, погоны, связи и полное ощущение, что любой человек ниже них — расходник. И то, что ты тогда не застрелил того человека, хотя тебя к этому подталкивали, меня вообще ни в чём плохом не убеждает. Наоборот. Она сжала мою ладонь сильнее. — Ты всё равно остался собой. Даже после всего этого. Даже когда тебе дали повод озвереть. Даже когда у тебя на глазах убили Нору, а потом принесли тебе виновного, как кость собаке. Ты не стал таким, как они. Так что не смей сейчас сидеть передо мной и решать за меня, кто ты для меня такой. Я молчал. Потому что если бы попытался что-то сказать, то голос бы подвёл. Юки криво усмехнулась и коснулась лбом моего виска. — И да, на случай если ты вдруг опять решил начать самобичевание. Тем, как я назвала тебя утром, ты в моих глазах и остаёшься. И этот рассказ меня только убедил. Потому что не всякий человек после такого вообще способен остаться человеком. Я выдохнул медленно, будто только сейчас позволил себе вдохнуть по-настоящему. — И... как же вовремя вмешался отец моего друга Леона. Я не знаю всех подробностей, но Леон уломал своего старика на то, что Кенджи в этой дебильной серой зоне от нас отстанет. По крайней мере отец Леона сделает всё для этого. Так что... если у него всё получится, то, возможно, от нас отстанут твои предки, мы спокойно доживём до твоего совершеннолетия по твоим законам и... наконец-то поженимся. Юки замерла. На секунду мне даже показалось, что она сейчас рассмеётся, скажет что-нибудь колкое, чтобы спрятать то, как сильно её это задело. Но она не рассмеялась. Она только медленно поднялась, провела ладонями по моим плечам, будто убеждалась, что я здесь, настоящий, рядом, и потом посмотрела на меня так, как смотрят не на мечту, а на то, что уже однажды выбрали и теперь не отпустят. — Ты сейчас это сказал таким тоном, будто сделал мне предложение между рассказом про наёмников и кремом для торта. Я невольно хмыкнул. — Ну... момент, конечно, так себе. — Момент ужасный, — сказала она и вдруг улыбнулась. — Но я всё равно запомню именно его. Она наклонилась, быстро поцеловала меня в лоб, потом в губы, уже дольше, теплее, и, отстранившись, тихо добавила: — Ты вообще-то прекрасно знаешь, что я давно хочу за тебя замуж. Просто мне хотелось, чтобы однажды ты это сказал сам, без моих пинков и намёков. — Ну, вот. Сказал. — Вот и молодец. Она ткнула меня пальцем в грудь, уже почти по-старому, по-домашнему, с озорством. — А теперь всё. На сегодня ты больше не грузишься. Сегодня ты будешь со мной пить вино, есть торт, а потом... Она наклонилась к самому уху, сперва легко куснула за мочку, потом облизнула и шёпотом, с той самой бесстыжей интонацией, от которой у меня всегда сбивалось дыхание, сказала: — ...а потом я тебя, как и обещала утром, так выебу, что ты забудешь, как тебя зовут. Я закрыл глаза и коротко рассмеялся себе под нос. — Вот это я понимаю. Поддержка любимой женщины. — Разумеется. Я многопрофильный специалист. Она отстранилась, подмигнула, потом хлопнула ладонью по столу и сразу вернулась к своему обычному боевому режиму: — Так, всё, романтика закончилась. Бери фартук и займись ягодной пропиткой. Коржи уже почти остыли, а я сейчас возьмусь за крем. Рецепт на холодильнике, на магните. Там всё написано, не делай вид, что у тебя внезапно отказало зрение. Я посмотрел на холодильник. И правда — листок, прижатый круглым магнитом. — Ты сейчас серьёзно меня в это впрягаешь? — Конечно серьёзно. Хоть я и умею делать торты, но и тебе тоже пора учиться, а не жрать всякую магазинскую гадость. Мой будущий муж, если ты не забыл, тоже должен уметь готовить. Я, в конце концов, женщина, а не кухарка. Собственно, почему я тебя и дёргаю и буду дёргать по части готовки. И ворчу на тебя, например, за то, что ты режешь овощи и фрукты так, будто провода режешь у бомбы. — Это, между прочим, профессиональная деформация. — Это, между прочим, издевательство над продуктами. Я встал, взял со спинки стула второй фартук и развязал ленты. — Ладно. Что именно в этой твоей великой кондитерской операции считается ягодной пропиткой? Юки уже доставала сотейник и маленькую кастрюлю. — Вон миска с ягодами, сахар, немного воды и сок. Всё на листке. Ставишь на слабый огонь, доводишь до ума и не строишь из себя мученика. И да, не вздумай опять мешать так, будто цемент разводишь. Я завязал фартук и подошёл к холодильнику. — Слушай, а если я сейчас всё сделаю идеально, ты признаешь, что я обучаем? Она глянула через плечо и усмехнулась. — Нет. Я скажу, что тебе просто очень повезло с учительницей. — Самовлюблённо. — Зато честно. Я снял с магнита листок, пробежал глазами рецепт и вдруг поймал себя на том, что плечи наконец отпускает. Не до конца. Не так, чтобы все проблемы исчезли. Просто в этой кухне, среди запаха коржей, масла, ванили и её смешного командного тона, жизнь снова становилась чем-то больше, чем страхом и компроматом. Юки взбивала крем, напевая себе под нос что-то без слов, иногда косилась на меня, будто проверяла, не подожгу ли я кухню, а я мял ягоды ложкой и думал, что, наверное, именно так и выглядит настоящее спасение. Не громко. Не торжественно. Не с фанфарами. А в тёплой кухне, где девушка в муке командует тобой так, будто уже лет десять тебе жена, и где после самого тяжёлого разговора в жизни тебе всё равно находят место рядом — не на допросе, не на суде, а у плиты. — Эй, мыслитель, — вдруг сказала Юки, не оборачиваясь. — Только не перевари. Я хочу торт, а не варенье. — Есть, шеф. — Вот так-то лучше.

***

Спустя ещё час возни, моего ворчания, её ворчания, моих редких побед и её постоянных подколов у нас всё-таки получился торт. Не просто торт, а именно такой, какого хотела Юки. Ровный, аккуратный, пропитанный как надо, обмазанный кремом без моих варварских мазков ложкой и украшенный так, будто она не на кухне нашей съёмной квартиры стояла, а как минимум командовала маленькой кондитерской империей. Я обошёл стол, склонил голову набок и с видом придирчивого инспектора посмотрел на результат. — Ну что ж. Выглядит так, будто его не стыдно даже людям показать. Юки фыркнула, снимая с пальца след крема и тут же отправляя его в рот. — А я тебе что говорила? Ещё раз: я в этом деле спец. — Это я уже понял. Особенно по тому, как ты на меня смотрела, когда я чуть не испортил верхний слой. — Чуть не испортил? — она подняла бровь. — Ты его почти убил! — Неправда. Я просто проверял, насколько крепка твоя нервная система. — Моя нервная система крепкая. А вот твои руки я бы иногда связывала, когда дело касается кухни. Я усмехнулся и посмотрел на торт ещё раз. — Ладно, с десертом разобрались. А мы что-нибудь ещё будем есть, помимо этого произведения искусства? Или ты решила, что сегодня мой желудок должен умереть счастливым от сахара? Юки кивнула на подоконник. — Там. На подоконнике действительно лежал листок. Я взял его и начал читать вслух: — Так. Сегодняшний ужин... ничего себе. Обжаренная рыба в сладко-солёной глазури. Овощи на сковороде с кунжутом. Омлет-рулет с зеленью и соусом. Маринованные огурцы с редькой. Рис с грибами и зелёным луком. И ещё какой-то бульон с лапшой и кусочками курицы. Юки, ты это называешь “что-нибудь ещё”? Она пожала плечами так, будто список из хорошего ресторанного меню был самым обычным делом. — А что? Всё реально. Не надо на меня смотреть так, будто я собралась кормить гарнизон. Я пробежал глазами лист ещё раз. — Нет, мне нравится. Просто это не ужин, а заявление. Причём довольно жёсткое. Особенно вот это место с глазурью. Звучит так, будто рыбе сегодня суждено умереть красиво. — Рыба уже умерла, — спокойно сказала Юки, доставая из холодильника контейнер. — Теперь наша задача — сделать так, чтобы она не умерла зря. — Вот за это я тебя и люблю. У тебя даже к готовке философия есть. — Это не философия. Это воспитание. Давай, не стой столбом. Раз уж у нас праздник, будет праздник как надо. Мы не в первый раз готовили вместе, так что кухня быстро стала похожа на маленький слаженный цех. Я резал овощи — под подозрительным контролем Юки, разумеется. Она занималась соусами, глазурью, мясом и в целом всем тем, что требовало точности, потому что, по её убеждению, мне можно доверять нож, сковороду и тяжёлую физическую работу, но не тонкую настройку вкуса без присмотра. — Не так крупно, — тут же сказала она, даже не оборачиваясь. — Ты спиной видишь? — Я тебя уже месяц знаю на кухне. Этого достаточно. — Пугающая способность. — Полезная, — отрезала она. — И да, лук режь тоньше. Ты его опять режешь так, будто это часть укреплений. Я уже хотел ответить, но в кармане завибрировал телефон. Я вытер руки о полотенце, глянул на экран и невольно улыбнулся. — Мама. Юки сразу подняла голову. — Ответь. Я включил громкую связь. — Да, мам. Её голос раздался сразу, тёплый, чуть уставший, но очень живой: — С днём рождения тебя, мой хороший. Ну как ты там? Я думала позвонить пораньше, но думаю, пусть хоть человек спокойно поест в свой день. Я усмехнулся. — Мы в процессе. — “Мы”, — с мягкой улыбкой в голосе повторила мама. — Ну значит, не голодаешь. Как у вас дела? Как отдельно живётся? Освоились? Ты мне честно скажи, а не как всегда. Я посмотрел на Юки. Она возилась с глазурью, но уже слушала очень внимательно. — Нормально всё. Привыкаем. Не скучно. — Не скучно — это я даже не сомневаюсь. А родители Юки вас не сильно достают? Юки тут же фыркнула так выразительно, что мама, кажется, услышала это даже через телефон. — О, я так понимаю, вопрос риторический, — сказала мама. Юки наклонилась ближе к телефону. — Спасибо вам за то, что у вас такой сын. И за то, что он сейчас со мной. Повисла короткая пауза. А потом мама ответила неожиданно тихо и очень по-доброму: — Береги его. Он снаружи упрямый, а внутри не настолько железный, как делает вид. Юки мельком глянула на меня. — Я знаю. Я отвернулся к разделочной доске, потому что в такие моменты почему-то всегда становилось неловко. Мама ещё немного поспрашивала, как у нас с учёбой, хватает ли денег, не мёрзнем ли мы в квартире, и перед тем как попрощаться, сказала уже своим обычным тоном: — Ладно, не буду мешать. Празднуйте. И скажи своей строгой помощнице, что я рассчитываю когда-нибудь попробовать её торт. — Я вас услышала, — сразу отозвалась Юки. — Но только если он до этого доживёт. — Вот и договорились. С днём рождения ещё раз, сынок. — Спасибо, мам. Когда звонок закончился, на кухне почему-то стало ещё теплее. — Она у тебя хорошая, — сказала Юки, не поднимая глаз от венчика. — Я в курсе. — Я тоже. Не успел я вернуться к луку, как телефон снова завибрировал. Потом ещё раз. И ещё. Посыпались сообщения от однокурсников, поздравления, мемы, какие-то глупые открытки, даже пара голосовых. Кто-то желал мне великих свершений, кто-то просто напомнил, что я официально стал старше и, значит, должен хотя бы попытаться выглядеть серьёзнее. — Серьёзнее? — пробормотал я, читая. — Поздно, ребята. Я уже живу с человеком, который командует мной, как взводом. — Не преувеличивай, — тут же сказала Юки. — Взвод хотя бы иногда спорит. Я только хмыкнул. Потом позвонил Кай. Я посмотрел на экран, и Юки сразу поморщилась. — О нет. Только не этот. — Завидуешь его популярности? — Я презираю его образ жизни. Я включил громкую связь. — Ну что, именинник, живой? — сразу раздался бодрый голос Кая. — Мне Леон рассказал, что было сегодня утром. Ну его батя, конечно, выдал. Я коротко выдохнул. — Ага. Я сам в шоке до сих пор. Юки тут же повернулась ко мне. — А вот про это ты мне так и не рассказал. Что там у вас было? Я взял с разделочной доски нож, как будто он мог меня спасти. — Потом. Не сейчас. Юки прищурилась. — Смотри мне. Я ведь припомню потом. — Вот это я и называю семейной поддержкой, — сказал Кай. — Кстати, Юки, я всё слышу. — И отлично, — отрезала она. — Чёртов кобель. Кай фыркнул в трубку. — Юки, смени пластинку. — Тогда перестань вести себя как бабник, и я ещё подумаю. — Это не бабничанье, а активная социальная жизнь. — Это именно бабничанье. Просто ты нашёл для него более жалкое название. Я невольно рассмеялся. Кай тоже. — Ладно, ладно, сдаюсь. Я вообще звоню поздравить. С днём рождения, философ. И да, вы там не кисните. Если что, скажешь. — Спасибо, Кай. — И не дай ей себя совсем загонять на кухне. Юки мгновенно ответила: — Уже поздно. — Я заметил, — сказал Кай. — Всё, не мешаю. Празднуйте. После звонка Юки покачала головой. — Когда-нибудь он всё же допрыгается. — Ты это говоришь про половину мужского населения вокруг. — Потому что половина мужского населения вокруг ведёт себя подозрительно глупо. — А я? Она окинула меня долгим взглядом. — А ты местами исправляешься. — Невероятная честь. Мы продолжили готовить. Рыба покрылась густой блестящей глазурью, овощи дошли до нужной мягкости, омлет свернулся плотным золотистым рулетом, бульон наконец набрал вкус, а рис перестал быть просто гарниром и стал чем-то таким, ради чего уже можно было сесть за стол даже без всего остального. Где-то спустя ещё два часа возни, когда почти всё было готово, но оставались последние штрихи, меня вдруг накрыло. Не резко. Просто в какой-то момент я понял, что присел в гостиной в кресло буквально на минуту, перевести дух, а потом темнота мягко и нагло выключила меня из этого дня. Проснулся я уже от того, что за окном вечер начинал медленно съедать остатки света. Юки сидела рядом на подлокотнике кресла, ноутбук у неё лежал на коленях. Она что-то смотрела в интернете, листала, щурилась, иногда хмурилась, а когда заметила, что я открыл глаза, тут же сказала: — Наконец-то проснулся. Я моргнул и сел ровнее. — Я что, вырубился? — На целый час, — сказала она с непередаваемым удовольствием. — Просто ушёл в небытие. Я сначала хотела тебя разбудить, а потом подумала: нет, пусть этот герой кулинарного фронта хоть немного полежит. Я провёл ладонью по лицу. — Позорище. — Не позорище, а усталый именинник. Пошли ужинать. Стол она уже накрыла. Вино стояло открытое, блюда выглядели так, будто мы не вдвоём возились в кухне полдня, а заказали ужин в дорогом месте, где официанты говорят шёпотом и смотрят на тебя с лёгким осуждением. Я сел, а Юки разлила вино по бокалам и подняла свой. — С днём рождения, мой Дзен-монах. Она сказала это мягко, без своей обычной насмешки. — Я хочу, чтобы твой следующий год был без чужих сапог над головой. Без людей, которые решают за тебя, где тебе жить, кого любить и чего бояться. Хочу, чтобы ты наконец начал чаще смеяться, а не только делать вид, что у тебя всё под контролем. И ещё хочу, чтобы ты жил долго. Очень долго. И желательно со мной. Я посмотрел на неё поверх бокала и тихо ответил: — Это, между прочим, лучшее пожелание за день. — Я старалась. Мы чокнулись. Еда и правда получилась такой, что я на минуту перестал думать вообще обо всём, кроме вкуса. — Ну? — спросила Юки, наблюдая за мной. — Говори. Я проглотил кусок рыбы и медленно кивнул. — Это преступно вкусно. — Вот и славно. — Нет, серьёзно. Если мы когда-нибудь обнищаем, ты просто откроешь маленькое место и разбогатеешь заново. — А ты что будешь делать? — Стоять у входа и говорить посетителям, что я знаю шефа лично. Юки улыбнулась в бокал. После основного блюда она пошла к холодильнику, а вернулась уже с тортом. Холодным, аккуратным, красивым до раздражения. И главное — с ровно 21 свечой. — Ты это всё-таки сделала, — сказал я. — А ты думал, я забуду, сколько тебе сегодня исполнилось? Она поставила торт передо мной и начала зажигать свечи одну за другой. Маленькие огоньки дрожали в полумраке комнаты, отражались в её глазах, и на секунду мне показалось, что этот вечер вообще не из моей жизни. Слишком уж он был нормальным. Слишком живым. Когда последняя свеча загорелась, Юки кивнула на торт. — Загадывай желание. Я посмотрел на огни, сложил в голове одно-единственное желание, не особенно мудрое, но честное, и задул свечи. Юки тут же наклонилась ко мне и поцеловала. Глубоко, долго, не торопясь, будто ставила печать на весь этот день сразу — и на мой возраст, и на её слова, и на всё, что мы уже успели пережить и ещё не успели сломать. Когда она отстранилась, я всё ещё сидел немного оглушённый. — Вот теперь можно есть торт, — сказала она. Мы отрезали по куску. Крем вышел ровно таким, как она хотела, пропитка — к моему огромному удивлению — тоже получилась как надо, и я уже подумал, что вечер окончательно вошёл в мирный режим, но спустя несколько минут Юки напомнила: — Только не путай. Это не десерт. И шлёпнула себя по заднице с абсолютно невозмутимым видом. — Вот это — десерт. Я кашлянул в кулак, едва не подавившись вином. — Ты вообще умеешь говорить такие вещи с нормальным лицом? — Конечно. А что? — Ничего. Просто каждый раз поражаюсь. — Что? — она лениво потянулась к вилке. — Давай доедать вот это вот всё и... — Эй, нам завтра на учёбу, — перебил я, глядя на неё поверх тарелки. — Я слышал, что некоторые после такого... кхм, марафона некоторые сидеть не могут какое-то время. Ты точно уверена? Юки посмотрела на меня секунду, потом фыркнула так, будто я сказал что-то на редкость глупое. — Заткнись и пошли уже. Мы доели, убрали со стола, вместе отнесли посуду на кухню, быстро всё привели в порядок, и когда я уже собирался идти в комнату, Юки сказала, не оборачиваясь: — Я сейчас. Сгоняю в душ, и тогда приступим. Я прислонился плечом к косяку и усмехнулся. — Знаешь, что я заметил? Она обернулась. — Что? — Ты сегодня с утра была такая... Как бы это назвать... уязвимая. А сейчас снова охренеть какая строгая. Юки фыркнула. — Мыслитель, это называется “многогранная личность”. — А, ну да. Конечно. Она посмотрела на меня внимательнее, уже без улыбки, но тепло. — Ты, кстати, тоже изменился. Не только после дембеля, но и в целом за последние дни. — Да? И чем же? Юки пожала плечом. — Не знаю. Но мне это нравится. И ушла в ванную. Я остался один в полутёмной комнате, где ещё держался запах вина, крема, жареной рыбы и её духов, и поймал себя на том, что всё это время улыбаюсь как идиот. Спустя время дверь ванной открылась. Юки вышла с мокрыми волосами, в одном только полотенце, обмотанном вокруг тела. Прошла несколько шагов босиком по полу, остановилась передо мной, посмотрела прямо в глаза и без тени смущения позволила полотенцу соскользнуть вниз. — Угощайся.

***

02:23. Прошёл примерно час с того момента, как комната наконец перестала ходить ходуном, а мы оба — задыхаться, смеяться, кусаться, снова целоваться и в какой-то момент окончательно потеряли счёт времени. Воздух в спальне до сих пор был тяжёлый, тёплый, густой, пропитанный жаром наших тел, сбившимся дыханием и тем особым запахом близости, который не спутаешь ни с чем и который потом ещё долго висит в комнате, будто сама ночь запомнила, что здесь происходило. Лунный свет тянулся по смятой простыне бледной полосой, с улицы сквозь шторы пробивался тусклый свет фонарей, и всё это вместе делало комнату похожей на кадр из фильма, в котором герои уже вроде бы победили день, но до рассвета ещё слишком далеко, а значит судьба обязательно припрячет какую-нибудь новую гадость. Юки спала рядом, лёжа на животе, неровно уткнувшись лицом в подушку, будто её вырубило сразу и без остатка. Одеяло она во сне, как обычно, частично спихнула вниз, и я машинально потянулся, чтобы укрыть её обратно, но замер на полпути, потому что вид у неё был такой, что в голове сразу стало одновременно тесно, жарко и шумно. На коже у неё там и сям остались следы этой ночи: на груди — поцелуи, укусы, несколько красных отметин, на плечах — мои пальцы, на шее — всё, что не успели скрыть волосы. И ниже, там, где взгляд лучше бы не задерживать, если хочешь потом хоть как-то уснуть, задница у неё всё ещё была ярко-красная от моих ладоней, с отчётливыми следами пальцев, словно я и правда не девушку ласкал, а ставил на ней печати собственности одну за другой, пока она только сильнее выгибалась и требовала не останавливаться. В другое время я, наверное, сам бы над собой посмеялся, но в тот момент почему-то подумал только одно: утром мы оба будем синие. Я осторожно перевернулся на спину, посмотрел в потолок и тихо проворчал себе под нос: — Блин... утром синие будем. Поясницу тянуло так, будто я не занимался сексом, а разгружал мешки с цементом, а "хозяйство" ныло тупо и честно, без всякой поэзии, словно напоминая, что организм тоже вообще-то не бессмертный. Я прикрыл глаза и усмехнулся себе же. — О, боги... сжимала похлеще, чем... Сказал это шёпотом и тут же сам себе фыркнул. Вот до чего докатился. Ещё вчера утром меня пытался прижать к стенке Кенджи, вечером мы вместе с Юки делали торт, потом ужин, потом вино, а потом... потом я до сих пор не мог поверить, что это вообще случилось. То, что мы сегодня попробовали. Само по себе это до этой ночи всегда звучало в моей голове как что-то из слишком смелых разговоров, из чужих историй, из тех областей жизни, которые вроде существуют, но где-то на расстоянии, не у тебя, не с тобой. А потом Юки, с её упрямством, её взглядом, её нахальной откровенностью и этим огнём в голове, который иногда вообще не подчинялся никаким законам, взяла и превратила это в часть нашей с ней реальности. И что хуже всего, судя по тому, как она в какой-то момент смотрела на меня сверху, как двигалась, как срывалась на шёпот, стоны и почти хрип, ей это пиздец как понравилось. Я сел на кровати и провёл ладонью по лицу. — Мы извращенцы, — тихо сказал я в темноту. Потом подумал секунду и добавил уже честнее: — Хотя, по крайней мере, мы счастливые извращенцы. Перед глазами всплыл один конкретный момент, и спать после этого стало совсем невозможно. Юки сверху. Волосы растрёпаны, глаза шальные, влажные, большие, почти безумные. Если бы это правда было аниме, у неё бы там вместо зрачков уже сердечки плясали. Она смотрела на меня так, будто в мире больше никого нет, и выдыхала прямо мне в лицо, сбиваясь с дыхания: — Ты только мой... Не “мой сегодня”. Не “мой пока”. Не “мой любимый”. Просто — мой. С таким собственническим жаром, что впору было бы испугаться, если бы мне самому от этого не сносило крышу. Я ещё раз глянул на спящую Юки, осторожно шлёпнул её по заднице, скорее машинально, чем намеренно, и поднялся с кровати. Она что-то пробурчала во сне, недовольно шевельнулась, но не проснулась. На кухне было прохладнее. Я приоткрыл форточку, достал сигарету, закурил и встал у окна. Ночная улица была почти пустая. Где-то далеко проехала машина, свет фар скользнул по стене дома напротив и исчез. Внизу у подъезда кто-то курил, тихо разговаривая вполголоса, потом хлопнула дверь, и снова стало пусто. Я сделал затяжку и попытался разложить в голове всё, что произошло теперь уже вчера утром. Разговор с Кенджи. Его лицо, его спокойствие, его манера говорить так, будто он уже всё решил за тебя и просто даёт шанс красиво капитулировать. Потом эта странная, мрачная, почти сюрреалистичная поездка в отделение милиции. Разговор с Фрэнком Априлом — отцом Леона. Потом — возвращение домой. Ужин. Торт. Вино. Юки. И, пожалуй, один из самых диких, лучших, бесстыдных и живых заходов в постель в моей жизни. Я затянулся ещё раз и посмотрел на тлеющий кончик сигареты. Если честно, я до сих пор не верил, что кровать это всё выдержала. И что ещё веселее — ей понравился этот новый опыт так, будто она всю жизнь ждала именно его, просто сама об этом не знала. Я уже собирался мысленно перейти от этой темы к чему-нибудь менее опасному для сна, как телефон, лежавший на кухонном столе, вдруг завибрировал и заорал в тишине так резко, что я чуть не уронил сигарету. Я выругался, шагнул к столу, но не успел — вызов сбросился. На экране светился пропущенный с неизвестного номера. А через секунду пришло сообщение. Длинное. Очень длинное. Не на моём языке. Я нахмурился и уставился в текст. Язык Юки и её родителей я за этот месяц успел немного пощупать, но именно что пощупать. Понять меню, пару бытовых фраз, отдельные конструкции. Тут же сообщение было длинным, злым и написанным так быстро, что я вычленил только несколько слов. Одно из них вроде бы значило “вырву”, другое — что-то связанное с “иду” или “за тобой”. Сигарета догорела почти до фильтра. Я затушил её, выругался уже серьёзнее и пошёл будить Юки. Она лежала всё так же на животе. Я наклонился к ней, осторожно тронул за плечо. — Юки. Проснись. Она не проснулась. Я тронул сильнее. — Юки. Она дёрнулась, приоткрыла один глаз и прохрипела голосом человека, которого выдернули из лучшей части сна: — Если это не апокалипсис, то я тебе сейчас кое-что откушу... — Убедительная угроза, — сказал я. — Но сначала переведи мне кое-что. Она недовольно перевернулась на бок, волосы упали ей на лицо, и только теперь заметила в моей руке телефон. — Что? — Сообщение с неизвестного номера. Оно на твоём языке. Она села, взяла у меня телефон, ещё не до конца проснувшись, поднесла экран ближе к глазам... и застыла. Сон у неё с лица слетел сразу. — Что там? — спросил я. Юки сглотнула. — Я не хочу это говорить. У меня внутри нехорошо щёлкнуло. Я выхватил у неё телефон, быстро скопировал текст, открыл переводчик и прогнал через него сообщение. Перевод вышел корявый, но смысл был понятен идеально. "Я найду тебя и вырву тебе горло. Я знаю, где ты. Я уже иду за тобой." Я несколько секунд просто смотрел на экран, потом медленно поднял глаза на Юки. — Нихера себе поворот. Кенджи вроде неделю мне дал, а не один день. Резко переобулся, что ли? И в этот самый момент телефон снова зазвонил. Неизвестный номер. Я принял вызов. — Слушаю. В трубке сразу раздался мужской голос. Молодой, злой, срывающийся на крик. Он говорил на языке Юки быстро, с такой яростью, будто уже не разговаривал, а кусал меня через связь. Я не понял почти ничего. — Я не понимаю, кто говорит, — сказал я. — Кто это? Голос на том конце только заорал ещё сильнее. Я поморщился, отодвинул телефон, включил громкую связь и повернулся к Юки. — Юки. Кто это? Она побледнела ещё сильнее. — Это Хиро. Я уставился на неё. — Чего? Твой так называемый жених? Вот только его нам для полного счастья и не хватало. Хиро продолжал орать. В его голосе было столько оскорблённой ярости, что даже без перевода становилось понятно: человек не в курсе, что такое сдержанность, и не собирается учиться. — Скажи ему, — бросил я Юки, — что если он сейчас не убавит громкость, я его сам живьём закопаю, когда доберусь. Юки перевела. И это было ошибкой. Потому что после её слов Хиро не просто взорвался. Он пошёл в такой бешеный разнос, что даже телефон, казалось, начал дрожать у меня в руке. Юки перевела сначала только две-три фразы, и уже их хватило, чтобы я понял: парень не просто зол. Парень в состоянии, когда человек уже не думает, а только горит. — Он говорит, что ты труп. Что он тебя порвёт. Что ты грязь под ногами. И ещё... — она запнулась. — И ещё много такого, чего я не хочу тебе дословно переводить. — А ты переведи, — сказал я слишком спокойно. — Мне теперь даже интересно, насколько сильно у него сорвало крышу. Хиро будто услышал мой тон и внезапно рванул уже на моём языке. Ломаном, искалеченном, полном ошибок, но вполне понятном. — Ты, пидорас... ты думать, что украсть моя женщина и жить? Я тебя рвать на куски, сука. Ты свинья. Ты грязная кровь. Ты никто. Ты не человек даже. Моя тоже учить твой свиной язык, свинья со свинячьей кровью, что не ровня нашей крови. Ты трогать то, что тебе не принадлежать. Ты понимать меня, мразь? Я медленно выдохнул через нос. — Слушай сюда, дешёвый нацист. Ты сначала научись говорить без ошибок, а потом уже рассказывай мне про кровь. На том конце повисла секунда тишины, а потом Хиро завыл так, будто я ткнул его раскалённым железом. — Ты мне говорить про кровь?! Ты, блять, кусок мусора?! Ты, варвар, ты, свинья, ты, блядский пёс! Я тебя закопаю! Я тебе кишки выпущу! Я тебя так размажу, что родная мать не узнает! — Попробуй, — сказал я. — Только когда будешь приезжать, не забудь заранее выбрать себе яму. Чтобы два раза не копать. — Я тебя убью, слышишь?! Я тебе башку отрежу! Ты сдохнешь, пидорас! — Нет, это ты у меня сдохнешь, если ещё раз откроешь рот на Юки. Вот тут он сорвался окончательно. На своём языке он затараторил так быстро, что я не уловил ни слова, но лицо Юки стало жёстким как стекло. Она переводить не хотела, но я по одному её взгляду понял: Хиро перешёл на совсем грязный уровень. — Что он говорит? — спросил я. Юки медленно, с усилием ответила: — Что я... была его любимым цветком. А теперь я шлюха. У меня в голове стало очень тихо. Опасно тихо. Хиро продолжал, уже специально мешая языки, будто хотел, чтобы я понял хотя бы часть. — Когда я порвать тебя на куски, она быть моя. Не женщина уже. Нет. Игрушка. Собака. На цепь её. В будка. Она быть там. Потому что раздвигать ноги перед тобой — значит она не женщина, а блядь. И место такой... на цепь. Я вырвал телефон с кровати, поднёс ближе к лицу и сказал ровно, без крика: — Слушай меня очень внимательно, ублюдок. Если ты ещё раз назовёшь её шлюхой, я тебе не просто челюсть сломаю. Я тебе её в горло вгоню. Понял меня? — ТЫ СДОХНЕШЬ! — заорал он в трубку ещё громче. — СДОХНЕШЬ, СУКА! ОНА ШЛЮХА! ОНА РАЗДВИГАТЬ НОГИ ПЕРЕД СВИНЬЯ! Я ПРИЕХАТЬ И УБИТЬ ТЕБЯ! — Давай, приезжай, — сказал я. — Только захвати с собой кого-нибудь умного. А то один ты, похоже, даже до двери не дойдёшь. — Я ЗАВТРА ПРИЕХАТЬ К ТЕБЕ! ТВОЯ ПИЗДЕЦ ПРИЙТИ, ПОНИМАТЬ МЕНЯ?! — Нет, — ответил я. — Это твоя пиздец прийти. Причём гораздо раньше, чем тебе хочется. Юки резко выхватила у меня телефон. Хиро ещё пытался перебивать, но она уже заговорила сама. На своём языке. Быстро, холодно, с такой сталью в голосе, какой я у неё не слышал даже днём, когда она говорила о родителях. Это был не голос моей Юки с кухни, не голос девчонки в муке, не голос девушки, которая час назад целовала меня в шею и смеялась. Это был голос наследницы клана Мори. Той самой, от которой, видимо, её родня когда-то ожидала покорности, грации и правильных поклёнов, а получила вот это. Она говорила долго. Чётко. Не повышая голос почти до самого конца. А потом перешла уже на мой язык и рявкнула так, что даже у меня по спине пошёл холодок: — Пошёл ты нахуй вместе со всем своим кланом Сайто, уёбок! Гори в аду, кусок говна! Я лучше сдохну, чем дам тебе ещё хоть раз посмотреть на меня как на вещь! И если ты сюда припрёшься, то увидишь только одно: я уже не твоя и никогда твоей не была, понял?! И сбросила вызов. В комнате повисла тишина. Я провёл ладонью по лицу. — Что за херня? Откуда у этого чудовища из-за океана мой номер? Мне хватило прикола, где твой папа его узнал. Юки сидела рядом, кутаясь в одеяло, и вид у неё был не как у холодной наследницы большого клана, а как у нормальной живой девушки, которую только что выдернули из сна посреди ночи, нагрузили грязью по уши, а она ещё и вынуждена была слушать голос человека, которого терпеть не может. Она потёрла лоб и тихо сказала: — Похоже, теперь знают не только мои родители. До клана Сайто тоже дошло. Не представляю как именно, но дошло. Хотя отец бы сам вряд ли стал это выносить наружу. Это вообще не его манера. Я мрачно усмехнулся и сел на край кровати, уперевшись локтями в колени. — Ну да. По твоему старику видно, что он любит всё решать в тишине. Без шума, без сцены, так, чтобы потом ещё можно было сделать невинное лицо и сказать, что он вообще тут ни при чём. Вчерашняя папка на набережной это отлично показала. Юки кивнула, потом зевнула, прикрыв рот ладонью, и сама же поморщилась, будто её бесило уже то, что организм ещё помнит про сон. — Вот именно. Поэтому меня и бесит, что сюда влез Хиро. Это уже не почерк отца. Отец бы давил тихо, хладнокровно и через людей, которые умеют делать больно без истерики. А Хиро — это уже другой жанр. Там не расчёт. Там ущемлённое самолюбие и тупая ярость. Я повернул к ней голову. — То есть либо кто-то слил всё Сайто, либо они и без того крутились поблизости. — Думаю, и то и другое возможно, — сказала она. — Они могли что-то вынюхивать сами, а могли просто вовремя услышать нужный шёпот. Такие семьи вообще очень не любят, когда что-то выходит из-под их носа. Особенно если это касается детей, браков и репутации. Она криво усмехнулась, опустив глаза. — Хотя Хиро мне и раньше писал. И звонил. Давно ещё. Я ему ещё три года назад дала понять, что ничего между нами не будет. Но он из тех, кто воспринимает отказ не как отказ, а как личное оскорбление, которое надо переждать или сломать. — Очаровательный тип, — буркнул я. — Ты даже не представляешь насколько, — устало сказала Юки. — Нас познакомили, когда нам было по 16. На одной из этих безупречно вылизанных встреч, где взрослые улыбаются так, будто уже всё друг за друга решили. И он с первого же дня вёл себя так, будто вопрос закрыт. Не знакомился. Не пытался понравиться. Просто держался так, словно я уже записана на его имя. Она шумно выдохнула и потёрла шею. — И ведь знаешь, что самое глупое? Когда-то мне у него нравилась одна мелочь. Он называл меня цветком. Вот это, пожалуй, единственное, что не раздражало. Всё остальное — сплошная надменная пустота. — После того, что он только что нёс, я бы его этим цветком самого и придушил, — сказал я. Юки тихо фыркнула. — Поздно. Теперь даже это звучит как грязь. Я помолчал секунду, потом посмотрел на неё уже серьёзнее. — Слушай, я всё равно до конца не въезжаю. Не в самих людях — тут как раз всё понятно, там на голову больные традициями. Я другое не понимаю. Почему им так жизненно нужен именно брак? Почему нельзя просто вести дела, делить активы, подписывать контракты, жрать друг друга за столом переговоров и на этом успокоиться? Зачем обязательно тащить детей под венец? Юки посмотрела на меня тем взглядом, в котором было и раздражение, и усталость, и что-то вроде грустной усмешки. — Потому что бумажка для них — это бумажка. Её можно переписать, оспорить, порвать, обойти, выждать нужный момент. А семья в их понимании — это уже не договор. Это повод залезть человеку под кожу и назвать это порядком. Я молча слушал. — Им мало иметь общего юриста, общие деньги и общие проекты, — продолжила она. — Им нужно, чтобы всё завязалось на крови, фамилии, наследниках, долге перед старшими и на этой бесконечной дряни под названием “ты же не опозоришь род”. Тогда тебя держат не только цифрами. Тогда тебя держат все сразу — родители, старики, родственники, будущее, дети, репутация. Ты уже не просто можешь уйти, хлопнув дверью. Тебя потом будут драть по кускам со всех сторон. Я покосился на неё. — То есть они не союз строят, а страховку от чужой воли. Она тут же ткнула в меня пальцем. — Да. Вот это уже ближе к правде. Им не нужна живость. Им нужна предсказуемость. Чтобы все стояли на своих местах, рожали кого надо, дружили с кем надо, молчали где надо. И чтобы никто потом не выкинул что-нибудь человеческое и неудобное. Я потёр затылок. — Господи, как же я ненавижу вот это всё. — Представь, как я это ненавижу, если я в этом выросла, — тихо сказала она. После этих слов она как-то вся сразу сдулась. Не сломалась, нет, но будто усталость, которой до этого не давали вылезти злость, хамство Хиро и сам факт, что нас только что пытались ночью запугать, наконец добралась до неё. Она подтянула одеяло повыше, поджала одну ногу под себя и заговорила уже тише. Не как наследница клана, не как человек, объясняющий устройство мира, а как Юки. Моя Юки. Сонная, растрёпанная, уставшая, задетая. — Знаешь... я ведь не вчера начала понимать, что всё это ненормально. Не в тот день, когда встретила тебя. И даже не тогда, когда меня начали толкать к Хиро. Я это ещё ребёнком чувствовала. Просто тогда не могла себе нормально объяснить, почему мне от всего этого так душно. Я молча повернулся к ней всем корпусом, давая понять, что слушаю и не перебью. — Мне с детства вбивали одно и то же, — сказала она. — Будь правильной. Будь спокойной. Будь удобной. Не шуми. Не спорь. Не позорь семью. Не смотри не туда. Не тянись не к тем. А потом, когда придёт время, рядом окажется “достойный” мужчина, и ты красиво встанешь в ту жизнь, которую для тебя уже придумали. Не потому что ты этого хочешь. А потому что так “правильно”. Она посмотрела куда-то в сторону окна, на полоску света от фонаря на полу. — Я в школе смотрела на других ребят. Они влюблялись, ссорились, мирились, ревновали, целовались за углом, писали друг другу глупости, сбегали после уроков, жили как идиоты, но по-настоящему. И у меня всё время в голове было одно: а мне почему нельзя? Почему я должна вести себя так, будто уже заранее кому-то обещана, хотя меня никто даже не спросил, хочу ли я вообще жить вот так? Я сжал зубы, но промолчал. — Мне было 14, — сказала Юки после короткой паузы, — когда мне впервые правда кто-то понравился. Его звали Такаши. Мы просто общались. Ничего великого, ничего драматичного. Он был из другого класса. Мы смеялись, болтали, иногда шли вместе после школы, и рядом с ним я впервые чувствовала себя не фамилией, не продолжением дома Мори, а обычной девчонкой. Он не пыжился, не строил из себя героя, не смотрел на меня как на награду. С ним было легко. Она слабо улыбнулась, и улыбка эта вышла очень живой и грустной сразу. — И... знаешь, ты мне чем-то напоминаешь Такаши... Я тут же скривился. — Вот давай не сравнивать меня со своими бывшими... Юки мгновенно фыркнула, отвесила мне щелбан и прошипела: — У меня с ним ничего не было, дурилка картонная. Я к тому, что мне нравится такой типаж. Без этой самодовольной шелухи, без пафоса, без всех этих дешёвых понтов, от которых многие девки, может, и текут, а меня от них только воротит. Я не выдержал и хмыкнул. — А я-то думал, это я циничный. — Нет, ты просто вредный местами, — сказала она. — А вот это всё меня правда бесит. Все эти “альфы”, “гуру”, “наставники мужественности”, “стань хищником за три дня”, “войди в комнату так, чтобы все потекли”, “пять фраз, после которых она уже твоя”. Меня уже от одних этих фраз хочется стошнить. Потому что Хиро как раз из такой породы. Ему с детства вливали в голову, что он почти подарок человечеству. Что ему достаточно красиво сесть, лениво улыбнуться, бросить пару снисходительных слов — и любая должна смотреть на него снизу вверх. А я смотрела и думала только одно: господи, какой же ты скучный. Я тихо рассмеялся. — Слушай, теперь я почти хочу его увидеть. Просто чтобы посмотреть на это ходячее пособие по самолюбованию. — Нет, не хочешь, — устало сказала Юки. — Потому что сначала это правда смешно. А потом становится мерзко. Особенно когда понимаешь, что за этой манерой стоит не просто павлин, а человек, который всерьёз считает, что ты ему положена. Она перевела дыхание, потом продолжила уже мягче: — А с Такаши всё умерло ещё до того, как успело начаться. Однажды я просто хотела его обнять. Подойти и обнять. А он прошёл мимо, будто мы вообще не знакомы. Даже не посмотрел. Я тогда не поняла, что случилось. Думала, может, сама что-то сделала не так. А потом до меня дошло. Его либо его родителей просто прижали мои. Потому что он был не из того круга. Самый обычный парень. И этого уже хватило. Она опустила голову мне на плечо. — А с тобой вообще двойной ужас по их меркам. Ты не только не из их среды. Ты ещё и не той крови по их старой, заплесневелой херне. Хотя мне на это было плевать и тогда, и сейчас, и дальше тоже будет плевать. Я провёл ладонью по её спине поверх одеяла. — Мне начинает казаться, что твои родственники — это музей худших человеческих идей, который зачем-то держат открытым до сих пор. — Это ещё мягко сказано, — пробормотала Юки, а потом затихла на пару секунд, будто решала, говорить дальше или нет. Сказала. Очень тихо: — И мне правда жаль, что я втянула в это тебя. Что тебе и так в армии досталось, а тут ещё мой отец, Хиро, их семьи, их грязь, их попытки всё решать за нас... Вот почему я никак не могу успокоиться. И, наверное, ещё долго буду перед тобой за это извиняться. Я повернулся к ней так, чтобы она была вынуждена поднять на меня глаза. — Послушай меня внимательно. Ты меня не втягивала. Я сам сюда влез. Сам. Ногами. И добровольно. Потому что это ты. Так что не надо сейчас делать вид, будто я бедный случайный прохожий, которого коварная наследница древнего клана затащила в свои элитные разборки. Юки едва заметно улыбнулась. — Коварная, значит? — Очень. Особенно когда делаешь такое лицо, будто сейчас или расплачешься, или снова начнёшь мной командовать. — Я вообще-то могу и то, и другое. — Вот именно поэтому я и насторожен. Она тихо хмыкнула, а я взял её за подбородок и мягко продолжил: — И ещё. Я, может, не до конца понимаю всю вашу клановую шизу изнутри, но главное уже понял. Их бесит не то, что ты просто сказала “нет”. Их бесит, что ты выбрала сама. Без их разрешения. Не того человека. Не тот путь. Не ту жизнь. Вот это они тебе и не могут простить. Юки медленно кивнула. — Да. Именно. Для них это уже не каприз и не подростковый бунт. Для них это сбой. Опасный. Потому что если один человек в семье вдруг выбирает сам, то потом и другие могут задуматься, что тоже имеют на это право. Я вздохнул и откинул голову назад. — Прекрасно. То есть мы их бесим не романом, а прецедентом. — Угу, — сказала она. — И тем, что этим прецедентом стала я. А рядом со мной оказался ты. Это для них уже почти идеальная формула ужаса. — Ну да, конечно. Как же без этого. Юки подняла голову и посмотрела на меня снизу вверх. Взгляд у неё был уже не злой, а уставший, живой и очень честный. — Вот теперь ты понимаешь, почему они так вцепились? Я подумал пару секунд и мрачно кивнул. — Понимаю. Не до конца, потому что нормальному человеку это всё равно кажется бредом больных на голову людей, но вектор я понял. Они хотят не тебя вернуть. Они хотят вернуть контроль. И сделать вид, что мир снова стоит там, где они его оставили. Юки устало улыбнулась. — Видишь? Всё-таки ты у меня умный. — Не перехваливай. Я только что мысленно назвал твою семью и Сайто клубом старых жадных психов. — И, к сожалению, не сильно ошибся. Я выдохнул и подвёл итог, глядя в темноту комнаты: — М-да. Вот теперь мы точно оказались между молотом и наковальней. Юки ничего не ответила сразу. Только ещё сильнее прижалась ко мне, будто этого ей сейчас и хотелось больше всего — не речи, не планов, не умных решений, а просто почувствовать, что я рядом, живой и никуда не делся.

***

Тем временем за океаном. Утро в доме Сайто было безупречным ровно до той секунды, пока Хиро не начал орать так, что даже прислуга в дальнем крыле, наверное, вздрогнула и притихла. За окнами стоял ясный день, сад был вылизан до последнего камушка, тени от сосен лежали на гравии так ровно, будто их лично раскладывали по линейке, чай в фарфоровом чайнике ещё не успел остыть, а в кабинете Хидео уже пахло не утренним спокойствием, а срывом сделки, униженной гордостью и семейным позором. Хиро метался по комнате, как зверь, которого сначала дразнили через решётку, а потом вдруг открыли клетку, но забыли объяснить, куда именно ему теперь бежать. Телефон он сжимал так, словно ещё немного — и пластик просто треснет в руке. Лицо у него было красное, глаза воспалённые, голос сорванный после ночного разговора, в котором Юки не просто послала его к чёрту, а размазала вместе с его самомнением и ещё сверху прошлась сапогом. На экране ноутбука, установленного на низком столе, сидел Кенджи. У него была глубокая ночь, лицо наполовину в тени, рубашка наспех наброшена, волосы чуть растрёпаны — человека явно подняли с постели звонком, который сам по себе уже означал беду. Но Кенджи был слишком давно в большой игре, чтобы позволить себе выглядеть растерянным дольше нескольких секунд. Он уже взял себя в руки, уже выпрямился, уже собрал голос в тот самый холодный, ровный тон, которым обычно разговаривают люди, привыкшие переживать кризисы не криком, а контролем. Проблема была лишь в том, что этой ночью контроля у него не осталось почти ни над чем. Хидео сидел напротив экрана в кресле из тёмного дерева, положив руку на подлокотник так спокойно, будто речь шла не о потенциальном крахе большой сделки, а о неудачном квартальном отчёте. На самом деле именно в этом его спокойствии и было самое плохое. Хиро орал, бесился, рвался с цепи. Кенджи объяснялся. А Хидео молчал и смотрел. И чем дольше он молчал, тем сильнее оба понимали, что это молчание потом обойдётся дороже любого скандала. Первым заговорил Хиро, потому что молчать он уже не мог физически. — Это что, блять, такое было?! — рявкнул он, развернувшись к экрану. — Ты мне объясни, Кенджи, какого хуя я узнаю, что моя невеста живёт с каким-то уёбком, не от тебя, не от отца, не от кого-то из старших, а от людей, которых я сам поставил за ней присматривать?! Ты вообще охуел там или как?! Кенджи чуть сузил глаза, но голос сохранил ровным. — Следи за языком, Хиро. Ты говоришь со мной. — А ты, значит, считаешь, что после этого я должен ещё и вежливо выражаться?! — Хиро зло хохотнул, и в этом смехе не было вообще ничего весёлого. — Эта шлюха живёт с каким-то варваром, спит с ним, жрёт с ним за одним столом, чёрт знает сколько уже ебётся с ним, а ты сидишь и рассказываешь мне про тон?! — Хиро, — негромко произнёс Хидео. Это было сказано без нажима, но сын всё-таки на секунду прикусил язык. Ровно на секунду. — Нет, отец, я не закончил, — тут же бросил он, и глаза у него опять вспыхнули. — Потому что меня сейчас интересует только одно: почему этот человек молчал? Почему он, блять, молчал, пока его дочь делала из нас идиотов?! Кенджи выдержал паузу, прежде чем ответить. — Потому что я занимался этим сам. И потому что рассчитывал решить всё без шума. Хиро откинул голову назад и зло выдохнул, будто услышал не ответ, а особенно издевательскую ложь. — Без шума? Без шума?! Да ты не вопрос решал без шума, ты просто прятал гниль под ковёр и надеялся, что никто не заметит запах! Хидео чуть повёл головой, переводя взгляд с сына на Кенджи. — Я бы всё же хотел услышать объяснение, — сказал он спокойно. — И желательно без истерики. Хотя бы с одной стороны. Хиро резко развернулся к отцу, но Хидео даже не посмотрел на него. Он смотрел только на экран. Кенджи медленно кивнул. — Я действительно пытался решить всё тихо. Потому что понимал, насколько это... деликатная ситуация. Я не хотел выносить проблему за пределы наших семей. Я не хотел, чтобы на неё смотрели лишние люди. Я не хотел, чтобы Хиро сгоряча наделал глупостей. И я не хотел, чтобы имя Мори или имя Сайто начали полоскать где-нибудь в чужих разговорах. — Поздно, — зло выплюнул Хиро. — Уже полощут. И знаешь, почему? Потому что ты молчал, как последний трус. Кенджи сжал губы, но всё ещё держался. — Я молчал не от трусости, а потому что не всё решается криком и бросанием стульев. — Не всё, — тут же перебил Хиро. — Но некоторые вещи, блять, точно не решаются тем, что ты сидишь на жопе ровно и делаешь вид, будто твоя дочь не кувыркается в койке с каким-то ублюдком! Вот тут Кенджи всё-таки дал трещину. Не внешне. В голосе. — Я сказал тебе не оскорблять мою дочь. — А как мне её, по-твоему, называть?! — рявкнул Хиро и ткнул пальцем в экран так, будто мог дотянуться до Кенджи. — Скажи мне, как?! Она была обещана мне! Мне! А теперь она шлёт меня нахуй по телефону и лежит рядом с этим... с этим мусором! Со свиньёй! С выблядком, которого я выпотрошу как воблу, когда доберусь до него! Хидео поднял глаза на сына. Медленно. Тяжело. — Хиро, — произнёс он. — Выбирай выражения. — Да какие ещё, к чёрту, выражения?! — сорвался тот уже и на отца. — Отец, ты вообще понимаешь, что она нас обоих выставила идиотами?! Хидео выдержал его взгляд так, что Хиро сам же первый отвёл глаза. Потом Хидео перевёл их обратно на экран. — Вот скажи мне, Кенджи, как другу. И абсолютно честно. Сколько Юки встречается с этим... молодым человеком? Кенджи не ответил сразу. Он будто на секунду постарел ещё сильнее, хотя и без того выглядел человеком, которого ночь застала на краю очень неприятной пропасти. Потом всё-таки сказал: — Почти два года. Я сам в шоке. Хиро замер. А потом из него вырвался такой вопль, что он, казалось, пронёсся не только по кабинету, а по всему дому. — ААААААААААААААААААААААААААААА! Он шарахнул кулаком по столу так, что чайник звякнул крышкой. — ДВА ГОДА?! ДВА, БЛЯТЬ, ГОДА?! Ты сейчас серьёзно это сказал?! Два года эта шлюха водила нас за нос, а ты, старый мудила, сидел и молчал?! — Хиро! — уже жёстче сказал Хидео. Но Хиро понесло так, что он слышал только себя. — Да я его на лоскуты порву! Я этому ублюдку кишки на шею намотаю! Он у меня, сука, будет ползать и молиться, чтобы я его просто добил! А она... она, значит, меня всё это время динамила, а сама уже— — Замолчи! — рявкнул Хидео так резко, что Хиро оборвало на полуслове. В кабинете стало тихо. Настолько, что даже тиканье часов на дальней стене вдруг сделалось слышно. Хидео поднялся с кресла. Не спеша. И именно эта неторопливость была страшнее крика. — Я дал тебе достаточно времени, чтобы ты выплеснул свою ярость, — сказал он, глядя на сына в упор. — Ещё раз откроешь рот про Юки в таком тоне, и я сам тебе его закрою. Ты понял меня? Хиро тяжело дышал, но на этот раз ответить не посмел. Хидео чуть повернул голову к экрану. — Продолжай, Кенджи. Кенджи кивнул, хотя по лицу было видно: ему сейчас, наверное, хотелось провалиться сквозь пол собственного кабинета. — Хидео, клянусь, я не знал, что они два года вместе. Моя дочь, как выяснилось, сначала полтора года ждала его из армии, а потом они уже начали встречаться открыто. И только тогда я смог узнать об этом. Так что не ты один был в неведении. Хидео чуть прищурился. — Полтора года ждала его из армии? — Да. — То есть это не случайная связь. Кенджи опустил взгляд на секунду и нехотя ответил: — Нет. Не случайная. Хиро зло усмехнулся, и на этот раз в его голосе появилась уже не просто ярость, а оскорблённое бешенство. — Прекрасно. Просто, сука, прекрасно. Значит, она не просто шлюха, которая прыгнула на первого встречного. Она, оказывается, верная влюблённая девочка. Какая трогательная история. Я бы, может, даже прослезился, если бы не хотел убить этого выродка голыми руками. — Ты хочешь слишком много для человека, который до сегодняшней ночи даже не знал, что происходит у него под носом, — сухо сказал Хидео. Хиро дёрнулся. — Что? — Ты слышал. Хидео подошёл к столу и упёрся кончиками пальцев в полированную поверхность. — Ты годами считал, что она просто капризничает. Что тебе незачем вникать. Что достаточно подождать, пока старшие всё уладят. Что невеста никуда не денется, потому что она уже записана на тебя на бумаге. Так вот, сын, бумага, как выясняется, не умеет удерживать человека рядом. Особенно если этот человек тебя не хочет. Эта фраза ударила по Хиро так, что он на секунду даже перестал дышать через рот. Кенджи воспользовался паузой: — Хидео, именно поэтому я и пытался решить всё тихо. Я хотел вернуть Юки домой, убрать этого молодого человека с дороги законными средствами и не допустить именно того, что сейчас происходит. — Законными средствами? — переспросил Хидео, и в его голосе впервые за всё утро появилось нечто похожее на холодное презрение. — Ты называешь законными средствами шантаж, слежку и попытку задавить мальчишку папкой с компроматом? Кенджи сжал челюсть. — Я использовал те рычаги, которые у меня были. — Потому что других у тебя уже не осталось, — спокойно заметил Хидео. Кенджи ничего не ответил. Вот теперь уже по-настоящему ничего. И этого молчания оказалось достаточно, чтобы Хидео окончательно сложил в голове картину. Он медленно выпрямился. — Хорошо. Тогда давай без красивых формулировок и дружеских иллюзий. Твоя дочь испорчена с точки зрения сделки. Мой сын, как выяснилось, всё это время жил в приятной сказке про послушную будущую жену. А ты молчал, потому что надеялся спасти ситуацию и себя заодно. Это правильный пересказ происходящего? Кенджи выдержал удар и ответил так же прямо: — Да. Если отбросить красивости — да. Хиро рвано выдохнул через нос и провёл рукой по волосам. — Нахера нам теперь вообще эта сделка? — процедил он. — На кой мне жена, которая уже побывала у другого под боком? Я не хочу такую жену. Я хочу, чтобы она, блять, на цепи сидела и помнила, как выглядел её выбор. — Хиро, — на этот раз голос Кенджи стал ледяным. — Ещё раз назовёшь мою дочь так, и я забуду, что ты сын Хидео. — А мне плевать! — рявкнул Хиро. — Она сама— — Хватит, — сказал Хидео так тихо, что стало совсем не по себе. Он перевёл взгляд на Кенджи. — Ты ведь сам понимаешь, в каком положении теперь находишься. Кенджи с трудом кивнул. — Да. — Тогда слушай внимательно. Условия меняются. Полностью. Все активы, которые должны были перейти в совместный контур в случае брака, переходят под полное управление клана Сайто. Не в партнёрство. Не в распределённый контроль. Полностью. Кенджи подался вперёд. — Хидео, ты не можешь— — Могу, — спокойно перебил тот. — И ты это знаешь. — Мы так не договаривались. — Мы и о том, что твоя дочь два года встречается с кем-то за спиной у всех, тоже не договаривались. Кенджи на секунду прикрыл глаза, а когда открыл, в них уже не было прежней сухой уверенности. Там была злость, страх и унижение человека, которого только что прижали к стене собственными же ошибками. — Хидео, ты обещал защиту. Ты знаешь, что без твоей поддержки Мори не выдержат. — Я знаю и другое, — ответил Хидео. — Я знаю, какими мутными делами занимался ты. Я знаю, какими мутными делами занималась Ами. Я знаю, сколько хвостов тянется за вашими схемами. И я знаю, что именно это и было настоящей причиной нашего соглашения. Не дружба. Не уважение. Не дети. Страх. Ваш страх перед тем днём, когда к вам придут не партнёры, а компетентные органы. Хиро, услышав это, даже на секунду отвлёкся от собственной ярости и посмотрел на Кенджи почти с интересом. Почти. Кенджи говорил теперь медленнее, осторожнее, будто каждый следующий звук стоил ему части достоинства. — Тогда хотя бы не оставляй нас совсем без средств. И не позволяй Хиро делать глупости. Что бы он ни говорил, что бы ни происходило, Юки всё ещё моя дочь. — Моя невеста, — зло выплюнул Хиро. — Пока ещё. — Нет, — ответил Хидео прежде, чем Кенджи успел открыть рот. — Пока ещё — проблема. Большая, шумная и очень дорогая проблема. Он повернулся к сыну. — И раз уж ты так жаждешь доказать, что способен не только рвать глотку по телефону, а делать что-то полезное, полетишь туда сам. Хиро сразу вскинул голову. — Я и так собирался. Первым же рейсом. Кенджи резко вмешался: — Тогда послушай хотя бы сейчас. Не шуми там. Я в этой стране связан по рукам и ногам. Любой твой скандал всё усложнит. Ты не понимаешь местных раскладов, и если полезешь напролом, можешь испортить всё окончательно. Хиро посмотрел на экран так, будто уже перестал воспринимать Кенджи как человека, с которым вообще нужно считаться. — Это теперь уже не твоё дело. Я сам разберусь. Связь оборвалась почти сразу после этих слов. На экране стало чёрно. Кенджи исчез. В кабинете Сайто повисла долгая тишина. Уже не та, что бывает перед бурей, а та, что остаётся после того, как буря прошла по комнате и только теперь все смотрят на последствия. Хиро всё ещё тяжело дышал. Ярость из него не ушла. Она просто сменила форму. Теперь это была не вспышка, а раскалённый железный прут внутри, который он сжимал зубами, чтобы не заорать снова. Хидео закрыл ноутбук, сел обратно в кресло и несколько секунд просто смотрел на сына. — После возвращения домой я займусь тобой, — сказал он наконец. Хиро мрачно усмехнулся. — Я не ребёнок, чтобы ты со мной так разговаривал. Хидео даже не моргнул. — Тогда не веди себя как ребёнок, который решил, что люди — игрушки, а женщина обязана хотеть его только потому, что её когда-то пообещали ему на словах. Хиро хотел что-то возразить, но отец уже продолжал: — Ты забываешься. Слишком давно. Ты привык, что тебе уступают, потому что ты мой сын. Что твоё хамство спишут на темперамент. Твою тупость — на молодость. Твою наглость — на кровь. И, знаешь, самое неприятное здесь даже не в тебе. Самое неприятное в том, что я слишком долго смотрел на это и думал: ничего, дозреет. Сам поймёт. Время вправит мозги. Не вправило. Хиро застыл, словно не ожидал услышать это в лоб. — Отец... — Нет, — сказал Хидео. — Сейчас ты не говоришь. Сейчас ты слушаешь. Потому что если ты хочешь быть мужчиной, а не надутым павлином в дорогом пиджаке, тебе пора усвоить вещь, которую ты почему-то до сих пор не понял. Женщина — не награда за хорошую фамилию. Не вещь. Не трофей. И если Юки не захотела тебя ещё до брака, значит, дело не только в Кенджи, который не удержал дочь. Дело ещё и в тебе. В тебе конкретно. Потому что, судя по всему, ты так и не стал человеком, рядом с которым она захотела бы быть сама. Хиро открыл рот, но ничего не сказал. Хидео встал и подошёл к нему почти вплотную. — Будь мужиком, чёрт бы тебя побрал, — сказал он низко, сдержанно, но так жёстко, что у Хиро на лице впервые за всё утро мелькнуло не бешенство, а настоящий шок. — Не истеричкой с раздутым эго. Не обиженным ребёнком. Не придурком, который орёт “моя-моя-моя”, потому что его отвергли. А мужиком. Иначе я сам оставлю тебя с голой задницей и выкину на улицу без денег, без охраны и без права прикрываться моей фамилией. И тогда посмотрим, сколько в тебе останется величия. Хиро застыл, потом медленно опустил голову. Это вышло у него неловко. С усилием. Но всё же вышло. — Простите, отец, — сказал он тише. — Я... перегнул. Хидео смотрел на него ещё долго. — Я надеюсь, ты понял, — сказал он наконец. — Потому что иначе проблемы будут не только у Мори. У нас они тоже будут. Один твой неправильный шаг в чужой стране, один скандал, одна драка, один труп — и вопросы начнут задавать уже нам. Партнёры, пресса, чиновники, враги, все. И тогда ты очень быстро узнаешь, как выглядит настоящий крах репутации, а не тот мелкий позор, который ты сегодня устроил сам себе по телефону. Хиро медленно поднял глаза. — Я всё равно полечу. — Полетишь, — согласился Хидео. — Но не как бешеный кобель, а как представитель семьи. И если ты ещё раз откроешь рот и назовёшь Юки шлюхой, сучкой или ещё чем-то в этом роде, я сам сделаю так, что ты это слово больше не произнесёшь. Ты меня понял? — Да, отец. — И запомни ещё одно. Вернуть женщину — это не значит притащить её за волосы домой. Если ты до сих пор мыслил именно так, значит, я действительно слишком поздно взялся за твоё воспитание. Хиро молчал. А Хидео отошёл к окну и посмотрел в идеально спокойный сад, где всё было по местам и только в его голове уже окончательно расползался другой пейзаж — не утренний, не мирный, а похожий на длинную шахматную партию, в которой сразу несколько фигур внезапно отказались ходить так, как им было велено. Он думал о Кенджи. О его дрожащем, но всё ещё упрямом голосе. О том, как глубоко Мори, похоже, увязли в своих грязных делах. О том, что союз, который ещё недавно казался удобным и выгодным, начал пахнуть не прибылью, а гнилью. И о том, что где-то далеко, за океаном, в маленькой съёмной квартире сейчас, возможно, сидят двое молодых идиотов, которые сами не до конца понимают, что уже успели задеть такую старую и такую больную конструкцию, что она теперь либо рухнет, либо начнёт убивать всех, кто оказался рядом. Утро поднималось над домом всё выше. А вместе с ним поднималось и чувство, что это уже не семейная неприятность.

***

8:06. Кто-то настойчиво дёргал меня за плечо, а потом прямо у самого уха прозвучал сонный, тёплый и до неприличия довольный голос: — Проснись и пой, гроза моей жопы. Я уткнулся лицом в подушку и глухо проворчал: — Нихера себе. Сначала “Мыслитель”, затем “Дзен-монах”, а теперь “гроза моей жопы”. Какая ещё кличка мне перепадёт от тебя, любимая? В ответ раздалось короткое фырканье. Я всё-таки приоткрыл один глаз и увидел Юки. После душа, в моей футболке, босая, с ещё влажными волосами и тем самым видом, который бывает у человека, пережившего слишком бурную ночь и при этом почему-то оставшегося ужасно довольным жизнью. На шее у неё ещё виднелись следы вчерашнего безумия, на лице — наглое утреннее спокойствие, а в глазах сидел тот блеск, который прямо говорил: да, я всё помню и да, тебе это ещё припомню. Она стояла рядом с кроватью, скрестив руки на груди, и смотрела на меня сверху вниз с ленивой ухмылкой. — Следующая кличка будет зависеть от того, насколько быстро ты встанешь, — сказала она. — Потому что у меня, между прочим, до сих пор всё болит. Я перевернулся на спину и хмыкнул. — У тебя, значит, болит. — Да, у меня, значит, болит, — передразнила она. — Ты ночью настолько вошёл во вкус, что превратил мою задницу в испытательный полигон. Я вообще не знала, что ты можешь быть таким... увлечённым. И, кстати, ты, оказывается, очень плодовитый. Четыре раза — это уже не романтика, это почти производственный рекорд. Я прикрыл глаза ладонью и простонал: — У меня, между прочим, тоже есть претензии к этой ночи. У меня до сих пор всё болит. Особенно после того, как ты сжимала меня так, будто решила проверить, выдержу я или нет. Юки тут же вздёрнула подбородок. — Не переводи стрелки. Я сейчас вообще-то официально жалуюсь. — А я официально отвечаю, — сказал я, приподнимаясь на локтях. — Не моя идея была, чтобы ты... познала новый опыт именно этой ночью. И не я, а ты ходила с этой своей штукой почти весь день с таким лицом, будто готовишь какое-то тайное преступление. И, если уж совсем честно, не я стонал на всю квартиру и умолял не просто не останавливаться, но ещё и умолял шлёпать по заднице, потому что это ты делала! Юки вспыхнула моментально, схватила подушку и запустила мне её прямо в лицо. — Заткнись, извращенец! Я просто... слышала, что многие парни хотят заняться этим, вот и решила не отставать! Я убрал подушку и посмотрел на неё с самым невинным лицом, на какое был способен. — Очень благородно с твоей стороны. Настоящий исследовательский дух. — Ещё слово, — прошипела она, — и я твой член откушу. Я расплылся в ухмылке. — Ночью ты мне уже угрожала его откусить... хи-хи-хи. Юки вспыхнула ещё сильнее. — ДУРАК! Вторая подушка полетела уже с куда большим чувством, а следом за ней и сама Юки, размахивая кулаками с таким возмущением, будто это не она ночью командовала половиной происходящего. Я со смехом перехватил её за запястья, притянул к себе, и она ещё пару секунд возмущённо пыхтела у меня над лицом, а потом, кажется, сама поняла, насколько всё это выглядит со стороны, и только раздражённо дёрнула плечом. — Отпусти. — А то что? — А то я придумаю тебе ещё более позорную кличку. — Уже страшно. Я всё-таки отпустил её, сел на кровати и потёр лицо ладонями, стряхивая остатки сна. — Ладно. Хватит. Надеюсь, ты не забыла, что сегодня ты дома сидишь. Юки сразу жалобно простонала, уткнувшись лбом мне в плечо. — Мне будет скучно. — Ничего, — сказал я, поднимаясь. — Потом приеду, и вечером тебе будет уже не до скуки. Она тут же подняла голову, облизнулась и почти мурлыкнула: — С нетерпением этого буду ждать. — А я, — сказал я, нащупывая ногами тапки, — помимо своей философии, буду с Леоном решать, как встречать нашего будущего гостя. Юки мгновенно стала серьёзнее. Не до конца, но достаточно, чтобы я понял: сейчас речь уже не про подколы. — С Хиро тебе правда стоит быть осторожнее, — сказала она. — Если вдруг дойдёт до драки, не думай, что он только орёт и строит из себя павлина. По слухам, он занимается боевыми искусствами и делает это давно. Я фыркнул. — Ну, если что, я тоже не картонный. Постою за себя. Она посмотрела на меня внимательнее. — Я знаю. Но всё равно. Не недооценивай его только потому, что он мерзкий. Я пожал плечами. — Хоть тот месяц с наёмниками и был напряжённым, но кое-чему они меня там всё-таки научили. В том числе и тому, как постоять за себя. Так что, думаю, если судьба сведёт меня с этим типом ближе, чем мне хотелось бы, я не совсем пропаду. Потом я усмехнулся. — Забавно, если верить твоим словам и тому, что я слышал ночью по телефону, Хиро — надутый павлин. Но, оказывается, он ещё и боевой павлин. Прям сюр какой-то. Юки не выдержала и всё-таки тихо хихикнула. — Да, звучит ужасно глупо. — Зато очень в его духе. Она тут же хлопнула меня ладонью по плечу. — Ладно, хватит валяться. Тебе на учёбу скоро. Мойся и шуруй есть. У нас там со вчера ещё много чего осталось, если ты не забыл, что у тебя был день рождения и мы готовили так, будто ждали в гости полроты. Я уже направился к двери, когда она вдруг добавила с самым невинным видом: — И да. Сегодня вечером — никаких похождений как вчера. Я обернулся. — Ого. А это уже официальное постановление? — Да, — сказала Юки, важно кивнув. — И я, между прочим, внесу это в календарь. — В какой ещё календарь? Она посмотрела на меня так, будто я спросил что-то совсем очевидное. — В наш календарь сексуальной активности. Который, если ты не забыл, веду я. Там уже есть безопасные дни, опасные дни, дни, когда ты можешь не изображать монаха и не дёргаться, и дни, когда я тебя к себе вообще не подпускаю. Теперь будут ещё и... специальные дни. Я уставился на неё. — Ну и кто из нас после этого извращенец? Юки подошла ближе и с наслаждением шлёпнула меня по заднице. — Иди, пока я добрая. Я коротко рассмеялся, окончательно встал и, всё ещё качая головой, пошёл в душ, уже заранее понимая, что день будет длинным, нервным и, скорее всего, совсем не таким спокойным, как нам бы обоим хотелось.

***

8:41. После душа стало чуть легче. Не то чтобы мир резко сделался добрее, а тело перестало напоминать о вчерашнем дне и сегодняшней ночи, просто горячая вода смыла с меня остатки сна, дурной тяжести в голове и этого липкого ощущения, будто всё случившееся за последние сутки было слишком плотным даже для одного человека. Потом был завтрак. Потом ещё какое-то время мы просто сидели рядом, лениво болтали, листали ленту, тыкались в новости, мемы, чужую глупость и чужую жизнь, которая на фоне нашей вдруг казалась почти неправдоподобно спокойной. Юки сидела на диване, поджав ноги, в моей футболке, с кружкой в руках, и временами морщилась, когда меняла позу, а я каждый раз делал вид, что ничего не замечаю, чтобы не нарываться на очередной подушечный удар или грозное “не смей ржать”. Когда уже пора было собираться, я застёгивал рубашку и искал взглядом ремень, а Юки стояла в проёме между комнатой и коридором и смотрела на меня так пристально, будто я не собирался на учёбу, а уходил на войну. Я покосился на неё и хмыкнул: — Чего пялишься? Она чуть склонила голову набок и ответила с самым невинным видом, на какой только была способна: — Да так... Неужели нельзя смотреть на своего реального будущего мужа? Я усмехнулся, поднял бровь и застегнул последнюю пуговицу. — Можно и нужно, с другой стороны. Хреново только, что прямо сейчас наш брак никто не одобрит. И нет, не в твоих родителях дело или клане Сайто, потому что мы уже размусолили эту тему капитально, а потому что законы порой откровенно дебильные. Что у меня, что у тебя. Хотя, может, это и правильно — заключать брак только с наступлением совершеннолетия, а не как раньше: жениться или выйти замуж в одном возрасте, рожать в другом, а выбирать президента вообще в третьем. Правда, в разных странах оно разное, и от этого вся картина ещё более дурацкая. Юки фыркнула и сделала несколько шагов ко мне, всё ещё держа кружку в ладонях. — Меня вообще всегда бесило это лицемерие, если честно. Типа в одном месте тебе уже можно принимать какие-то серьёзные решения, в другом — ещё нельзя, в третьем — уже можно наломать дров на всю жизнь, а в четвёртом тебе всё ещё говорят “нет-нет, ты ребёнок, подожди”. И ведь взрослые сами же потом делают удивлённые лица, почему молодёжь ржёт над их правилами. Я коротко хмыкнул. — Ну да. В духе: “Ты ещё маленькая, чтобы решать, за кого выходить замуж, но уже достаточно взрослая, чтобы мы решили это за тебя”. Юки закатила глаза. — Вот именно. Это вообще моя любимая рубрика в их мире. Когда тебе нельзя что-то решать самой, но за тебя это уже кто-то решил и ещё ждёт, что ты будешь благодарна. Просто прелесть. Я подошёл ближе, взял её кружку и поставил на тумбу у стены, чтобы она не мешала. — А у нас, — сказал я, — тоже весело. Формально ты уже вроде не совсем ребёнок, а по факту половина серьёзных вещей всё равно смотрит на тебя с лицом “приходите позже”. Как будто мозги, чувства и способность любить у человека по календарю включаются строго в одну конкретную дату. Юки тихо усмехнулась. — Ага. Щёлк — и всё. Вчера ты ещё несовершеннолетняя дурочка, а сегодня уже внезапно можно доверить тебе жизнь, брак, документы, наследство и, наверное, ключи от мира. — Это, кстати, было бы удобно, — сказал я. — Представляешь? Просыпаешься утром, а тебе на тумбочке записка: “Поздравляем, теперь вы официально взрослый человек. Вот вам мозги, вот вам права, вот вам терпение, а вот вам бонусом умение не вляпываться в идиотские истории”. Юки улыбнулась шире. — Тогда нам бы с тобой явно выдали брак без очереди и с пометкой “эти двое и так уже давно всё решили”. — Не спорю, — сказал я. — Но если серьёзно, меня в этом всём раздражает даже не сам возрастной порог. А то, как много в мире вещей, которые делаются не потому, что так честнее или разумнее, а потому что “так положено”. И всё. Без объяснений. Без логики. Просто кто-то однажды решил, остальные повторяют, а потом ещё строят из себя мудрых. Юки чуть пожала плечами. — Потому что так удобнее управлять людьми. Когда правила странные, запутанные и местами откровенно тупые, всегда можно вытащить нужное именно тогда, когда это выгодно. Сегодня ты взрослый, завтра недостаточно взрослый, послезавтра опять взрослый, но уже только в нужной им части. Красота же. Я посмотрел на неё и невольно усмехнулся. — Знаешь, за что я тебя люблю? Ты можешь звучать мило, а через секунду выдать такую формулировку, что любому чиновнику стало бы стыдно. Она подошла ко мне вплотную, ткнула пальцем в грудь и сказала: — Я просто не люблю, когда из людей делают идиотов. Особенно из нас. — Из нас, — повторил я. — Красивое слово. Юки смягчилась сразу. В глазах мелькнуло то самое тепло, которое у неё всегда появлялось внезапно, будто между ехидством и нежностью у неё в голове не было никакой стены. — Ну а как иначе? — тихо сказала она. — Мы же уже давно “мы”. Даже если весь остальной мир делает вид, что ещё нет. Я ничего не ответил. Только улыбнулся, и этого, кажется, хватило. Потом всё-таки пришлось идти в коридор. Я присел на тумбу, натянул ботинки, потянулся за шнурками, потом за паркой. Юки стояла рядом, прислонившись плечом к стене, и наблюдала за мной с этим своим непонятным выражением, в котором всегда было сразу слишком многое — и насмешка, и нежность, и какая-то совсем домашняя привязанность, от которой у меня внутри становилось одновременно спокойно и тревожно. Я накинул парку, застегнул молнию, выпрямился и наклонился к ней, чтобы быстро чмокнуть на прощание. Но Юки, как обычно, не ограничилась. Она поймала меня за воротник, притянула обратно и поцеловала взасос, жадно, глубоко, так, будто ей мало было и ночи, и утра, и всех наших разговоров. Её язык скользнул мне в рот так уверенно, будто он там всегда и должен был быть, и я, разумеется, тут же сдал все свои благие намерения не распаляться перед выходом из дома. Ладони сами легли ей на талию, потом ниже, потом снова вверх, и на секунду я вообще забыл, что уже обут, одет и, между прочим, опаздываю в обычную дневную жизнь, которая почему-то упорно пыталась идти по расписанию. Прошла, наверное, целая минута, прежде чем мы всё-таки оторвались друг от друга, потому что кислород, как ни крути, тоже вещь важная. Юки выдохнула мне в губы, лоб её почти коснулся моего, и она с кривой, довольной улыбкой сказала: — Если отбросить все мои претензии насчёт ночи... мне понравилось. И сильно. Я усмехнулся, всё ещё держа её за талию. — Мне тоже. Очень. Она сощурилась. — Даже несмотря на то, что я с утра ворчала? — Особенно из-за этого, — сказал я. — Ты с ворчанием вообще какая-то слишком обаятельная. — Подлиза. — Наглая женщина. — Твоя наглая женщина. — Вот это уже ближе к истине. Она тихо фыркнула, но видно было, что ответ ей понравился. Я всё-таки заставил себя отпустить её и сказал уже серьёзнее: — Так. Если кто-то будет ломиться — ты знаешь, что делать. Юки сразу состроила лицо человека, который готов умереть от скуки прямо на месте. — Да-да, знаю. Не открывать, не геройствовать, не спорить через дверь, при любой мутной фигне звонить куда надо, а ещё, вероятно, не устраивать революцию в одиночку. Всё, я усвоила. Иди уже, не заставляй свою даму ждать. — Ты сейчас так говоришь, будто я ухожу не на пары, а в поход длиной в полгода. — После сегодняшней ночи и этого утра мне вообще всё кажется подозрительно длинным, — пробормотала она, потом подняла на меня глаза и уже мягче добавила: — Просто вернись нормально. Вот и всё. Я кивнул. Потом развернулся, открыл дверь и вышел в подъезд. За спиной щёлкнул замок. Я пошёл вниз по лестнице, чувствуя ещё на себе тепло её губ, вкус её дыхания и это странное, почти физическое натяжение между нами, которое тянулось следом даже через закрытую дверь. Внизу пахло старым бетоном, чьим-то табаком и утром обычного дома, где никто, кроме нас двоих, не знал, что за одной из дверей сейчас сидит девушка, которую два клана готовы делить как территорию, а за её спиной уже выстраивается такая дрянь, что даже вчерашний разговор с Кенджи начинал казаться только прологом.

***

Я сидел на паре по истории философии и старательно делал вид, что меня сейчас больше всего на свете волнует не моя девушка, запертая дома от греха подальше, не ночной звонок одного разъярённого павлина из-за океана и не вчерашний день, который по насыщенности мог бы спокойно заменить целую неделю, а то, что там у Ницше с его любимой привычкой смотреть на человека как на существо, которое всё время должно себя перерастать, иначе сгниёт в собственном уюте. Препод ходил вдоль доски, что-то говорил про историю как кладбище иллюзий, про вечное столкновение воли, страха и чужих красивых сказок о порядке, а я сидел, строчил конспект и думал, что Ницше, если бы познакомился с Кенджи, Хиро и всей этой клановой братией, наверное, только хмыкнул бы и сказал: ну да, вот ещё одни люди, которые очень любят власть и очень не любят, когда живая жизнь портит им схему. Телефон на беззвучном коротко дёрнулся о столешницу. Потом ещё раз. Потом ещё. Я покосился вниз. Кай создал чат. Я сразу фыркнул. Ну конечно. Если где-то начинает пахнуть хаосом, Кай не просто рядом — он уже успел притащить стул, попкорн и придумать название. Я открыл. Название было в его духе: «Штаб по разгребанию романтического пиздеца» Я едва не хрюкнул в аудитории. Сообщения уже посыпались. Юки: Что это? Леон: Вот буквально мой вопрос. Кай, ты опять проснулся и решил стать организатором чужих бед? Юки: Чёртов случной пёс, зачем ты меня сюда добавил? Кай: С добрым утром, солнышко международного скандала :) Юки: Ещё раз так меня назовёшь, я тебя кастрирую через экран. Леон: Я пока просто сижу и наслаждаюсь тем, как быстро чат вышел на нужный уровень. Кай, конечно, не выдержал и выдал своё торжественное объяснение: Чтобы сразу пресечь ваше нытьё — чат создан с благородной целью. У нас уже месяц вокруг этих двух ходит сериал с элементами триллера, драмы и кланового маразма, так что пусть все будут в одном месте и сразу в курсе. А то вы, долбоёбы, по отдельности умудряетесь плодить ещё больше путаницы. Я быстро вбил ответ: Вообще-то разумно. Но если что, я на паре. Кай: Я тоже на паре. Это не мешает мне быть мозгом операции. Леон: Я тоже на паре. И Кай, если ты ещё раз назовёшь себя мозгом операции, я начну переживать за операцию. Юки: :’( А я дома. Под домашним арестом у своего парня-тирана. Я усмехнулся и сразу написал: Если что, я уже всё сказал твоей старосте. Пауза была ровно на секунду. Потом прилетело: ЧТО ТЫ ЕЙ СКАЗАЛ, КОСТЛЯВЫЙ ДИКТАТОР? Я даже ручку отложил. Я: Сказал, что тебя преследует бывший с не очень добрыми намерениями и тебе лучше пару дней отсидеться. Она сказала, что что-нибудь придумает. Так что расслабься. Юки: Ты кретин. Я: Зато частично, но правду сказал. Юки: Ты даже не тиран. Ты клоп с манией величия. Я: А ты мелкая гаргулья с замашками полевой командирши. Юки: Ты деспот. Я: А ты домашний террорист. Юки: Ты угнетатель женщин. Я: А ты профсоюз из одной очень шумной женщины. Юки: Ты душнила. Я: Ты язва с ангельским лицом. Юки: Ты моральный оккупант. Я: Ты капризное стихийное бедствие. Юки: Вечером я тебя изнасилую за всё это. Я аж прикусил губу, чтобы не заржать вслух. Я: Хм. То есть всё-таки вечером всё будет. Я правильно понимаю, ты просто решила, что хочешь пожестче? Ответ прилетел мгновенно. Юки: Необязательно было говорить об этом здесь, скотина! Я: Необязательно было писать про изнасилование здесь, развратная ты женщина. Леон: Извращенцы... Кай: Оба на доску позора. Немедленно. Юки: Заткнитесь, вы оба меня бесите. Кай: Нет, тебя бесит только один, а нас ты просто ценишь недостаточно. Юки: Мартовский хорёк, не льсти себе. Кай: Я не хорёк. Я харизматичный мужчина с богатой внутренней жизнью. Юки: Ты ходячий венерический риск. Тут уже даже Леон не сдержался. Леон: Вот это было сильно. Я снова уткнулся в тетрадь, на автомате записал что-то про “критику прогресса”, потом телефон опять дёрнулся. Леон: Ладно, к сути. Почему Юки дома? Мы же вчера вроде всё разрулили. Я, если честно, после твоего дня рождения уже думал, что можно наконец выдохнуть. Я посмотрел на сообщение и скривился. Я: Я тоже так думал... Но хер там. Кай: Погоди. ЕЩЁ кто-то есть? Леон: Только не говори, что у этого цирка новый участник. Я: Есть. И, судя по всему, очень обиженный. Хиро Сайто. Сначала была пауза. Потом: Кай: Кто такой? Леон: Первый раз слышу. Юки: И я бы с радостью прожила так и дальше. Я выдохнул и начал печатать уже обстоятельнее. Я: Так. Помните ту встречу в ресторане месяц назад, где родители Юки что-то жёстко втирали ей на своём языке, а мы тогда сидели как три декоративных идиота и нихера не понимали? Кай: Да. Я ещё тогда подумал, что атмосфера там была как на похоронах будущего. Леон: Помню, конечно. Я: Так вот. Юки потом объяснила мне, что речь там шла не просто про “не ту кровь”, “ты недостоин” и прочую древнюю шизу. Речь шла про сделку между кланом Мори, наследницей которого является Юки, и кланом Сайто. А Хиро — тот, за кого Юки должны были потом выдать замуж. Юки: Он не мой жених. И никогда им не был. Это важное уточнение. Я: Да, не твой. Формально навязанный кандидат. Так лучше? Юки: Чуть менее мерзко. Пиши дальше. Кай: Подождите. То есть этот красавец только сейчас всплыл? Я: Похоже на то. Мы с Юки думаем, что её батя пытался решить всё втихаря и своими силами, не вынося это на уровень Сайто. Но, видимо, за нами следили не только люди из её клана. Юки: Да. Похоже, кто-то ещё пас ситуацию и слил всё туда. Леон: А что было ночью? Вот тут я уже коротко, без лишнего смакования, расписал, как пришло сообщение, как потом позвонил Хиро, как он сорвался, как Юки в итоге послала его так, что я даже слегка влюбился заново, и как стало понятно, что этот персонаж теперь, скорее всего, полезет к нам уже не через стариков, а сам. Когда я дописал, чат на пару секунд затих. Потом Кай выдал: М-да. Вот это поворот. Я-то думал, той встречи в ресторане с предками Юки и моего визита к ректору, чтобы они не давили на нас через универ, было достаточно... Леон: Держи карман шире. Вчерашний день был настолько бурным и насыщенным, что твоя встреча с ректором и деканом теперь смотрится лёгкой прогулкой. Кай: А... да, я помню. Одна ваша поездка в отделение чего стоит. Не думал, что твой батя настолько... влиятельный. Леон: Сам не думал. Но сейчас не об этом. Что делать будем? Я: Так. Как у всех пары закончатся — встречаемся возле входа в кампус. Надо понять, с кем нам всем бодаться придётся. Кай: Вот это уже разговор. А то мне не нравится, когда какой-то залётный аристократ решает, что может ворваться в наш сериал без кастинга. Леон: Поддерживаю. После пар — у входа. Юки: А я, значит, сижу дома, как декоративный кактус? Я: Да. Юки: Тиран. Я: Надзиратель. Юки: Свинья в пальто. Я: Бешеная белка. Юки: Казарменный сатрап. Я: Маленькая кусачая ведьма. Кай: Обожаю вас. Вы как семейная пара, только уже без “как”. Леон: Зато живо. Юки: Я вам всем припомню. Особенно тебе, чёртов кобель. Кай: Я смотрю, это уже мой официальный титул. Юки: Нет. Ещё есть “помойный ловелас”, “ходячий тест на венеролога” и “сахарный павлин”. Кай: Сахарный павлин мне даже нравится. Леон: Конечно нравится. В нём есть самолюбование и блеск. Всё твоё. Я: Короче. Не расползаемся. Если что-то всплывает раньше — сразу сюда. Юки, дверь никому не открываешь. Вообще никому. Юки: Да знаю я, знаю. Не открывать, не высовываться, не устраивать резню в одиночку. Ты мне это уже раз десять написал, великий пастух моей судьбы. Я: И напишу в одиннадцатый, если надо. Юки: Заботливая душнила. Я: Зато живая будешь. Леон: На этой ноте я предлагаю всем хотя бы делать вид, что мы ещё студенты и вообще-то сидим на парах. Кай: Поздно. Я уже морально на военном совете. Юки: Ладно. Идите, герои. А я буду дома страдать, скучать и думать, как именно вечером надругаться над одним философом. Кай: Извращенка... Леон: Всё. Я выхожу из чата до перемены. Иначе начну ржать на всю аудиторию. Я: Слабак. Леон: Зато с Кармелой, а не с вашей психиатрией. Кай: Удар ниже пояса. Юки: Передавай Кармеле, что у неё самый вменяемый мужчина в этой компании. Леон: Передам. Она не поверит. Я убрал телефон, потому что препод как раз решил устроить внезапный блиц-опрос и пошёл по рядам с лицом человека, который сейчас будет ловить жертву на том, читал ли тот хотя бы предисловие. Пара продолжилась, но мысли уже разбежались кто куда. Где-то там сидела дома Юки и пыталась не сойти с ума от скуки и тревоги. Где-то на другом конце этой истории уже ворочался Хиро, которого я пока не видел, но который уже заочно вызывал у меня стойкое желание однажды впечатать его рожей во что-нибудь твёрдое. А мне предстояло дождаться конца пар, выйти к кампусу и понять вместе с Леоном и Каем, что это вообще за новый уровень дурдома к нам катится. Телефон снова завибрировал, но уже не в чате. Личное сообщение от Юки. Я открыл. Юки: Ты там сильно не умничай на парах, ладно? А то ещё забудешь, что у тебя дома сидит красавица под арестом. Я невольно улыбнулся. Я: Не забуду. Ты слишком шумная для того, чтобы о тебе забыть. Ответ прилетел почти сразу. Юки: Серьёзно. Я волнуюсь. Я посмотрел на экран чуть дольше. Я: Знаю. Я тоже. Но всё будет нормально. Сначала пары, после них встреча, а потом вернусь. Печатает. Пропало. Снова печатает. Юки: Ладно. Я жду. И ты там... осторожнее, ладно? Дурак. Я усмехнулся, заблокировал телефон и вернулся к конспекту, где у меня на полях уже само собой нарисовалась короткая, очень нефилософская мысль: — История — это, конечно, красиво. Но иногда хочется просто дожить до вечера и никого не убить.

***

Тем временем где-то в городе. Такси мягко качнулось на выбоине, выровнялось и снова поползло вперёд в плотном городском потоке, где все куда-то спешили, все раздражали друг друга и при этом делали вид, будто именно их спешка единственная на свете имеет смысл. На заднем сиденье, чуть подавшись вперёд, сидел Хиро Сайто. Пальцы его лежали на тёмной папке так, будто он касался не бумаги, а чьего-то горла, до которого пока не дотянулся. За окном тянулись мокрые фасады, перекрёстки, вывески, чужая жизнь, равнодушная к его фамилии, к его злости и к тому, что в голове у него уже который час подряд снова и снова прокручивался один и тот же разговор. Часом ранее он без стука влетел в кабинет в офисе Кенджи. Дверь с глухим ударом распахнулась, и Хиро, ещё не остывший после перелёта, недосыпа и ночной ярости, сразу выпалил: — Где Юки? Кенджи даже не поднялся. Он сидел за столом, просматривая какие-то бумаги, и только медленно отложил ручку, посмотрел на вошедшего так, будто в комнату не человек ввалился, а особенно шумная и особенно наглая проблема, и сказал тихо, но так, что у любого другого от этого тона колени бы стали осторожнее: — Не врывайся ко мне без стука. Ещё раз так сделаешь — нахуй вылетишь отсюда, и мне будет плевать, что ты сын моего старого друга. Хиро даже не моргнул. — Мне сейчас не до церемоний. Где она? — Сядь, — сказал Кенджи. — Я спросил, где— — Сядь. Хиро только дёрнул плечом и зло усмехнулся. — Ты, кажется, не понял, я не— Кулак Кенджи с грохотом ударил по столу. — Сядь, я сказал, пока я тебя из окна не выкинул. Вот тогда Хиро всё-таки осёкся. Не от страха, нет, он бы потом ещё долго злился на себя за саму мысль, что мог испугаться. Скорее от неожиданности. Он привык к Кенджи холодному, вежливому, гладкому, будто отполированному изнутри чужими кабинетами, деньгами и привычкой говорить неприятные вещи так, чтобы они звучали почти как забота. А тут перед ним на секунду мелькнул совсем другой человек — тот, у которого терпение ещё не кончилось, но уже треснуло. Хиро цокнул языком, с демонстративной неохотой отодвинул стул и сел. Кенджи постоял ещё секунду, словно проверял, не вскочит ли этот юный павлин снова, потом молча отошёл к высокому шкафу, открыл дверцу, достал оттуда тёмную папку и вернулся к столу. Положил её перед Хиро. — Я поделюсь с тобой информацией, — сказал он. — Но только если ты наконец перестанешь метаться, как подожжённый идиот, и начнёшь думать. Потому что сейчас мне не нужен ещё один человек с горящими глазами. Мне нужен человек, который хотя бы на несколько минут способен держать себя в руках. Хиро посмотрел на папку, потом на Кенджи и скривился. — А теперь объясни мне вот что. Какого хуя ты с самого начала не порвал на части этого ублюдка? Почему ты просто не решил вопрос сразу? Если ты узнал, что твоя дочь живёт с ним, почему не забрал её? Почему его до сих пор никто не закопал в какой-нибудь лесополосе? Вот тут Кенджи уже не ударил по столу, но лицо у него стало таким, что лучше бы, наверное, ударил. — Потому что мы не у себя дома, тупица, — сказал он резко. — Потому что это не наша земля, не наши люди, не наши законы и не тот мир, где можно щёлкнуть пальцами и заставить всё исчезнуть. Думаешь, у меня не было этого желания? Было. Ещё какое. Но в отличие от тебя я умею думать на два шага дальше своей обиды. Он наклонился вперёд, и голос у него стал тише, но злее. — Я хочу расширяться в этой стране. Я слишком долго шёл к тому, чтобы нас здесь перестали воспринимать как чужую диковинку с хорошими деньгами и подозрительно древними привычками. И мне совсем не нужно, чтобы про клан Мори и вообще про наш народ тут писали в газетах как про нацистов и дикарей, которые застряли в каменном веке и до сих пор считают женщин семейной собственностью. Местные и без того смотрят на нас так, будто мы пришли из прошлого века с золотыми портфелями и гнилыми представлениями о жизни. Причём ладно бы говорили это их чиновники или газетчики. Так нет. Это у них даже обычные варвары на улице себе позволяют — рассуждать, какие они цивилизованные, а какие мы, мол, отсталые. Так что нет, Хиро. Я не собирался устраивать здесь похищение с избиением и трупом в кустах только потому, что тебе хочется быстрого и тупого решения. На этих словах Хиро вдруг будто физически вспомнил собственный ночной разговор. Своё «свинья со свинячьей кровью», которое он бросил в трубку с такой яростью, будто этим хотел не оскорбить, а вернуть себе почву под ногами. И впервые за всё это время ему стало немного тесно в собственной злости. Кенджи это заметил. — Вот именно, — сказал он сухо. — Держи такие выражения при себе. Мне уже хватило того, что месяц назад моя жена наговорила в ресторане при встрече с этим сопляком и его дружками. Я до сих пор вспоминаю то представление с раздражением. Так что хватит. Слова словами, а реальность устроена иначе. Он раскрыл папку и вытащил несколько листов. — Смотри. Хиро взял распечатки. На одних были городские камеры, на других — фотографии, снятые, видимо, кем-то издалека. На них Юки и этот парень то шли рядом, то сворачивали в переулок, то выходили из корпуса, то пропадали в толпе. Кенджи повёл пальцем по снимкам не как следователь и не как человек из спецслужб, а как усталый отец, которого бесит каждая деталь этой истории. — Видишь? Они постоянно меняют дорогу. Не так, чтобы кто угодно это заметил, но меняют. Сегодня идут через одну улицу, завтра через другую, потом делают крюк, потом вдруг исчезают на полчаса из поля зрения, потом появляются совсем не там, где должны были бы. Мои люди несколько раз пытались понять, где именно они осели, и каждый раз натыкались либо на пустоту, либо на его взгляд. На очень неприятный взгляд. Такой, после которого начинаешь думать, что паренёк не так прост, как кажется. И, возможно, именно он научил мою дочь не ходить по прямой и не жить по расписанию. Хиро криво усмехнулся, но без прежней самоуверенности. — Два года... — выдохнул он, глядя в листы. — Меня до сих пор от этого трясёт. Видимо, не зря я решил нанять здесь людей, чтобы проверили, как там Юки поживает. Потому что ты мне лгал, Кенджи. Кенджи сразу вскинул голову. — Ещё раз тебе повторяю, ослиная ты башка: я не знал, что всё зашло так далеко. Я знал, что она упрямая. Знал, что никого к себе не подпускает. Знал, что, когда ей кто-то не нравится, она может и отшить, и, если надо, врезать. Она и мне, и Ами про это рассказывала. То одного поставит на место, то другому по яйцам заедет, если тот решит, что слишком смелый. Нас с Ами это устраивало. Мы думали, значит, голова на месте. Значит, границы держит. Значит, взрослеет в нужную сторону. Мы реально не знали, что за нашей спиной она почти два года крутит роман. И если тебе кажется, что ты один здесь оказался идиотом, то нет. Меня это тоже ударило. Хиро опустил взгляд на фотографии. Юки на них была другой, чем он привык её помнить. Не той, с кем его аккуратно знакомили за столом под взглядами старших. Не той, что сидела ровно, говорила вежливо и смотрела сквозь него, будто уже тогда знала, что ничем хорошим этот сценарий для неё не кончится. Здесь она была живой. Почти дерзкой. Где-то смеялась. Где-то шла так близко к этому философу, будто весь остальной мир можно было отрезать ножом. И это бесило Хиро так, что зубы ныли. Кенджи между тем продолжал: — И, кстати, прежде чем ты снова заведёшься. Хидео уже изменил условия сделки. И ты это слышал. Ваш клан и так получит больше, чем было оговорено изначально. Так скажи мне теперь честно: зачем тебе суетиться? Что тебе мешает дать мне закончить всё тихо? Хиро долго молчал, прежде чем ответить. И когда заговорил, голос у него был уже не таким громким, но от этого даже неприятнее. — Ты думаешь, дело только в том, что моя семья станет ещё богаче? Он отложил распечатки и посмотрел на Кенджи прямо. — Мне нравилась твоя дочь. С самого начала. С того дня, как ты нас познакомил. Да, она меня динамила. Да, смотрела так, будто я её раздражаю уже одним фактом своего существования. Да, характер у неё такой, что рядом с ней иногда хочется то смеяться, то стены ломать. Но мне это и нравилось. Красавица, каких свет не видел, но не только в этом дело. Она вся как ходячий сгусток энергии. Её слишком много, и от этого оторваться невозможно. Может, вы все и правы, что я веду себя как конченый человек. Может. Но я всё равно не могу смириться с тем, что она не просто отшила меня, а ушла к какому-то нищеброду и... Он снова посмотрел на листы, на распечатки из другого досье, которые лежали ниже, и губы у него дёрнулись в злой усмешке. — ...и, судя по его насыщенному, в кавычках, прошлому, ещё и к военному преступнику. Кенджи коротко кивнул. — Не ты один так думаешь. Я на встрече тоже так его обозначил. Хиро усмехнулся уже с истерической ноткой, будто сам не понял, смешно ему или хочется ударить кого-нибудь о стену. — Тогда я повторю вопрос, который задал ещё до отлёта, только теперь уже по-другому. Не зачем этот союз нужен вашим семьям — это я и без тебя понял. Я хочу услышать другое: нахуя он теперь мне? Что ты собираешься делать дальше? Притащить Юки обратно и сделать вид, что ничего не было? Заставить меня стоять рядом с ней на людях, будто меня не размазали об это дерьмо? Или ты всерьёз думаешь, что после всего случившегося она сама встанет туда, куда вы ей укажете? Кенджи медленно выдохнул, как человек, которому надоело повторять элементарные вещи, но он всё равно повторит, потому что перед ним сидит молодость, самоуверенность и очень слабое понимание того, как устроен мир за пределами собственного самолюбия. — Я думаю, что ты до сих пор смотришь не туда, — сказал он ровно. — Речь уже не о твоей обиде и не о её бунте. Речь о том, что если сейчас мы дадим этой истории развалить союз Мори и Сайто, последствия будут длиннее твоего унижения и глубже её упрямства. Ты спрашиваешь, зачем это тебе? Затем, что в кланах вроде наших люди не всегда получают то, что хотят. Иногда они получают то, что обязаны удержать, даже если их от этого тошнит. Взрослый мужчина отличается от мальчишки не тем, что громче орёт, а тем, что умеет не развалить будущее из-за удара по самолюбию. Он чуть наклонился вперёд. — И да, мне плевать, нравится тебе это слышать или нет, но союз Мори и Сайто нужен не для того, чтобы тебе было приятно смотреть на свадебные фотографии. Он нужен затем, чтобы через несколько лет нас обоих не начали жрать по отдельности. Вас — одни. Нас — другие. А вместе мы становимся силой, которую уже не так просто разломать. Вот почему это всё ещё важно. И если ты хочешь когда-нибудь стать не сыном Хидео, а самостоятельной фигурой, тебе пора это понять. Хиро поморщился, будто у него от этих слов во рту остался неприятный вкус. — Всё равно я теперь не знаю, как вообще на неё смотреть после того, как она побывала под этим варваром. Кенджи взглянул на него очень жёстко. — Это уже твоя личная проблема, а не проблема союза. И если ты хочешь, чтобы я продолжал видеть в тебе будущего мужчину рядом с моей дочерью, а не истеричного щенка с обидой, то научись хотя бы разделять эти вещи. Я не позволю тебе обращаться с ней как с испорченным товаром. И не позволю тебе держать её как животное. Если в твоей голове ещё крутятся подобные мысли, выкинь их к чёртовой матери. Иначе я сам первым сделаю так, что Хидео вычеркнет тебя из семьи. Хиро резко вскинулся. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — ответил Кенджи. — Потому что ты в очередной раз подтверждаешь мои худшие опасения. Ты слишком привык считать, что тебе всё положено. А жизнь, к сожалению для тебя, устроена иначе. После этого они оба замолчали. Не потому, что всё было сказано. Наоборот. Потому что сказанного оказалось слишком много, и каждому из них понадобилось время, чтобы не сорваться в новую, уже бесполезную ругань. Потом Хиро медленно поднял руку, закрыл папку и сказал уже без былого напора: — Ладно. Если твой план сработает — пусть. Но если нет... Кенджи даже не дал ему договорить. — Не продолжай. Я и так понимаю, что ты себе уже навыдумывал. Хиро тогда лишь усмехнулся криво, зло, уязвлённо, но спорить не стал. И вот теперь, сидя в такси, он снова смотрел на ту самую папку и чувствовал, как внутри у него борются уже не злость и обида, а две куда более неприятные вещи: терпение и желание сорваться с поводка. Одно тянуло подождать. Дать Кенджи шанс закончить всё тихо, как он обещал. Посмотреть, сможет ли тот и правда сломать этого философа без драки, без шума и без лишних свидетелей. Без скандала, который потом будет вонять на два клана сразу. Другое же было проще. Чище. Честнее по-своему. Найти самому. Хиро провёл пальцем по краю папки и снова уставился на фотографии. Обычный студент. Учится на философа. До недавнего времени жил с матерью. Несколько месяцев назад вернулся из армии. С виду — никто. А по факту — парень, который умудрился увести у него Юки, научил её жить настороже и сам при этом не сломался от всего, чем его пытались прижать. Хиро посмотрел в окно на собственное отражение и криво усмехнулся. Что ж. Тогда я действительно хочу посмотреть на тебя сам, философ. Не на фотографии. Не в чужих рассказах. Вживую. В глаза. Таксист бросил взгляд в зеркало, заметив, как пассажир снова шевелит губами, будто спорит сам с собой, но ничего не сказал. Машина ехала дальше. Город за окном был всё таким же чужим, сырым и равнодушным. А Хиро, глядя на папку, уже понимал одну простую вещь: ждать он будет ровно до тех пор, пока план Кенджи даёт результат. Ни днём больше. Если Кенджи облажается, затянет или снова попытается спрятать гниль под ковёр, Хиро сделает всё сам. И плевать, что после этого скажет отец. Плевать, что подумают Мори. Плевать, во что это выльется. Некоторые вещи, как ему всё ещё казалось, нельзя отдавать в чужие руки. Особенно если у тебя уже отняли лицо, женщину и право делать вид, будто ты всё ещё что-то контролируешь. Он медленно закрыл папку. Лицо у него было уже спокойным. Но это было спокойствие не человека, который смирился. А человека, который внутри себя уже принял решение.

***

16:45. К концу последней пары у меня было ощущение, будто день не закончился, а просто сменил декорации. В аудитории ещё пахло мелом, мокрыми куртками и кофе из автомата, препод вяло добивал тему, а у меня телефон в кармане уже минут десять жил своей отдельной жизнью — конечно же, усилиями Юки. Я вышел из корпуса, на ходу расстёгивая куртку, потому что внутри было душно, а снаружи, наоборот, тянуло сыростью и холодком, и только тогда открыл её сообщения. Юки: Мне скучно-о-о-о-о-о. Сделай что-нибудь с этим, иначе я тебя не просто изнасилую сегодня. Я невольно усмехнулся: Удивительно здоровый способ выражать тоску. Тебе бы в поэты, а не в преступницы. Ответом прилетел кружочек. Я нажал и чуть не остановился прямо на ступеньках. Юки сидела на полу, в моей футболке, с лицом абсолютно довольной собой маленькой диверсантки и показывала в камеру... домик. Не из спичек, не из карт и даже не из зубочисток. Из моих сигарет. Она фыркнула, навела камеру ближе и с гордостью сообщила: — Смотри, что я построила. Я тут же напечатал: Юки, ты все мои пачки вскрыла?! Юки: Да :) Бросай курить, ходячая пепельница. Я устала от смолы на твоих губах. Я несколько секунд просто смотрел в экран, потом вздохнул: Ладно. Я подумаю. Юки: Думай быстрее, никотиновый барон. Я убрал телефон, всё ещё качая головой, и вышел к входу в кампус. Там, в привычной толчее студентов, сигаретного дыма, рюкзаков, смешков и чьих-то слишком громких разговоров, я почти сразу заметил Кая. Он стоял у низкого бордюра, сунув руки в карманы, и скучал ровно до того момента, как увидел меня. — Ого, — сказал он вместо приветствия, окинув меня внимательным взглядом. — А я-то думал, у меня интимная жизнь насыщенная. Я машинально дотронулся до шеи и понял, о чём он. — Ещё слово, и я тебе прямо здесь сломаю твой лирический настрой, — сказал я без особой злости. Кай расплылся в улыбке. — Вот за это я тебя и люблю, философ. В тебе романтика всегда идёт рука об руку с угрозой членовредительства. Мы пожали руки, и он уже нормальным тоном спросил: — Кстати, завтра на Хэллоуин идёшь? — С таким настроем? — хмыкнул я. — У меня сейчас в голове не праздник, а сплошной головняк. Да и костюма нет. — Жаль, — сказал Кай. — А я уже настроился. Даже образ нашёл. — С каких это пор ты в косплееры записался? — Это не косплей, это стиль, — важно ответил и тут же сунул мне телефон. На фото он был в тёмном костюме, длинном пальто, с уложенными назад волосами и лицом человека, который либо сейчас отсудит у тебя квартиру, либо украдёт твою девушку, а потом подаст на тебя же в суд. — Это кто? — спросил я. — Вампир-адвокат, — с достоинством ответил Кай. — Сексуальный, опасный и с безупречной репутацией лжи. — Весьма недурно, — признал я. — Удивительно, но тебе даже идёт быть подозрительной юридической нечистью. — Скорее его пошлют нахуй с такими приколами, — раздалось сзади. Мы оба обернулись. К нам подходил Леон, как всегда с тем видом, будто он уже немного устал от всех ещё до начала разговора, но держится из чистого уважения к дружбе и к собственным нервам. — Не завидуй, — сразу отозвался Кай. — Не всем дано быть элегантным кровососом. — Я не завидую, — сказал Леон, останавливаясь рядом. — Я просто думаю, что половина народу примет тебя не за вампира, а за человека, который ночью продаёт фальшивые страховки. Кай приложил руку к сердцу. — Это было больно. Я коротко усмехнулся, потом сразу перешёл к делу: — Ладно, парни. Что делать будем? Потому что вся эта история опять попёрла вообще не туда. Леон не стал тянуть. — Пока ждём. Кай тут же вскинул брови. — Гениальный план, Леон. Надёжный, блять, как швейцарские часы. Леон даже не посмотрел на него. — А что ты предлагаешь? Мы пока не знаем, где этот придурок, с кем он, что у него в голове и насколько быстро он шевелится по городу. Кстати, можешь его набрать с номера, с которого он звонил тебе ночью? Я достал телефон, открыл список вызовов и ткнул в номер. Пара секунд — и всё. Я убрал телефон от уха. — Номер заблокирован. Леон чуть прищурился. — Хм. Видимо, он не совсем тупой. Скорее всего, уже обзавёлся нашей симкой. — Прекрасно, — буркнул Кай. — Ещё и быстро адаптируется. Я провёл ладонью по затылку. — А я уже думал, что мы с Юки можем хоть немного расслабиться и больше не ходить кругами. Потому что, если честно, меня уже достало всё время оглядываться через плечо. Леон кивнул коротко, по делу. — Я же говорил, что моя идея работает. И ещё ты правильно сделал, что сегодня оставил её дома. Сейчас шанс, что этот... нежеланный женишок тупо выцепит её где-нибудь одну, слишком высокий. — Я и сам это понимаю, — сказал я. — Тем более я и раньше пару раз палил хвост. Было же видно, что её предки пытались нас вычислить. На секунду все трое замолчали. Мимо нас прошла толпа студентов, кто-то ржал, кто-то спорил про зачёт, кто-то курил, кто-то кому-то махал рукой через всю площадь. Обычная университетская жизнь. И на этом фоне наш разговор казался какой-то чужой вставкой из совсем другого жанра. Потом Кай хлопнул меня по плечу. — Ладно. Раз уж пока всё упирается в ожидание, я прогуляюсь с философом. Я глянул на него. — Серьёзно? — Да, — ответил он уже без шуток. — Не нравится мне идея, что ты сейчас пойдёшь один, а потом из-за угла вылезет заморский принц с психозом. Леон кивнул. — Нормально. Я бы тоже пошёл, но мне ещё надо заскочить по делу. Так что давайте так. Вы вдвоём идёте спокойно, без геройства. Если увидите хоть что-то мутное — сразу пишете. — Понял, — сказал я. — Вот и отлично, — сказал Леон. — Тогда не торчим тут, как клуб анонимных параноиков. — Это уже почти название для следующего чата, — заметил Кай. — Только попробуй, — буркнул я. — Не обещаю. На этом и разошлись. Леон махнул нам рукой и двинулся в сторону парковки, а мы с Каем повернули от входа, вышли за ворота кампуса и пошли вниз по улице, туда, где вечер уже потихоньку стягивал город в серо-жёлтые огни, мокрый асфальт и длинные тени. Разговор пока сам собой стих.

***

Универ остался далеко позади, город вокруг начал становиться тише, шире и как-то... обычнее что ли. Центр со своей суетой, толпой, витринами и вечным ощущением, что ты всем мешаешь уже остался за спиной, а здесь пошли обычные дома, дворы, балконы, редкие машины у обочины, магазины у подъездов и тот особый вечерний воздух спального района, в котором всегда есть что-то одновременно уставшее и живое. По дороге мы заскочили в киоск. Кай вдруг ни с того ни с сего захотел семечек, будто ему срочно понадобилось ощущение детства или хотя бы занятие для рук, пока мозги переваривают очередной поворот нашей общей катастрофы. — Только не спрашивай, зачем, — сказал он, пока продавщица с лицом женщины, видевшей всё и давно переставшей удивляться, искала ему сдачу. — Иногда человеку просто нужны семечки. Это почти философская категория. — Ты рядом со мной уже столько, что, видимо, начал заражаться, — сказал я. — Не льсти себе, философ. Ты заразен только в трёх вещах: в паранойе, плохих идеях и мрачной харизме. — А ты, значит, ходячий праздник интеллекта. — Нет, — сказал Кай, забирая у продавщицы сразу две пачки. Одну он тут же сунул мне в руку, вторую убрал себе. — Я человек, который вовремя купил семечки. История нас ещё рассудит. Мы пошли дальше. Он на ходу щёлкал пальцами по упаковке, я машинально сделал то же самое, потом мы почти одновременно вскрыли пачки и начали щёлкать уже по-настоящему, с тем спокойствием, которое бывает только у людей, умеющих есть семечки и при этом продолжать говорить, будто это отдельный талант. Шли, сплёвывали шелуху в сторону, не сговариваясь, и в этом было что-то до смешного бытовое, почти детское, как будто мы не из очередной херни выбирались, а просто возвращались домой после школы. — Кстати, — сказал Кай между делом, щёлкая семечки, — а ты вообще уверен, что не хочешь завтра на Хэллоуин? Может, тебе как раз и надо куда-нибудь выбраться, а не ходить с лицом человека, который заранее всем выписал моральный приговор. Я сунул руки глубже в карманы, пачку с семечками придержал локтем и задумчиво пожал плечом. — Да я уже и сам не знаю. Утром бы я сказал, что точно нет. А сейчас... хрен его знает. Может, и стоило бы хоть на пару часов отвлечься. Только Юки меня потом сожрёт. Она и так уже скукой дома страдает, а если я ещё и на праздник уползу, пока она сидит как под надзором, то мне потом весь мозг выедят ложкой. Кай довольно хмыкнул. — Не весь. Только тот кусок, который отвечает за чувство вины. Остальное она, я думаю, оставит тебе на потом. — Спасибо. Очень поддержал. — Всегда пожалуйста. Я у вас в паре вообще за здравый цинизм отвечаю. Я хотел что-то ответить, но в этот момент внутри что-то неприятно дёрнулось. Даже не мысль. Скорее привычка, которая за последние недели въелась в тело раньше, чем в голову. Такое ощущение, будто в спину кто-то смотрит слишком долго. Не просто случайный взгляд прохожего, а именно тот самый, после которого у тебя где-то между лопаток начинает зудеть. Я резко обернулся. В двадцати метрах от нас, позади, у края тротуара, стоял какой-то парень в тёмной куртке. Стоял ровно до той секунды, пока наши глаза не встретились. Потом он дёрнулся, как заяц, которого вспугнули выстрелом, и резко рванул прочь. Я только закатил глаза. — Ну конечно. Опять предки Юки решили мне мозги выебать. Кай мгновенно развернулся вслед за моим взглядом и даже оживился, будто ему наконец подсунули не размышления, а действие. — А давай-ка догоним его и поинтересуемся, что он хочет. Я покосился на него. — Ты уверен? Мы ж не знаем, кто это вообще. Вдруг это не просто очередной хвост, а тот самый несостоявшийся жених. Кай уже сорвался с места. — Вот догоним и узнаем! — Блять, Кай! Но он уже бежал, и мне ничего не оставалось, кроме как сорваться следом. Мы понеслись по улице, как два окончательно ебанутых студента, которым явно не хватало нормальной размеренной жизни. Парень впереди шёл резво, не по-спортсменски, а именно как человек, которому очень не хочется, чтобы его догнали. Он петлял между прохожими, срезал по двору, потом выскочил на другую улочку, и мы с Каем только успевали лавировать между людьми, чьими-то пакетами, собачьими поводками и чужим очень справедливым возмущением. — Да вы охуели?! — крикнул нам какой-то мужик, когда Кай чуть не сбил его плечом. — Психи! — взвизгнула женщина, оттаскивая в сторону ребёнка. — Ненормальные! — донеслось откуда-то справа. — Сами такие! — рявкнул на бегу Кай, даже не оборачиваясь. Я уже чувствовал, как в груди начинает жечь, а ноги тяжелеют, но злость и азарт пока не давали остановиться. Бежали мы так несколько кварталов, потом наш беглец резко свернул в узкий проулок между двумя домами, и я только успел мысленно выругаться, понимая, что сейчас либо мы его прижмём, либо окончательно потеряем. Когда мы влетели туда следом, улица за спиной сразу будто отрезалась. Шум машин стал глуше, свет фонарей сюда добирался плохо, а впереди тянулся длинный тёмный коридор, где было слишком много теней и слишком мало смысла продолжать нестись сломя голову. Через несколько секунд стало ясно, что догонять уже некого. Мы с Каем остановились почти одновременно. Я согнулся, уперев руки в колени, пытаясь перевести дух, а Кай, дыша так, будто только что лично выиграл войну и тут же об этом пожалел, с досадой рявкнул: — Ушёл, гад! Я выпрямился, втянул в себя холодный воздух и вытер рукавом выступивший на лбу пот. — Да не то слово. Кай огляделся по сторонам, потом с раздражением пнул носком ботинка какой-то мокрый картон у стены. — Ладно, — сказал он, всё ещё тяжело дыша. — Пошли дальше. Теперь я точно не успокоюсь, пока не провожу тебя. Я уже открыл рот, чтобы сказать что-то вроде “великодушно с твоей стороны”, но в этот момент из глубины проулка донёсся голос. На нашем языке. Но такой ломаный, с таким жутким, режущим слух акцентом, что по спине у меня сразу прошёл холодок. — Не спешить... так сильно. Я всё равно... находить. Я не повернул головы сразу. Просто почувствовал, как рядом со мной напрягся Кай. — Кай, — сказал я тихо. — Ага, — отозвался он так же негромко. — Я тоже уже понял, что это нихера не местный алкаш. Из тени, где свет фонаря едва дотягивался до мокрой стены, шагнул молодой парень. Дорогая куртка, слишком уверенная осанка, слишком высокомерное лицо для человека, который только что бегал от нас, и взгляд, в котором было столько злости и уязвлённой гордости, что хватило бы на маленький пожар. Он остановился в нескольких шагах от нас и, глядя прямо на меня, сказал с той самой ужасной, ломаной манерой выговаривать слова, будто каждое из них он буквально ломал через колено: — Меня звать Хиро Сайто. А ты... ты тот, кто с Юки встречаться, верно? — Допустим, — сказал я, не отводя глаз. — А ты тот самый придурок, который вчера ночью орал мне в трубку так, будто ему в детстве недодали любви и здравого смысла? Хиро не ответил сразу, и эта пауза была не от растерянности, а от того, что он, похоже, пытался уложить у себя в голове картинку. Он смотрел на меня так, будто сверял живого человека с тем образом, который успел слепить из злости, ревности, собственной обиды и того короткого телефонного разговора, где у него не получилось ни запугать меня, ни вернуть себе хотя бы подобие превосходства. Взгляд у него был тяжёлый, липкий и очень личный, и я прекрасно видел в нём то, что люди обычно пытаются спрятать за словами про честь, семью и традиции. Он смотрел не на врага, не на соперника и даже не на чужака. Он смотрел на человека, который, сам того не спрашивая, оказался в центре его унижения. Потом он всё-таки заговорил, и слова у него, как и ночью, шли на нашем языке ломано, с жутким акцентом, будто каждый слог он сначала давил зубами, а потом уже выпускал наружу. — Значит, это правда ты. Я, честно, думать, что ты выглядеть... хуже. Я усмехнулся. — А ты выглядишь именно так, как я себе и представлял. Упакованный, злой и очень уверенный в том, что мир задолжал тебе всё сразу. У него дёрнулся уголок рта. Он явно еле держал себя в руках. У таких людей злость всегда стоит слишком близко к коже, особенно когда им говорят в лицо не то, к чему они привыкли. Но он всё же сдержался. — Я не приходить сейчас драться, — сказал он, чуть склонив голову. — Я хотеть смотреть. Понять. Кто ты такой. — А, так ты решил просто последить за нами? — я коротко хмыкнул. — Что, с шавок Кенджи решил взять пример? Его люди целый месяц за нами таскались. Растёшь, парень. Скоро, глядишь, и в глаза научишься смотреть без истерики. — Философ, — негромко сказал Кай. — Не перегибай. Я даже не посмотрел на него. Хиро сощурился, но всё ещё держал голос под контролем. — Я смотреть тебе в глаза прямо сейчас. И говорю прямо. Отдай Юки. Верни её, и никто не пострадать. Ты исчезать из её жизнь, забывать дорогу к ней и жить дальше. Это лучший вариант для тебя. И я, если хочешь, даже считать это великодушием. Я посмотрел на него с тем самым выражением, с каким смотрят на человека, который сам не понял, насколько жалко сейчас прозвучал. — Передай Кенджи, что он может идти нахуй вместе со своим жалким шантажом, — сказал я ровно. — И ты вместе с ним. Ни он, ни ты не получите Юки. И ту свою сраную папку он может засунуть себе в задницу, потому что больше она ему ни на что не сгодится. Кай шумно выдохнул. — Философ, не надо. Не видишь, что ли, он на взводе? Я повернул к нему голову только на секунду. — Он назвал мою девушку шлюхой. Сказал, что посадит её на цепь, как животное. Так что пусть эта сука слушает всё от и до. Хиро дёрнулся сильнее, чем следовало бы, и в этот раз пауза уже стала опасной. — Следить за язык, — процедил он. — Ты не понимать, с кем говорить. — Да мне плевать, с кем я говорю, — ответил я. — Для меня ты пока просто ещё один избалованный кусок дерьма, который слишком долго жил в уверенности, что ему всё позволено. Припёрся в чужой город, следил за мной от университета, а теперь строишь из себя великого судью. Очень впечатляет. — Философ, — уже жёстче сказал Кай. — Завязывай. — Нет, — бросил я, не сводя взгляда с Хиро. — Он меня ночью называл свиньёй со свинячьей кровью. Орал в трубку, что разорвёт меня, а её посадит на цепь. Слишком многое наговорил. Пусть теперь отвечает за слова. Хиро шагнул вперёд. Кай сразу поднял ладонь. — Всем остановиться, — сказал он быстро. — Всё. Посмотрели друг на друга, услышали друг друга, хватит. Давайте разойдёмся мирно, пока никто реально не пострадал. — Поздно, — сказал я. И вот это, кажется, добило ситуацию окончательно. Потому что в глазах Хиро мелькнуло то самое выражение, когда человек ещё не ударил, но уже перестал выбирать между “не надо” и “надо”. Я увидел это слишком ясно и всё равно не остановился. — Ты ещё и всерьёз думал, что после того, что нёс ночью, я с тобой буду спокойно разговаривать? — сказал я. — Ты кто вообще такой? Несостоявшийся жених? Наследный кусок понтов? Ходячий позор в дорогой куртке? Кай резко толкнул меня в плечо. — Философ, ты совсем дурак? Я только зло усмехнулся. — Нет. Просто не люблю, когда дешёвая подстилка начинает строить из себя хозяина жизни. На секунду всё застыло. Даже воздух. Хиро медленно опустил взгляд, будто проверял сам себя на прочность, потом снова поднял на меня глаза. И в них уже не осталось даже попытки удержать себя. Он начал медленно разминать пальцы. — Ладно, — сказал он почти спокойно. — Я ведь правда не хотеть тебя трогать. По крайней мере не сейчас. Ты сам сделать выбор. Я тебе сейчас показать, что бывать, если меня... подстилкой называть. Кай выругался себе под нос и снова ткнул меня локтем. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Потому что если он меня сейчас разукрасит, виноват в этом будешь ты, понял? Я не отвёл взгляда от Хиро. — Если он полезет, значит сам давно этого хотел. Я просто помог ему перестать притворяться. Хиро криво ухмыльнулся. — Очень хорошо. Тогда без слова дальше. И сорвался с места. Без замаха, без красивой стойки, без этой дешёвой показухи, которой обычно грешат те, кто дерётся только в собственных фантазиях. Он пошёл резко, плотно, будто давно уже всё решил и теперь просто отрабатывал то, что держал в себе с ночи. Мы с Каем шарахнулись в разные стороны почти одновременно, и Хиро проскочил между нами, тут же разворачиваясь на пятке так быстро, будто с самого начала рассчитывал, что один из нас обязательно затупит. Не дождался. — Сука, быстрый, — выдохнул Кай. — Я предупреждать, — бросил Хиро. — А я тебя сейчас нахуй предупрежу, — ответил я и пошёл на него сам. Первые секунды всё решала дистанция. Он работал коротко, собранно, без лишнего мусора. Никакой широкоплечей бравады, никакого “сейчас я красиво вырублю вас обоих”. Только быстрые смещения, резкие входы, короткие удары и постоянное давление, не дающее поймать ритм. И уже на этом стало ясно: Юки не врала. Передо мной был не просто надутый павлин в дорогой куртке. Он действительно умел драться. Я увёл голову от первого прямого, поймал его запястье, попытался зайти сбоку, но он тут же выдернул руку и вбил локоть мне в плечо так плотно, что вся рука на миг онемела. — Блять, — выдохнул я сквозь зубы. Кай влетел справа, пытаясь вмазаться ему в корпус и сломать стойку, но Хиро резко ушёл в сторону, развернулся и почти без замаха ударил его коленом в живот. Кай сложился, отшатнулся, успел только выругаться, а Хиро уже снова был лицом ко мне. — Я думать, ты быть лучше, — бросил он. — А я думал, ты будешь умнее, — ответил я и вмазал ему сам. Удар скользнул по скуле — не так чисто, как хотелось, но достаточно, чтобы он качнул головой и зло оскалился. Я хотел добавить сразу вторым, но он нырнул под руку, врезался в меня плечом и впечатал кулак в рёбра. Боль пришла короткая, тупая, злая. Не та, от которой орёшь, а та, от которой воздух в груди становится вдвое тяжелее. Я отскочил на шаг, сплюнул и услышал сбоку тяжёлое дыхание Кая. — Философ, он тебя сейчас разберёт по учебнику! — Тогда вмешайся не для комментариев! Кай рванулся снова, уже не в лоб, а пытаясь зайти сзади, и на секунду нам почти удалось зажать Хиро между собой. Почти. Он резко крутанулся, сбрасывая угол, поймал Кая за рукав, дёрнул на себя, а затем так жёстко влепил ему ногой в живот, что тот отлетел назад и с глухим звуком приложился затылком о стену. Не красиво. Не эффектно. Очень по-настоящему. Кай сполз вниз сразу, как будто из него выдернули шнур. — Кай! — Не отвлекаться, свинья! — рявкнул Хиро и тут же влепил мне кулаком в лицо. Удар пришёлся вскользь, но достаточно хорошо, чтобы мир на секунду дёрнулся, а во рту тут же появился солёный металлический вкус. Я отшатнулся, едва удержался на ногах и сплюнул кровь под ноги. — Ну давай, — выдохнул он, тяжело дыша. — Где твой язык теперь? Ночью ты быть очень смелый. — А ты, — ответил я, уводя голову от нового захода, — очень смелый, когда прёшься в чужой город и думаешь, что тут все обязаны плясать под твоё семейное безумие. Он дёрнулся сильнее, чем следовало, и именно в этот момент у меня в голове вдруг всплыл Триггер. Криво ухмыляющийся, с этим своим идиотским лицом и вечным ощущением, будто ему вообще всё весело. Он тогда нёс кучу херни, но между делом вколачивал в голову вещи, которые в нормальной жизни слушать противно, зато в плохой момент они всплывают сами. Если напротив тебя человек, который в чистой драке работает лучше — не строй из себя героя. Ломай ритм. Пачкай бой. Кидай в рожу всё, что есть под рукой. В реальности побеждает не самый красивый, а тот, кто остался стоять. Пачка семечек всё ещё была у меня в кармане. Я выдернул её почти не думая и швырнул Хиро в лицо со всей силы. Пакет хлопнул о него, лопнул, и семечки брызнули ему в глаза, по щекам, по мокрому асфальту. Он дёрнулся, выругался, инстинктивно вскинул руку к лицу — и этой доли секунды мне хватило. Я шагнул вперёд, сбил ему ногу подсечкой и со всей дури врезал в челюсть. Удар получился плотный. Настолько плотный, что у меня самого вспыхнули костяшки. Хиро качнулся, отлетел на шаг, но устоял. Медленно сплюнул кровь на асфальт, вытер рот тыльной стороной ладони и снова поднял на меня взгляд. На этот раз без высокомерия. Без недооценки. Просто очень зло. Мы замерли на секунду оба, тяжело дыша и глядя друг на друга уже совсем иначе. Он провёл языком по разбитой губе и вдруг криво ухмыльнулся. — Неплохо, — сказал он. — Очень грязно. Но уважать могу. Я скользнул взглядом к Каю. Тот лежал у стены, не двигаясь, и от этого у меня внутри что-то сделалось особенно холодным. — Вот только, — продолжил Хиро, чуть качнув головой, — не у тебя одного есть сюрпризы. Он пошёл снова, но уже не прямо. Смещаясь под углом, вынуждая меня крутиться за ним и терять удобную линию. Я ушёл от первого рывка, поймал его рукав, дёрнул на себя, попробовал врезать коленом, но он вывернулся слишком быстро, коротко ткнул меня в солнечное и сбил дыхание. Я всё-таки зацепил его плечо, он рванул в сторону, и на какое-то мгновение мы снова оказались почти вплотную друг к другу — слишком близко, чтобы думать, слишком тесно, чтобы красиво драться. Только чужое дыхание, мокрая ткань под пальцами, скольжение подошв и желание не оказаться первым на земле. И именно тогда в его руке мелькнула короткая чёрная штука. Я понял, что это, слишком поздно. Шокер. — Ах ты мразь— успел только выдохнуть я. Он вбил его мне в шею. Боль пришла не как от кулака и не как от падения. Это была короткая, белая, ломающая вспышка, будто мне прямо в позвоночник вогнали раскалённый провод. Мышцы свело сразу все. Зубы лязгнули так, что я чуть не раскрошил себе язык. Мир в ту же секунду треснул и поехал в сторону. Я рухнул вниз не в темноту, а сначала в какой-то серый, вязкий туман, где ещё были звуки, но уже почти не было тела. Слышал всё кусками. Шаги. Собственное рваное дыхание. Шорох ткани. И потом его голос — уже не надсадный, а почти деловитый. Как у человека, который наконец добрался до нужного места. — Так, свинья... посмотрим, что там у тебя... Что-то зашуршало совсем рядом. Он шарил по моим карманам. Я попытался пошевелиться, но тело не отозвалось. Оно будто существовало отдельно от меня и очень далеко. Потом я услышал его короткое, довольное: — Ага... вот оно что. Щелчок. Пауза. И почти радостный голос: — Вот ты где, мой любимый цветок. Внутри у меня всё рухнуло в ледяную яму. Телефон. Эта мразь нашла мой телефон. Я с чудовищным усилием попытался открыть глаза, но мир всё равно расплывался, как через грязную воду. Я видел только рваные пятна света, тень стены, силуэт Хиро и неподвижное тело Кая чуть в стороне. Потом Хиро заговорил уже мне, будто хотел не просто поиздеваться, а ещё и оставить последнее слово за собой: — Какие же вы всё-таки варвары беспечные. Защита по отпечаток пальца — полная херня. Ставь обычный пароль. Так лучше. Почти сразу после этого я услышал знакомый металлический звон. Ключи. Он позвенел ими почти у самого моего лица и с той самой мерзкой удовлетворённостью, от которой хотелось вцепиться ему в горло зубами, тихо добавил: — Юки всё равно моя.

***

Сознание возвращалось не сразу, а словно пробивалось ко мне через несколько толстых, мокрых, тяжёлых одеял. Сначала пришёл звук — глухой городской фон, далёкий шум машин, чей-то лай во дворе, хлопок двери где-то в стороне. Потом пришла боль. Она не врезалась резко, а расползлась по телу противной, горячей, тупой волной, особенно в шее, скуле и рёбрах. И только потом я открыл глаза и увидел над собой серое небо, неровную стену дома и влажный асфальт, на котором лежал так, будто меня сюда просто выбросили, как мешок. Я моргнул несколько раз, пытаясь собрать картинку в одно целое, и поначалу в голове всё плыло, как после очень дурного сна. Но уже через пару секунд память врезалась слишком ясно, чтобы можно было и дальше обманывать себя даже полусонным мозгом. Драка. Проулок. Хиро. Его рожа, перекошенная от злости. Кай, влетевший затылком в стену. Шокер. Телефон. Ключи. На этой мысли меня будто изнутри ударили чем-то ледяным. Я резко сел, и мир тут же качнулся, словно решил заодно проверить, не хочу ли я обратно на землю. Я выругался сквозь зубы, вцепился ладонью в стену рядом и сразу полез по карманам. Один. Второй. Внутренний карман. Телефона не было. Ключей тоже. И вот тогда до меня дошло по-настоящему. Не просто умом — всем телом сразу, до тошноты, до ледяной паники под рёбрами. Этот мудозвон не просто вырубил нас и не просто выиграл драку. Он разблокировал мой телефон, увидел всё, что ему было нужно, забрал ключи и теперь прямо сейчас шёл к квартире, где сидела Юки. К нашей квартире. К тому самому месту, которое мы столько времени прятали от её родителей: меняли маршруты, петляли, оглядывались, шарахались от каждой тени, лишь бы никто не вычислил, где мы осели. Меня пробрало так, что на секунду даже стало трудно дышать. — Блять... — выдохнул я и резко повернул голову. Кай лежал у стены так же, как и рухнул, только теперь это выглядело ещё хуже, потому что я уже понимал: времени на то, чтобы жалеть его, у меня нет. Я сразу подполз к нему, схватил за плечо и затряс. — Кай. Эй. Кай! Он не отреагировал. Тогда я, не церемонясь, влепил ему пощёчину, потом ещё сильнее тряхнул за куртку и уже почти заорал: — КАЙ! Он дёрнулся, застонал, сморщился так, будто хотел послать меня нахуй просто из принципа, и медленно открыл глаза. — О, не ори... — хрипло пробормотал он. — Я и так уже умер, кажется. — Нет, пока ещё нет, — сказал я слишком быстро и слишком зло, потому что каждая секунда уже казалась украденной. — Слушай меня внимательно. Этот ублюдок нас уделал. Хиро вырубил тебя, потом меня, нашёл мой телефон, разблокировал его и забрал ключи от квартиры. Кай несколько раз моргнул, продираясь сквозь боль и звон в голове к смыслу моих слов. — Погоди... что? — Он нас поимел, Кай, — сказал я уже жёстче, потому что времени на мягкость не осталось совсем. — Этот гондон нас поимел. Он узнал, где живём мы с Юки, и сейчас наверняка уже бежит туда. Лицо у Кая изменилось сразу. Сон, оглушение, попытка пошутить — всё это слетело с него за одну секунду. — Так какого хуя ты всё ещё здесь, философ? — рявкнул он, с трудом пытаясь приподняться. — Быстро пиздуй туда! Я уже собирался вскочить, но всё-таки выдавил: — А ты? Он зло скривился и попытался сесть ровнее, держась за затылок. — А я что? Похож сейчас на спринтера? Нет, брат, дальше ты сам. А я буду вызывать милицию. Я мотнул головой. — Нет. Сначала звони Юки и скажи ей, чтобы она забаррикадировалась. Потом звони в милицию. И Леона тоже набирай — пусть едет к моему дому. Сразу. Без лишних вопросов. Кай кивнул уже почти на автомате, потому что сам понял: спорить тут не о чем. — Понял, — сказал он, морщась и шаря по карманам в поисках телефона. — Я догоню тебя позже, как оклемаюсь. И не ссы, я сейчас, если надо, вообще весь универ на уши поставлю. Я только кивнул. Ничего умнее в этот момент из меня бы всё равно не вышло. Я поднялся на ноги слишком резко, мир снова качнулся, в шее прострелило болью, а в голове на миг вспыхнул белый шум, но мне уже было плевать. Боль можно было разобрать потом. Паниковать тоже можно было потом. Сейчас всё внутри работало только на одном — успеть. Я сорвался с места и побежал прочь из проулка обратно на улицу, где город всё так же жил своей тупой, обычной жизнью, не подозревая, что для меня сейчас в нём осталась только одна дорога. За спиной я ещё услышал голос Кая, уже глуше, уже дальше: — Удачи там! Я не обернулся. Просто бежал. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди и убежать вперёд меня. Воздух резал горло. Ноги, избитые после драки, мгновенно вспомнили, что у тела вообще-то есть предел, но я даже не пытался их слушать. В голове било только одно, по кругу, снова и снова, всё громче, всё злее, всё отчаяннее. Хоть бы успеть. Я свернул на знакомую улицу, едва не врезался в какую-то женщину с пакетами, пробормотал что-то неразборчивое, даже не притормозив, и снова рванул вперёд. Юки, прошу, будь умницей. Не открывай дверь. Ещё один двор. Ещё один поворот. Ещё один длинный кусок дороги, который сейчас казался бесконечным. Только не открывай. Только не ему. Только не сейчас.

***

Я добежал до подъезда уже на одном упрямстве, на злости, на страхе и на том куске животного ужаса, который не даёт человеку остановиться, даже когда сердце колотится так, будто сейчас вылетит через горло. Пальцы дрожали, когда я вбивал код домофона. На секунду мне показалось, что я промахнулся, что цифры не те, что память подводит именно сейчас, именно в тот момент, когда даже секунда может стоить слишком дорого, но замок щёлкнул, дверь поддалась, и я буквально влетел внутрь. Лестницу я уже не чувствовал. Не помнил, как преодолел первый пролёт, второй, третий. Всё тело работало само, без моего участия. Я просто нёсся вверх, хватая ртом воздух и чувствуя, как в груди всё горит от бега, от шока и от одного-единственного страха, который перекрывал всё остальное: только бы не опоздать, только бы не опоздать, только бы не опоздать. Когда я выскочил на наш этаж, первое, что я увидел, была приоткрытая дверь. Дверь нашей квартиры. Она стояла распахнутая так, будто в квартиру не вошли, а ворвались. Изнутри неслись крики — мужской голос, резкий, злой, ломаный, на языке Юки, и её голос в ответ, тоже на её языке, но уже не просто злой, а сорванный, яростный и вместе с тем отчаянный. Я не успел толком разобрать слов. Только интонации. Только этот жуткий накал, когда уже не спорят, а рвут друг друга одними голосами. А потом послышался звук удара. Не очень громкий. Просто сухой шлепок плоти о плоть. И сразу вслед за ним — её крик. Всё. На этом во мне уже ничего не осталось, кроме бешенства. Я влетел в квартиру без всякой паузы, без окриков, без “эй” и без прочей херни, которую так любит кино. Я даже не стал смотреть, где именно он стоит. Мне хватило того, что я увидел его спину и Юки, отшатнувшуюся в сторону, прижавшую руку к лицу. Я просто бросился на него. Хиро успел только начать разворачиваться, когда я врезался в него всем телом. Мы вместе снесли маленький столик у стены, тот с грохотом влетел в шкаф, что-то стеклянное разлетелось под ногами, и Хиро рявкнул сквозь зубы, уже узнавая меня не по голосу, а по ярости. — Сука... надо было тебя сразу грохнуть! — Попробуй, мразь! Мы сцепились в прихожей так тесно, что там не осталось ни воздуха, ни места, ни смысла ни в чём, кроме силы и злобы. Он был тяжёлый, цепкий и по-прежнему быстрый, несмотря на то что уже успел влезть в чужую квартиру, ударить Юки и, видимо, сам тоже был на нервах. Я вмазал ему в висок, он ответил локтем мне в челюсть, меня качнуло, но я не отпустил, только ещё сильнее вцепился в его куртку и поволок в комнату. Мы влетели в гостиную, как два бешеных пса, которым уже не важно, что вокруг. Краем глаза я увидел перевёрнутый стул, разбросанные вещи, подушку на полу и провод, болтающийся под ногами. Хиро резко дёрнулся в сторону, подхватил меня на инерции и швырнул плечом в тумбу. Она треснула, по полу рассыпались какие-то мелочи, а телевизор сверху пошатнулся и с грохотом рухнул экраном вниз, разлетаясь хрустом пластика и стекла. Я едва успел шагнуть в сторону, чтобы не лечь рядом с ним, но Хиро уже был рядом. Он бил коротко и плотно, без размашистого геройства. Один кулак мне в рёбра, второй в скулу, я ответил ему в корпус, потом в челюсть, потом толкнул со всей силы, и мы оба влетели в обеденный стол. Тот жалобно заскрипел, качнулся, а потом сложился на одну ножку и поехал в сторону, унося с собой тарелки, чашки и ту несчастную вазу, которую Юки ещё недавно хотела переставить “в более живое место”. Всё это посыпалось на пол, разбиваясь, скрежеща, катясь под ноги, и квартира за считаные секунды начала превращаться в поле боя. — Ты, блять, не понимаешь, с кем связался! — орал Хиро, врезая мне кулаком по лицу так, что у меня перед глазами на миг вспыхнул белый свет. — Зато ты, похоже, до сих пор не понял, что она не вещь! — рявкнул я и ударил его в горло открытой ладонью. Он захрипел, отшатнулся, но не сломался. Наоборот. У него в глазах от этого только сильнее разгоралось что-то почти весёлое, что-то совершенно больное. Такое выражение бывает у людей, которые уже не дерутся ради цели. Им просто нравится сам момент, сам накал, сама возможность причинять боль и чувствовать чужую ярость у себя под руками. Юки попыталась вмешаться. Я увидел это краем глаза — её движение сбоку, быструю тень — и хотел крикнуть, чтобы она не лезла, но не успел. Хиро дёрнулся, даже не оборачиваясь толком, и ударил её кулаком так резко, будто просто отмахнулся от помехи. Она рухнула на пол. Не театрально. Не красиво. Просто рухнула, ударившись плечом о край дивана, и на секунду осталась лежать неподвижно. Вот тогда во мне окончательно сорвало последнее, что ещё держалось на месте. Я зарычал — честное слово, именно зарычал, а не закричал — и пошёл на него с такой злостью, что уже не видел перед собой ни мебели, ни стен, ни комнаты. Я бил его куда доставал. В лицо. В плечо. В рёбра. Схватил за ворот и врезал о книжный шкаф так, что тот накренился, полки пошли ходуном, и книги, тетради, какие-то папки, ноутбук Юки, который она утром не закрыла до конца, всё это полетело вниз под общим грохотом. Ноутбук глухо ударился о край стола, раскрылся, ещё раз ударился уже о пол и треснул в районе петли. Хиро только хрипло рассмеялся мне в лицо. — Вот так, да! Вот это уже лучше! Давай! Давай, свинья! Он ударил меня коленом в живот так, что я согнулся, и тут же впечатал предплечьем в шею. Я попытался вывернуться, но он уже поймал мой ритм, сбил мне дыхание, подсёк ногу, и через секунду я уже лежал на полу спиной в осколках, в какой-то крошке, в проводах, а он навалился сверху и вцепился мне руками в горло. Я врезал ему снизу по рукам, попробовал вывернуться, но Хиро давил всем весом и ещё сильнее вжал меня в пол. Лицо у него было прямо надо мной — разбитая губа, пот, безумные глаза, в которых уже не осталось ничего человеческого, кроме очень личной ненависти. — Свинья и есть свинья, — прошипел он, сдавливая горло ещё сильнее. — И сдохнешь как свинья на бойне. Воздух сразу стал чем-то далёким и почти недоступным. Я вцепился в его запястья, упёрся коленом, пытался сбросить, но руки уже начинали слабеть, а в ушах пошёл мерзкий гул. И в этот момент, совершенно некстати и совершенно неуправляемо, в голове всплыл другой эпизод. Склад на захваченном отрядом Барона объекте с нефтяной вышкой. Охранник, который кинулся на меня из-за рухнувшего на меня шкафа, когда мы с Норой пошли проверять внутренние помещения. Его руки на моём горле. То же ощущение, что мир сужается до одного-единственного движения, которого ты не успеваешь сделать. И первое, что мелькнуло тогда в голове, как и сейчас, было не про героизм и не про жизнь, а про тупое, злое: — Прямо дежавю какое-то. Перед глазами уже темнело. И тут позади Хиро прозвучал крик. Не просто крик. Такой голос, который пробивает даже сквозь полузадушенное сознание. — НЕ СМЕЙ ТРОГАТЬ МОЕГО МУЖА!!! Хиро дёрнулся. Потом заорал. Заорал так, будто его разрезали изнутри. Я не сразу понял, что произошло. Только почувствовал, как его тело резко выгнулось, как хватка на моей шее дрогнула, а потом ослабла. Воздух ворвался в меня резко, грязно, вместе с кашлем, болью и какой-то оглушающей слабостью. Я вскинул взгляд. Юки стояла за его спиной. Лицо у неё было белое как полотно, глаза — огромные, страшные, и в руках у неё был танто. Тот самый. Тот, который она вчера подарила мне на день рождения с таким видом, будто вручает не просто реликвию, а часть самой себя. Старый клинок клана Мори, принадлежавший когда-то одному из их воинов, одному из тех далёких предков, о которых у них дома, наверное, говорили не как о людях, а почти как о святых. Теперь этот клинок вошёл Хиро в спину. Не по рукоять, но глубоко. Очень глубоко. Юки держала рукоять обеими руками, и по её лицу было видно, что она сама до конца не верит, что это делает. Но при этом не отпускала. Наоборот. Когда Хиро захрипел и попытался дёрнуться, она словно в каком-то слепом, страшном отчаянии провернула клинок внутри. Он закричал ещё раз. Уже не словами, а чистой болью. Потом всё-таки что-то начал выкрикивать на её языке — резко, сорванно, не то проклятия, не то её имя, не то просто бессмысленный поток ужаса и ярости. Юки что-то отвечала ему дрожащим голосом, тоже на своём, но я не разобрал ни слова. Только интонацию. В ней уже не было ни страха, ни просьбы, ни привычной дерзости. Там было что-то древнее и чёрное. Что-то, что бывает, когда человека дожали до той точки, за которой остаётся только одно: либо тебя сломают, либо ты сам кого-то сломаешь первым. Потом Хиро захрипел, судорожно дёрнулся ещё пару раз и начал заваливаться прямо на меня. Я едва успел выставить руки, когда его мёртвый или почти мёртвый вес рухнул сверху. Из меня вырвался хрип, я закашлялся так, будто лёгкие решили выйти наружу, кое-как спихнул с себя его тело и отполз в сторону, упираясь ладонями в усыпанный осколками пол. Воздух всё ещё не хотел входить нормально. Горло горело. Перед глазами всё плыло. Но я уже смотрел только на Юки. Она стояла посреди разгромленной комнаты с опущенными руками. Танто выпал из её пальцев и звякнул о пол. Хиро лежал боком у дивана, странно согнувшись, и уже не двигался. А Юки смотрела не на него. Она смотрела на свои руки. Руки у неё дрожали мелко, сильно, почти незаметно с первого взгляда, но я видел это слишком ясно. И лицо у неё было уже не злое, не испуганное и не растерянное. Пустое. Слишком пустое. Я поднялся на колени, кашляя, хватая воздух, и подполз к ней. — Юки... — хрипло позвал я. — Эй. Юки. Никакой реакции. Я потянулся, осторожно взял её за запястья. — Юки, эй. Юки! Юки! Она не ответила. Не потому, что не услышала. Скорее потому, что услышать-то, может, и услышала, но сама уже будто стояла где-то очень далеко от этой комнаты, от меня, от разбитой мебели, от мёртвого Хиро и от своих собственных рук, на которых только что закончилась чья-то жизнь.

***

Час спустя. Этот час я потом вспоминал так, будто кто-то вырвал из него кусок и потом кое-как пришил обратно, даже не пытаясь скрыть швы. В памяти остались не события, а обрывки ощущений: чужие голоса над самым ухом, быстрые шаги по лестнице, хлопанье дверей, холодный воздух из подъезда, который всё время лез под куртку, и телефон в моей ладони, который кто-то сунул мне уже потом. Наверное, он вывалился из куртки Хиро во время драки, а кто-то из соседей поднял и отдал мне, потому что я смутно помнил, как экран светился перед глазами, как там мелькали пропущенные от Кая, от Леона, даже от мамы, а я смотрел на всё это так, будто не понимал, как вообще устроена такая простая вещь, как звонок. Когда сознание окончательно встало на место, я уже стоял во дворе, и всё вокруг было слишком реальным, слишком громким и слишком обычным для того, что только что произошло. Милиция и скорая приехали не мгновенно, но и не так, чтобы это казалось вечностью. Я так и не понял, кто их в итоге вызвал — Кай ещё тогда, в проулке, или кто-то из соседей, услышавших шум, крики и то, как в квартире сверху будто ломали не мебель, а саму жизнь. Но к тому моменту это уже не имело никакого значения. Их было много. Слишком много. Люди в форме, люди в штатском, люди в белых халатах, носилки, чемоданчики, фонари, рации, соседи, столпившиеся у подъезда с тем жадным, отвратительным интересом, который всегда появляется у толпы, когда в чужом доме случается беда. Вопросы сыпались с разных сторон, и сначала я даже не понимал, кто и что от меня хочет. Один просил рассказать, как всё началось. Второй уточнял, когда именно я вернулся домой. Третий спрашивал, кто такой Хиро. Четвёртый — где лежал нож. Пятый — были ли до этого угрозы. Мне отвечать пришлось почти сразу. Юки сначала не могла сказать вообще ничего. Она стояла рядом, белая как мел, с пустым взглядом и руками, которые всё ещё мелко дрожали, и на любые вопросы только смотрела мимо людей так, будто ещё не до конца понимала, где находится. Её спрашивали мягко, потом чуть настойчивее, потом снова мягко, но она молчала. Не из упрямства и не потому, что что-то скрывала — просто была в таком шоке, что слова до неё как будто не доходили. Только спустя какое-то время, уже когда её усадили, дали воды и перестали давить сразу с двух сторон, из неё начали выходить обрывки фраз. Короткие. Сбивчивые. Будто каждое слово ей приходилось вытаскивать из себя через силу. Мы рассказали всё. Насколько могли. Насколько вообще можно рассказать такое, не захлебнувшись в собственном шоке. Я видел, как из подъезда вынесли тело Хиро. Его уже накрыли белым покрывалом так плотно и окончательно, что от человека под ним остался только контур. Его погрузили в машину скорой, и в этот момент меня впервые по-настоящему пробрало не страхом, не злостью, а чем-то тяжёлым и глухим, похожим на чужую тень, которая вдруг легла поперёк всего вечера. Этот ублюдок ещё недавно орал у меня над лицом, душил меня, тряс ключами от нашей квартиры, говорил, что Юки всё равно его, а теперь лежал тихо, неподвижно и больше уже никогда не скажет вообще ничего. Юки стояла неподалёку, и я всё время ловил себя на том, что не узнаю её. Не в смысле внешности — хотя и внешне она сейчас была не той, что утром смеялась, дразнила меня, строила из сигарет домик и грозилась “изнасиловать вечером” просто от скуки. Нет, дело было не в лице, не в бледности, не в следе от удара на щеке и не в крови, которая успела засохнуть где-то у запястья. Я не узнавал само присутствие. Обычно она входила в пространство, как искра. Её всегда было больше, чем воздуха рядом. Даже молча. Даже когда злилась. Даже когда просто сидела и читала. А сейчас она стояла, будто из неё что-то вынули, и оставили только оболочку, которая ещё держится на ногах из чистого упрямства. Когда вопросы милиции вроде бы иссякли, к ней сразу подошли двое врачей и ещё какая-то женщина в светлом халате. Они заговорили мягкими голосами, слишком мягкими, от чего мне сразу стало не по себе, потом один из них осторожно тронул её за локоть, и мне это не понравилось так быстро и так сильно, что я сам не успел понять, как уже шагнул вперёд. — Эй, вы чего? — сказал я резко. — Мы защищались. Он пытался убить меня. Какого хуя вы её дёргаете и куда вообще собрались увозить? Один из врачей, не глядя мне в лицо, оттолкнул меня в грудь, не сильно, но достаточно, чтобы показать: не мешай. — Отойдите. Не сейчас. — Да пошли вы, — огрызнулся я. — Она никуда не поедет, пока мне нормально не объяснят, что вообще происходит. Юки повернула голову и тихо, почти без силы сказала врачам: — Не трогайте его... Мы ни в чём не виноваты... От её голоса меня передёрнуло сильнее, чем от всех вопросов милиции вместе взятых. Она говорила так, будто ей каждое слово приходилось тащить откуда-то очень издалека. И тут рядом возник тот самый оперативник в штатском. Тот самый, которому я накануне вмазал в лицо, когда мы с Леоном устроили в отделении свою маленькую клоунаду перед разговором с его отцом. У него на губе всё ещё красовалась злая, заживающая трещина, и именно по ней я его сразу и узнал. Шекли. Он бросил быстрый взгляд на меня, потом на Юки, потом на врачей и сказал ровным голосом, от которого мне почему-то стало только хуже: — У девочки шок. Возможно, даже нервный срыв. Её тоже стоит увезти в больницу. Но в другую. Я уставился на него. — В какую ещё другую больницу? Шекли посмотрел мне прямо в глаза и ответил без всякого удовольствия, будто сам не любил подобные разговоры: — В психиатрическую. Я даже не сразу понял, что это не шутка. — Зачем?! — вырвалось у меня. — Это ведь просто шок! — Остынь, парень, — сказал Шекли. — Скажи спасибо, что её сейчас не в изолятор везут. Вот тут я уже оскалился так, будто ещё одна драка прямо под скорой была именно тем, чего этому вечеру не хватало. — Какой же это, блять, бред... Он неожиданно смягчился. Совсем чуть-чуть, но я это заметил. — Парень, то, что ты вчера мне заехал в морду и моему коллеге, Гранту, по яйцам — вот это я называю бредом, — сказал он сухо. — Но теперь я готов на это закрыть глаза, учитывая, в какой жопе ты, оказывается, находился, раз к вам в гости заглянул беспредельщик из-за океана. Я промолчал, хотя руки так и чесались сказать ему что-нибудь ещё. Шекли кивнул в сторону Юки и продолжил уже тише: — Послушай меня внимательно. Твоя девочка убила человека в состоянии аффекта или очень близком к нему. Ей сейчас не ты нужен, а врачи. Нет, я не говорю, что ты ей не нужен вовсе. Будешь. Потом. И я так думаю, что скоро тебе дадут возможность с ней встретиться. Но сейчас ей нужен не герой и не жених, а кто-то, кто не даст ей окончательно развалиться на куски. Я хотел спорить. Честно хотел. Но посмотрел на Юки и понял, что словами уже ничего не изменю. Когда её подвели ко второй машине скорой, она двигалась сама, но так, будто не совсем понимала, куда и зачем идёт. Уже перед самой дверью она всё-таки обернулась на меня, и в глазах у неё впервые за весь этот час мелькнуло что-то живое. Не сила. Не злость. Просто просьба. — Пожалуйста... не пропадай. Я кивнул сразу, даже не пытаясь говорить, потому что голос бы всё равно подвёл. Дверь закрылась. Скорая тронулась и уехала, увозя её туда, куда мне пока даже не давали возможности поехать следом. Именно в этот момент во двор на своём “кирпиче” влетел Леон. Машина резко тормознула у бордюра, и они с Каем — уже пришедшим в себя, но всё ещё держась за живот, с перевязанной головой и дико злым лицом — выскочили наружу почти одновременно. — Что произошло?! — сразу выпалил Леон, даже не поздоровавшись. — Где Юки? Где этот урод? Что, блять, вообще случилось? Кай, увидев меня целым, хотя и явно не в лучшей форме, шумно выдохнул, но тут же снова скривился от боли и спросил уже тише: — Философ... только не говори, что я всё-таки пропустил что-то эпичное. Я посмотрел на них обоих и понял, насколько дико всё сейчас будет звучать. — Хиро пытался забрать Юки. И меня убить. Но... — я сглотнул, всё ещё не до конца веря собственным словам. — Юки сама убила Хиро. Хиро пытался убить меня, забрать её, но... она спасла меня. Убив Хиро. Они оба присвистнули почти одновременно. — Нихера себе, — выдохнул Кай. — В смысле — "убила"? — переспросил Леон, нахмурившись так, будто надеялся, что просто ослышался. Я коротко, рвано, но уже без путаницы рассказал им, что было в квартире. Как Хиро ворвался, как ударил Юки, как мы сцепились, как он меня повалил, начал душить и как Юки вонзила ему в спину танто. Когда я закончил, оба молчали несколько секунд. Потом Кай тихо сказал: — Охуеть. И, честно говоря, это было самое точное описание из всех возможных. Не успели мы толком переварить даже это, как к подъезду подъехал хозяин квартиры. Я сначала не узнал его — слишком много лиц и голосов уже прошло через этот вечер, — но он сам подошёл ко мне, оглядел двор, машины, милицию, разбитую лестничную площадку, людей и спросил с тем усталым раздражением, какое бывает у человека, которого выдернули из нормальной жизни прямо в чужой кошмар: — Что за херня произошла? Я рассказал. В общих чертах, без лишних деталей и без попытки оправдаться красивыми словами. Что к нам вломился этот парень. Что пытался увезти Юки. Что напал. Что началась драка. Что квартира, скорее всего, внутри теперь выглядит как после маленькой войны. Хозяин выслушал, почесал затылок, ещё раз глянул на подъезд и сказал так буднично, что я на секунду даже растерялся: — Ладно, давай так. Залог остаётся у меня. Сегодня ты приходишь в себя, а завтра наводишь порядок, всё разбитое выкидываешь, собираешь свои вещи, сдаёшь ключи и мы расходимся. Насчёт остального не парься. Если ущерб будет больше залога, остальное вытрясу у родителей этого... теперь дохлого урода. Я кивнул. Спорить тут было не о чем. Да и сил у меня на спор уже не осталось. Хозяин махнул рукой, как человек, который не хочет дольше находиться рядом с этой историей, и уехал. Через несколько минут ко мне снова подошёл Шекли. Он уже не выглядел так, будто готов в любую секунду дожимать, скорее наоборот — работал на каком-то остаточном ходу, но всё ещё держался собранно. — Повесткой тебя вызовем в отделение на дачу показаний, так что не теряйся, — сказал он. — И ещё. Я понимаю, что ты сейчас думаешь, будто вас за это могут посадить. Но я поговорил со всеми и... здесь даже дураку понятно, что это была самооборона. Да, с перебором, но у нас за такое не раз и не два выпускали прямо из зала суда. Он помолчал секунду и добавил уже серьёзнее: — А вот как быть с твоей пассией, я не знаю. Потому что она сорвалась. И сорвалась конкретно. Видимо, у неё это в голове копилось давно, и она это скрывала. Даже от тебя. На этих словах я будто провалился на секунду в себя. Неужели и правда скрывала? Я ведь знал про её злость на родителей. Про золотую клетку. Про этот проклятый договор. Про то, как она ненавидела Хиро. Про то, что ей тесно в той жизни, которую для неё расписали. Про то, как её бесило, что все вокруг считают её частью сделки, а не человеком. Я знал всё это. Или мне казалось, что знал. Но сейчас, после её пустого взгляда, после того, как она стояла с тем танто в руках и как будто уже не была совсем здесь, до меня начало доходить, что это была только верхушка. Что я, возможно, слышал её слова, видел её злость, обнимал её, спал с ней, смеялся с ней, но всё равно не понял до конца, насколько ей на самом деле было плохо всё это время. Насколько она держалась на честном слове. Насколько многое внутри неё уже трещало и крошилось, пока я думал, что она просто сильная, упрямая и слишком живая для того, чтобы сломаться. Шекли, не дождавшись от меня ответа, вдруг развернулся к толпе у подъезда и рявкнул так, что даже я вздрогнул: — Всё, расход! Хули столпились все? Здесь обычная бытовуха, а не теракт! Жители подъезда недовольно зашевелились, кто-то буркнул себе под нос, кто-то фыркнул, но понемногу начали расходиться. Только тогда Шекли заметил Кая, подошёл к нему, окинул взглядом повязку на голове и спросил: — Это кто тебя так отоварил? Кай мрачно ткнул большим пальцем себе за спину, туда, откуда уже давно увезли тело. — Тот ублюдок, которого только что забрали. Шекли кивнул, достал блокнот, ручку и протянул ему. — Оставь данные. Тебе позвонят, когда надо будет явиться в отделение. И не парься, побои тоже снимем. Кай взял блокнот, скривившись, накарябал всё, что нужно, и вернул ему с таким лицом, будто сам бы с удовольствием кому-нибудь сейчас ещё врезал, если бы живот не напоминал о себе каждым вдохом. Потом Леон повернулся ко мне и сказал уже без лишних слов: — Садись в машину. Я отвезу тебя хотя бы до твоей мамы. Я не спорил. Если честно, спорить сейчас было бы уже просто тупо. Леон сел за руль, Кай, всё ещё придерживая живот и морщась, когда менял положение, устроился спереди на пассажирском, а я залез назад и впервые за весь этот вечер просто замер. Машина тронулась, двор, подъезд, скорые, милиция, Шекли, соседи, следы на асфальте — всё это начало уплывать назад, как будто случилось не со мной, а с кем-то другим, кого я случайно увидел со стороны. Первые несколько минут мы ехали молча. Потом город за окнами начал темнеть уже по-настоящему, и тот странный серый вечер, который тянулся бесконечно, наконец начал превращаться в ночь. Я опустил стекло, достал сигарету, закурил и втянул дым так глубоко, будто только это и могло хоть как-то собрать меня обратно в одного человека. После нескольких затяжек я смотрел в окно на фонари, мокрые перекрёстки и смазанные огни чужих машин, а потом тихо пробормотал, не оборачиваясь к ним: — Парни... оказывается, я не всё знаю про свою девушку. Спереди повисло молчание. Я видел как Леон на секунду скосил взгляд на Кая. Тот тоже повернул голову. Они молча переглянулись, и ни один из них не стал сейчас лезть с советами, потому что, наверное, впервые за весь день оба поняли: есть такие мысли, которые человек должен сначала сам пережить, а уже потом кому-то показывать.

***

Леон довёз меня до дома уже затемно. Всю дорогу он почти не лез с разговорами, и за это я был ему благодарен больше, чем за любые слова поддержки. Кай, сидевший спереди, пару раз что-то буркнул, но тоже быстро понял, что сейчас от меня толку в разговоре не будет. Когда машина остановилась у подъезда, я выбрался наружу на каком-то пустом, выжженном автопилоте — будто из меня за этот день вынули всё, кроме усталости, боли и тупого, звенящего напряжения. Мама открыла дверь почти сразу, едва я успел вставить ключ. По её лицу было видно, что она уже успела накрутить себя до состояния, когда любой шорох за дверью кажется предвестием беды. Но, к счастью, она не набросилась на меня с десятком вопросов сразу. Сначала просто замерла, увидев мою скулу, грязную куртку, взгляд и то, как я вообще стою на ногах. — Господи... — только и выдохнула она. — Проходи. Быстро. Я разулся, скинул куртку, прошёл на кухню и тяжело сел на стул. Она поставила передо мной чай почти молча, а потом всё-таки спросила — не резко, не в лоб, а так, будто сама боялась услышать ответ: — Что с Юки? Вот этот вопрос и добил меня сильнее всего. Не “что случилось вообще”, не “кто тебя так”, не “где ты был”, а сразу — про неё. Я провёл ладонью по лицу и сказал глухо: — Её увезли в больницу. Мама села напротив и побледнела. — Она жива? — Да, — ответил я быстро. — Жива. Но... всё очень плохо. Не физически даже. Просто... всё плохо. Я не хотел говорить на эту тему. От одних только слов внутри снова начинало всё стягивать в тугой, больной узел. Но совсем молчать тоже было уже нельзя, и я всё-таки сказал ей главное. Сказал, что к нам вломился тот ублюдок. Что он пытался убить меня. Что мы с Юки защищались. Что у неё не было другого выхода, потому что иначе я бы сейчас не сидел на этой кухне и не пил чай, глядя в одну точку, как полный идиот. Мама после этого замолчала не сразу, но хотя бы перестала засыпать меня вопросами. Она только сидела напротив, сжав губы, и я видел, как в ней в ту секунду включилось уже не только материнское беспокойство за меня, но и какая-то тихая, тяжёлая жалость к Юки, словно та давно уже стала не просто моей девушкой, а частью дома. Я допил чай почти не чувствуя вкуса, поднялся и ушёл к себе. Не потому, что хотел побыть один, а потому, что на кухне уже не мог сидеть. Казалось, ещё немного — и от любого лишнего слова меня просто вывернет. Я только успел сесть на край кровати и уставиться в стену, когда телефон снова зазвонил. Номер был незнакомый. Я посмотрел на экран, на секунду подумал просто сбросить, но всё-таки ответил: — Слушаю. Вместо приветствия в ухо мне влетел голос Кенджи — сорванный, хриплый и такой бешеный, что я сразу понял: там сейчас говорит уже не человек, а всё его развалившееся к чёрту самолюбие, весь сорванный план и весь страх, который он пытается спрятать под яростью. — Добился своего, мразь?! Я даже глаза прикрыл от усталости. — И тебе добрый вечер, номинант на премию “хуёвый папаша года”. Он буквально взревел. — Не смей со мной так разговаривать, щенок! Не смей, ты меня понял?! Из-за тебя всё пошло прахом! Из-за тебя! Ты влез в жизнь моей дочери, ты влез в мои дела, ты разрушил то, чего я добивался годами! Годами, сука! И теперь мой дом в руинах, наш договор в дерьме, Хидео рвёт и мечет, а Юки лежит в психушке, потому что ты оказался в нашей жизни как чума! Я усмехнулся, хотя смешного в этом уже не было совсем. — Ага, вот только не я спустил с поводка того сумасшедшего ебаната, который считал, что ему всё должны по праву рождения. Не я вломился в чужую квартиру. Не я пытался убить человека. И не я довёл собственную дочь до такого состояния, что она сорвалась, когда увидела, как меня душат у неё на глазах. Так что иди нахуй со своей истерикой. — Ты, гнида, ещё смеешь рот открывать?! — заорал он. — Да будь моя воля, я бы тебя под асфальт закатал в первый же день, как только узнал о тебе! Я бы от тебя ни костей, ни имени не оставил! Я бы тебя так закопал, что родная мать бы не нашла! — А чего ж не сделал-то? — устало спросил я. — Потому что ты просто ёбаный трус и жалкое ничтожество, которое привыкло душить людей бумажками, шантажом и папочками, а не отвечать за свои слова в открытую. На секунду в трубке повисла пауза. Тяжёлая, живая. Я даже услышал его дыхание — рваное, злое, почти звериное. Потом он сорвался окончательно. — Жалкое?! Ты ещё смеешь меня называть жалким, сопляк?! Ты, философ недоделанный, который жил с мамочкой, пока не решил поиграть в мужика с чужой дочерью?! Ты мне будешь про жалость говорить?! Я уже не злился. Только холодел всё сильнее. — Да мне уже насрать, что ты там пиздишь, — сказал я. — Пошёл ты нахуй вместе со своим средневековым мышлением. Вместе со всей своей кодлой, со своим кланом, со своим “мы лучше знаем”, со своей мёртвой хваткой на чужих жизнях. Ты сам всё это устроил. Ты. Не я. Ты годами строил золотую клетку, а теперь удивляешься, что в ней кто-то начал биться о прутья. Так вот слушай внимательно, ничтожество. Мне похуй, что у тебя там теперь всё пошло по пизде. Пусть всё, что тебе дорого, до последней акции, до последней купюры, до последней монеты, горит адским пламенем. Пусть горит весь твой клан и клан твоего несостоявшегося зятя. Всё. До последней вашей гордой рожи. За всё, что вы делали всё это время. За всё, чем вы душили Юки. За всё, чем вы давили нас. За всё. Он заорал так, что мне пришлось отвести трубку от уха. — ТЫ СДОХНЕШЬ! СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! ТЫ СДОХНЕШЬ, МРАЗЬ! Я УВИЖУ, КАК ТЫ СДОХНЕШЬ! Я БУДУ СМОТРЕТЬ, КАК ТЕБЯ ЗЕМЛЯ ЖРЁТ! Я ТЕБЯ УНИЧТОЖУ! ТЫ МНЕ ЗА ВСЁ ОТВЕТИШЬ! ЗА МОЮ ДОЧЬ! ЗА МОЙ ДОМ! ЗА ВСЁ, ЧТО ТЫ ПОЛОМАЛ! Я устало вздохнул. — Всё сказал? А теперь потеряйся нахуй. Я хочу спать. И бросил трубку. На следующий день учёба не задалась с самого утра. Меня вызвали к декану, и там, в кабинете, где обычно говорят о хвостах, дисциплине, пропусках и перспективах на сессию, мне пришлось снова рассказывать о том, как в нашу квартиру вломился человек из другой страны, как он пытался убить меня и как Юки его зарезала, спасая мне жизнь. Декан и завкафедрой слушали молча, с тем выражением лиц, которое у взрослых появляется, когда привычная университетская рутина вдруг сталкивается с чем-то слишком настоящим и слишком страшным. Когда я закончил, оба сказали мне держаться и добавили, что надеются, что Юки сможет вернуться к учёбе после всего этого. Слова были правильные, добрые, но я тогда уже понимал: между “надеемся” и “вернётся” может лежать целая пропасть. Кай и Леон в тот день пытались меня как-то поддерживать, но оба быстро почувствовали, что лучше меня лишний раз не трогать. И за это я был им благодарен даже больше, чем за саму попытку. Иногда человеку нужен не разговор, а ровно противоположное — возможность молчать рядом со своими. После учёбы я поехал на квартиру, которая теперь уже не была никакой конспиративной квартирой. Просто место, где вчера всё пошло к чёрту. Внутри был разгром, и на первый взгляд казалось, что проще сжечь это всё вместе с мебелью и памятью, чем приводить в порядок. Но я засучил рукава и начал убирать. Собирал осколки. Выносил разбитую посуду. Поднимал с пола книги, провода, треснувшие вещи, обломки стола, остатки тумбы — всё, что вчера летало по комнате вместе с нашей жизнью. Я мыл полы так долго и так тщательно, будто если достаточно долго тереть одно и то же место, можно стереть не только кровь, но и сам факт случившегося. Спустя несколько часов квартира всё ещё не выглядела жилой, но уже хотя бы перестала быть местом преступления. Большая часть посуды умерла смертью храбрых, телевизор тоже, ноутбуку Юки, скорее всего, пришёл конец, но зато на полу больше не было той лужи крови, в которой лежал Хиро. И это почему-то ощущалось не как облегчение, а как ещё один тяжёлый шаг в сторону реальности. На кухне, когда я разбирал бумаги, магниты и прочую мелочь с холодильника, мне под руку попался тот самый дурацкий календарь "сексуальной активности”, который Юки вела с таким важным видом, будто это не записки двух молодых идиотов, дорвавшихся до жизни, а стратегический документ государственного уровня. Я только глянул на него — на её пометки, кружочки, стрелочки, её смешные обозначения, понятные только нам двоим, — и внутри всё тут же скрутило так, что пришлось отвернуться. Смотреть на него я не мог. Вообще. Я молча сорвал лист, сложил его пополам и убрал вместе с остальным хламом, как будто даже эта бумажка теперь жгла пальцы. Потом я позвонил хозяину квартиры. Он приехал не сразу, но и не тянул до ночи. Я отдал ему ключи, мы обменялись парой коротких фраз, и на этом всё закончилось. Без лишней драмы. Без моралей. Без театра. Просто ещё одна дверь закрылась. Леон помог мне вывезти вещи. Мои. Юки. Наши. Коробки, пакеты, сумки, одежду, книги, всякую мелочь, которая ещё вчера была частью совместной жизни, а сегодня уже выглядела как имущество после эвакуации. Вечером я снова жил у мамы. А со следующего дня начались похождения в отделение милиции. Отец Леона, узнав обо всём, снова решил помочь и предоставил мне адвоката. Я уже перестал удивляться тому, сколько у Фрэнка Априла рычагов, знакомств и возможностей на случай, если жизнь вдруг решит снова дать мне в морду. На допросах я повторял одно и то же. Как в тот вечер во дворе. Как в квартире. Как потом в кабинете декана. Как будто, чем чаще я буду рассказывать эту историю, тем больше шансов, что однажды она перестанет казаться чужой. Следователь слушал без лишней суеты. Бумаги шуршали, ручка царапала лист, адвокат иногда что-то уточнял, и всё это выглядело до тошноты буднично на фоне того, что обсуждалось. В какой-то момент следователь отложил ручку, посмотрел на меня поверх дела и сказал: — По этому делу вы будете проходить как соучастник, но с учётом обстоятельств мы вас отпустим под подписку о невыезде. Я уставился на него. — Соучастник? Слово ударило странно. Не потому, что я не понимал юридическую сторону. А потому, что даже в самом сухом, самом казённом, самом формальном смысле оно всё равно звучало так, будто нас уже сшили с этой кровью одной ниткой и теперь не распустить. — Формально — да, — сказал следователь. — По факту картина сейчас очевидна, но процедура есть процедура. Я подписал бумаги. Подписал эту проклятую подписку о невыезде, чувствуя, как в груди растёт тупое раздражение от самой мысли, что я теперь привязан не только к городу, но и к этому делу, к этой квартире, к этому подъезду, к этой крови, к этим вопросам и к каждому слову, которое ещё придётся повторить. Потом я спросил о Юки. Следователь ответил почти сразу, как будто ждал этого вопроса: — К ней пока нельзя. Она на лечении из-за нервного срыва. Экспертизу, конечно, проведут, но, скорее всего, её признают невменяемой на момент совершения убийства. Эта новость не просто не обрадовала меня — она провалилась внутрь тяжёлым, ледяным куском. Потому что за этим “скорее всего” сразу вставало другое: суд, принудительное лечение, неопределённость, чужие решения, новые стены, новые люди, которым будет казаться, будто они лучше знают, что с ней делать. Когда я всё подписал и вышел из кабинета следователя в коридор, меня там уже ждал новый сюрприз. У стены стоял мужчина в дорогом костюме, с таким лицом и такой осанкой, что в первый момент он показался мне почти родственником Кенджи по самой манере держаться. Рядом с ним сидел другой, попроще, видимо переводчик или сопровождающий. И как только я вышел, этот мужчина резко поднял голову и уставился на меня так, будто увидел не человека, а живое воплощение всего, что ему только что сломали. Мы зависли друг на друге буквально на секунду. Потом он сорвался. Он кинулся на меня с криком на языке Юки, не разбирая дороги, не думая о том, где находится, и в этом крике было столько настоящего, голого горя, что меня это на мгновение даже выбило из реакции. Второй мужчина тут же вскочил, подбежали милиционеры, кто-то схватил его под руки, кто-то встал между нами, а сам он всё ещё рвался ко мне, орал, захлёбывался словами, и в какой-то момент я понял, что он не просто бесится. Он рыдает. Не красиво, не сдержанно, не по-мужски. Он рыдает, как человек, у которого только что вырвали кусок жизни и сунули ему в руки бумагу вместо ответа. Его быстро увели в допросную, а я, всё ещё стоя в коридоре, повернулся ко второму мужчине и спросил: — Что он сказал? Тот нервно поправил очки и ответил уже на нашем языке: — Он проклинал вас за то, что вы убили его единственного сына. И тогда я понял, кто это. Отец Хиро.

***

Когда универ окончательно понял, что произошло, это не превратилось в открытую травлю. Никто не начал тыкать в меня пальцем посреди коридора и орать вслед, но воздух вокруг изменился так заметно, что не почувствовал бы это только совсем уж деревянный человек. Одни смотрели с сочувствием, и это, наверное, должно было помогать, но иногда от жалости становилось только теснее. Другие косились так, будто уже мысленно прилепили ко мне ярлык, на котором большими буквами было написано что-то вроде “убийца рядом”. Третьи старались вести себя как раньше — шутили, здоровались, пересказывали повседневную ерунду, — но даже у них в голосе появилась осторожность, словно я стал не человеком, а местом, где однажды случился взрыв, и теперь все, даже самые смелые, обходят его чуть шире. Меня это не то чтобы ломало. Скорее постоянно напрягало. Я слишком хорошо чувствовал чужие взгляды, слишком быстро научился замечать, когда разговор обрывается на полуслове, стоит мне войти в аудиторию, и слишком отчётливо видел, как некоторые люди за секунду решают, кто я для них теперь. Но сильнее всего давило даже не это. Сильнее всего давил сам универ, потому что он весь был теперь прошит Юки. Не так, чтобы она мерещилась мне на каждом углу, нет. Хуже. Я просто всё время натыкался на места, где она когда-то была рядом со мной. На дорожки, по которым я шёл к её зданию. На лестницы, у которых я её ждал. На автомат с кофе в другом крыле, который она ругала за отвратительный вкус и всё равно брала из него стакан за стаканом. На чужой смех в коридоре, на резкое фырканье какой-нибудь девчонки, на быстрые шаги по плитке, на манеру убрать волосы с лица — и этого уже хватало, чтобы внутри на секунду всё сжималось. И при этом я не мог связаться с ней вообще никак. Ни по телефону. Ни через мессенджеры. Ни через общих знакомых. Ни даже через простое письмо на бумаге, потому что я не знал, дойдёт ли оно до неё вообще или его сначала прочитает кто-то ещё. Её телефон, скорее всего, давно уже отобрали. Меня к ней не пускали. Мне не говорили ничего внятного. Это сводило с ума сильнее, чем косые взгляды, сильнее, чем повестки, сильнее, чем само дело. Так продолжалось примерно три недели. Три недели серых дней, за которые я успел понять одну простую вещь: жизнь не всегда ломается с громким треском. Иногда она просто медленно и методично перестаёт быть той, к которой ты привык. Ты всё ещё встаёшь, одеваешься, едешь на пары, отвечаешь преподавателям, даже иногда улыбаешься в нужных местах, а внутри у тебя всё это время сидит одна заноза, которую не вытащить ни сигаретой, ни бессонницей, ни попыткой занять себя чем угодно. Потом пришла повестка в суд. Я смотрел на неё, стоя в прихожей, и первое, что почувствовал, было даже не страхом. Скорее раздражением. Усталостью. Тем самым ощущением, когда тебе в очередной раз напоминают, что ты не просто живёшь дальше, а живёшь теперь внутри дела, которое тянется за тобой, как ржавая цепь. Я сразу набрал Эванса, своего адвоката. Он взял трубку быстро, будто ждал этого звонка. — Да, я как раз собирался вам звонить. Повестку получили? — Получил. И что теперь? — Теперь мы идём в суд, — ответил он своим обычным собранным тоном. — Я уже ознакомился со всеми материалами дела и готов к работе. Сразу вас успокою: по вашей части всё действительно довольно прямолинейно. Прокуратура, насколько я понимаю ситуацию, тоже не собирается делать из этого показательный процесс. Там и слепому видно, что в квартиру вломился человек с явным намерением устроить насилие, а вы и ваша девушка оборонялись. Я выдохнул чуть медленнее. — То есть меня не пытаются назначить главным монстром в этой истории? — По вашей линии — нет, — сказал Эванс. — Здесь дело, честно говоря, почти плёвое. За исключением одного нюанса. Мне сразу не понравилось, как он это сказал. — Какого? На том конце повисла очень короткая пауза. — Я был в клинике, где держат Юки, — сказал он уже тише. — И сразу отвечу на вопрос, который вы сейчас зададите: она хочет увидеться с вами. И как можно скорее. У меня внутри всё сразу сжалось. — Как она? — Очень плохо. Но не в том смысле, которого вы, наверное, боитесь в первую очередь. Она жива, понимает, где находится, помнит вас и хочет видеть. Но результаты экспертизы тяжёлые. Я сел прямо на край кровати, потому что стоять стало как-то бессмысленно. — В каком смысле? — В таком, что, по словам психиатров, у неё всё это не за один вечер возникло, — ответил Эванс. — Если без заумных терминов: она слишком долго жила под давлением, слишком долго держала внутри слишком много, и в какой-то момент вся эта конструкция просто рухнула. Тот вечер не создал проблему с нуля. Он её добил. Я уставился в стену. — Нет, подождите. Она ведь не такая была. Она была... живой. Бойкой. Упёртой. Она вечно фыркала, подкалывала, шутила, командовала, бесила всех вокруг и вообще была ходячим сгустком энергии. Она не выглядела человеком, который вот-вот сломается. Эванс помолчал, будто подбирал слова так, чтобы не сделать хуже. — Именно, — сказал он наконец. — По словам врачей, это и было частью защитного механизма. Ваша Юки не была пустой внутри и не прикидывалась на ровном месте. Она действительно такая — живая, быстрая, упрямая. Но всё это ещё и держало её на поверхности. Это был способ не развалиться раньше времени. И, если уж говорить совсем прямо, вы тоже были для неё таким способом. Я не сразу понял, что он имеет в виду. — В каком смысле? — В очень простом, — сказал Эванс. — Врачи с ней говорили и говорили много. Она довольно ясно дала понять, что отношения с вами были для неё не просто романом. Вы были для неё опорой. Причём задолго до того, как конфликт с родителями вошёл в открытую фазу. Ещё тогда, когда всё это только зрело. С её слов, рядом с вами она впервые за долгое время почувствовала, что живёт не как функция чужого плана, а как человек. И да, не смущайтесь, но вашу с ней... скажем так, очень активную близость она тоже упоминала. Не в грязном смысле. В человеческом. Для неё это было подтверждением, что она живая, желанная, настоящая, а не вещь, которую однажды кому-то передадут. Я провёл ладонью по лицу. — Блять... — Конфликт с родителями, постоянное напряжение, жизнь настороже, страх, что вас найдут, — всё это только нагнетало, — продолжил Эванс уже без повторов, ровно и жёстко. — А тот вечер, когда в квартиру вломился Хиро и начал вас убивать у неё на глазах, просто разрушил всё разом. Вот и всё. Не “психушка из ниоткуда”. Не “вдруг сошла с ума”. А очень долгое разрушение, которое закончилось в один конкретный момент. Я долго молчал, глядя в стену. Почему-то до этой секунды какая-то тупая, упрямая часть меня всё ещё надеялась, что Юки просто отлежится, отоспится, придёт в себя, и вся эта психиатрическая часть дела окажется временной формальностью. Не курорт, как сказал тогда Шекли, но и не клеймо. А теперь выходило, что это уже не формальность. — То есть её признали невменяемой? — спросил я наконец. — Да, — ответил Эванс. — На момент случившегося — да. — И что теперь? — Теперь суд. Потом, скорее всего, лечение. Не тюрьма — и это, при всех минусах, всё-таки лучшее из реально возможных решений. Но я не буду делать вид, что это хорошая новость. Это просто менее страшной вариант из остальных. — Её могут депортировать? — Это уже будет решать суд, — ответил он. — Сейчас никто вам честно этого не пообещает и не исключит. Слишком многое завязано на том, как именно оформят её состояние, как пойдёт процесс и что дальше скажут врачи. Но пока главное — не накручивайте себя больше, чем нужно. Завтра увидимся. И в суде, и после него у нас ещё будет о чём говорить. Я криво усмехнулся. — У нас, я смотрю, в последнее время всегда есть о чём говорить. — К сожалению, да, — сказал Эванс. — Постарайтесь сегодня хоть немного поспать. Когда разговор закончился, я ещё долго сидел, глядя в потухший экран телефона. Психушка, конечно, не курорт. Вот ведь какая удивительно мерзкая фраза. Вроде бы даже с попыткой успокоить, а по факту от неё только сильнее чувствуешь, насколько всё вокруг стало чужим, холодным и неуправляемым. Я прекрасно понимал, что он имел в виду. Понимал, что формально это даже хорошая новость по сравнению с тюрьмой. Понимал, что суд, скорее всего, увидит в ней не преступницу, а сломанного, сорвавшегося человека. Понимал даже, что без этого диагноза всё могло бы выглядеть для неё ещё хуже. Но радости во мне от этого не прибавилось ни на грамм. Потому что за всеми этими словами, экспертизами и аккуратными юридическими формулировками стояло одно очень простое и очень страшное: ей действительно было плохо. Не в тот вечер. Не в тот день. Не только после удара Хиро и не только после всей этой гонки, побоев, угроз и крови. Ей было плохо уже давно. А я этого не понял. Или понял слишком мало. Или увидел только ту часть, которую она разрешала показать. И от этого мне стало не легче, а только тяжелее.

***

На следующий день я приехал в суд раньше, чем было нужно, и всё равно ощущение было такое, будто я безнадёжно опаздываю на собственную жизнь. В коридорах пахло старой краской, мокрой одеждой, бумагой и тем особым, безликим напряжением, которое бывает только в местах, где людей официально делят на правых, виноватых, сломанных и тех, кто пока просто ждёт своей очереди. Эванс встретил меня у входа в зал так, будто мы пришли не на заседание, а на неприятный, но давно просчитанный разговор. Когда мы сели за стол, он чуть наклонился ко мне и негромко сказал: — Слушайте внимательно вопросы, не спорьте поперёк процедуры и отвечайте прямо. Хотя, если честно, здесь вам даже играть ничего не нужно. Говорите всё как есть. В данном случае правда и без того достаточно красноречива. Я только кивнул. У меня не было ни сил на лишние уточнения, ни желания изображать из себя что-то, кроме самого себя. Всё, что я мог сказать, уже давно сидело внутри как заноза: вломился, напал, душил, Юки сорвалась, спасла, убила. И сколько бы раз я ни повторял это вслух, смысл не менялся, только голос всё больше становился чужим. Потом в зал ввели Юки. Сначала я увидел врачей. Потом — её. И в ту секунду, как она заметила меня, в ней будто что-то прорвалось. Она сразу заплакала — резко, не сдержанно, не тихо, а так, как плачут люди, которые слишком долго держались на одной тонкой нитке и вдруг увидели перед собой единственное знакомое лицо среди белых стен, врачей, охраны и чужих взглядов. Она дёрнулась ко мне так быстро, что врачи едва успели удержать её за локти. — Пустите меня к нему! Пожалуйста, пустите, я только обниму его, я только... пожалуйста! От её голоса у меня внутри всё сжалось так сильно, что на секунду стало тяжело просто сидеть на месте и не броситься ей навстречу через весь зал, через столы, через этот чёртов официальный порядок. Судья поднял глаза, посмотрел сначала на неё, потом на меня, потом тяжело выдохнул, будто и сам не очень понимал, зачем ему сейчас вообще изображать ледяную беспристрастность, и сказал: — У вас одна минута. Ровно одна. Потом каждый займёт своё место. Я встал, и Юки тут же бросилась ко мне. Она обняла меня так крепко, что у меня перехватило дыхание. Не потому, что больно, а потому, что в этом объятии было слишком много всего сразу — страх, тоска, вина, надежда, желание убедиться, что я правда здесь, живой, рядом, и что это не очередная дурная сцена в её мутной голове. — Как ты? — спросил я тихо, наклонившись к её уху, потому что на людях почему-то всегда хочется говорить шёпотом, когда внутри орёт всё. Она замотала головой, потом всё-таки ответила, глотая слёзы: — Неважно... В голове как будто туман, будто я просыпаюсь не до конца... но в целом терпимо. Я надеюсь, что скоро выйду оттуда. Я сжал её сильнее. — Я тоже надеюсь. Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо, и быстро, почти по-детски, чмокнула меня в губы. Не страстно, не вызывающе, а так, будто пыталась зацепить меня этим коротким касанием и не дать исчезнуть, пока нас снова будут растаскивать в разные стороны. Так и случилось. Врачи мягко, но настойчиво отвели её обратно. Я сел на своё место. Она — на своё. И именно в этот момент в зал начали входить остальные. Сначала прокурор — сухой, собранный, с папкой под мышкой и лицом человека, который заранее знает, как будет говорить и где сделает паузу. За ним — Хидео Сайто, жёсткий, окаменевший, будто смерть сына превратила его не в убитого горем отца, а в ещё более тяжёлую версию самого себя. Рядом с ним шёл переводчик. А потом вошли родители Юки. Кенджи и Ами. Им хватило одного взгляда на меня. Кенджи сорвался первым. Не с места, не физически, но голос его ударил через весь зал сразу и без промаха. — Ты всё-таки сюда явился, ублюдок?! Ами поддержала его мгновенно, и в её голосе было уже не просто презрение, а почти болезненная ненависть. — Грязная свинья! Это всё из-за тебя! Из-за тебя она довела нас до этого позора! Кенджи резко повернулся уже к Юки и рявкнул с таким лицом, будто хотел не крикнуть, а вцепиться словами ей в горло: — Посмотри, до чего ты нас довела! Вот к чему привёл твой роман с этой грязной свиньёй! Ты навлекла позор на всех нас! Ами шагнула вперёд, и если бы не пристав рядом, она, кажется, продолжила бы уже ближе. — Ты разрушила всё! Всё, что мы для тебя делали! Всё, что для тебя было приготовлено! Из-за него! Из-за этого мальчишки! Хидео тем временем тоже начал что-то выкрикивать на своём языке, срываясь уже не на холодную ярость, а почти на горе, которое нашло себе выход в крике. Я не понимал слов, но интонацию понимал слишком хорошо: там были и проклятия, и обвинения, и тот самый вопрос, который задают не людям, а самому небу, когда хотят знать, почему оно не рухнуло раньше. Юки не выдержала первой. Она зарыдала так, как я её никогда не видел. Не просто заплакала, не сорвалась на слёзы, а именно рухнула в них, будто весь этот зал, эти лица, эти голоса, этот суд и эти крики выбили из неё последний воздух. Её буквально трясло, и это было страшнее всего. Потому что раньше я видел её злой, упрямой, обиженной, бешеной, разбитой, даже пустой. Но вот такой — в почти истерике, захлёбывающейся слезами, не способной удержать себя — не видел никогда. — Юки! — крикнул я, подаваясь вперёд. — Эй, я здесь! Слышишь? Я здесь, рядом! Успокойся! Посмотри на меня! Судья уже стучал молотком так, будто готов был пробить им стол насквозь. — Порядок! Порядок в зале суда! Я вас всех предупреждаю: либо вы немедленно берёте себя в руки, либо сначала получите штраф за неуважение к суду, а потом будете удалены отсюда к чёртовой матери все вместе! Крики постепенно начали стихать. Не потому, что кто-то действительно успокоился, а потому, что даже у самой ярости есть предел, после которого она захлёбывается сама собой. Когда в зал ввели свидетелей, стало только теснее. Я увидел Леона, Кая и нескольких соседей из того дома. Кай выглядел уже куда бодрее, чем в тот вечер. Леон был собран до неприятного спокойствия, как всегда в тех редких случаях, когда понимал, что сейчас не время ни для шуток, ни для лишних жестов. Соседи стояли кто как — кто с важным видом человека, которому довелось стать частью большого дела, кто с явной нервозностью, потому что одно дело сплетничать в подъезде, а другое — отвечать под протоколом. Юки в какой-то момент подняла голову. Глаза у неё были красные, лицо бледное, но, заметив, что я всё ещё смотрю только на неё, она вдруг очень робко, почти по-детски улыбнулась. Потом украдкой подняла руки и сложила пальцы сердечком — маленьким, дрожащим и таким неуместно живым в этом холодном зале, что у меня внутри что-то болезненно потеплело. Я подмигнул ей в ответ. Это вышло криво, устало, но она всё равно заметила и будто чуть-чуть выпрямилась. Судья откашлялся, открыл дело перед собой и наконец произнёс уже тем тоном, в котором не было ни раздражения, ни жалости, ни злости — только сухая процедура, способная одинаково ровно проговаривать и разводы, и убийства. — Судебное заседание объявляется открытым. Рассматривается дело по факту смерти гражданина Хиро Сайто в результате причинения ему смертельного ранения в квартире, расположенной по адресу, указанному в материалах дела. Предмет рассмотрения на данной стадии — имело ли место превышение пределов необходимой самообороны со стороны гражданки... — он назвал имя Юки официально, полностью, так, как я его слышал только в документах, — и какова степень участия в произошедшем гражданина... — теперь уже моё имя. Он поднял взгляд от бумаг. — Сторона обвинения готова? Прокурор встал. — Готова, ваша честь. Судья перевёл взгляд в нашу сторону. — Сторона защиты? Эванс тоже поднялся. — Готова, ваша честь. Судья кивнул. — Хорошо. Тогда суд приступает к рассмотрению дела по существу.

***

Сам суд я потом вспоминал как длинную, вязкую полосу чужих голосов, бумаг, взглядов и формулировок, от которых вроде бы должна была пахнуть сухой законностью, а пахло почему-то только усталостью, потом, лекарствами и старым человеческим безумием. Сначала суд выслушал заключения экспертов, и это было именно так мерзко, как я себе и представлял: люди спокойными голосами объясняли, что нашли на теле Хиро, как именно вошёл клинок, где были следы борьбы, какие повреждения были у меня, у Юки, у Кая, в каком состоянии находилась квартира, что показал осмотр места происшествия и почему весь этот кошмар уже нельзя списать ни на несчастный случай, ни на случайную драку на эмоциях. Потом рассматривали вещественные доказательства, и мне было физически неприятно видеть на столе фотографии нашей квартиры, моего телефона, танто, разбитой мебели, каких-то окровавленных осколков и прочей дряни, которая ещё вчера была частью жизни, а сегодня стала приложением к делу. Затем выслушали свидетелей. Говорили соседи, говорили врачи, говорил Кай со своей совершенно неуместной, но от этого даже более человеческой злостью в голосе, говорил Леон — сухо, по делу, почти как человек, который очень боится сказать лишнее и потому каждое слово держит двумя руками, прежде чем отпустить. Всё это время я сидел и ждал, когда доберутся до меня, и понимал, что чем ближе эта минута, тем сильнее мне хочется не говорить вообще ничего, а просто взять Юки за руку и вывести её к чёртовой матери из этого зала, где все делают вид, будто разбирают дело, а на самом деле каждый приносит сюда свой кусок боли, стыда, ненависти или страха. Когда очередь дошла до меня, я встал и сначала просто посмотрел на судью, будто убеждался, что передо мной не ещё один чиновник, а человек, который, возможно, хотя бы попробует услышать не только букву дела, но и всё то, что к этой букве притащили чужие семьи, деньги, предрассудки и древний маразм. — Ваша честь, разрешите рассказать всё с самого начала, а не только про то, что произошло с Хиро? Судья посмотрел на меня внимательно, перелистнул несколько страниц дела и кивнул. — Разрешаю. Но ближе к существу и без лишних отступлений. Я кивнул в ответ и начал. Я рассказал, что всё для меня началось ещё 21 сентября, когда мне внезапно позвонили люди, о существовании которых я до того момента вообще не знал. Юки почти ничего не рассказывала мне о своих родителях, и тогда я ещё не понимал почему, а потому сам звонок от них прозвучал для меня как странная, не очень приятная, но всё ещё обычная неожиданность. Потом была встреча в ресторане, которая не задалась почти сразу. Сначала они действительно пытались понять, что я за парень такой, чем живу, откуда взялся и с какими намерениями подхожу к их дочери. Отец Юки пытался держаться спокойно, но её мать с самого начала сыпала язвительными замечаниями, оскорблениями и тем видом презрения, который вообще невозможно перепутать ни с чем другим. В какой-то момент они предложили мне деньги, назвав это “компенсацией”, как будто речь шла не о живом человеке и его чувствах, а о неудобной покупке, от которой они хотят отделаться красиво. Я отказался. И вот тогда прозвучало уже то, что расставило всё по местам: по мнению родителей Юки, я был не просто недостаточно обеспеченным, но ещё и, как выразилась её мать, “не той крови”, а значит, по их понятиям, не мог ей подходить в принципе. Прокурор в этот момент встал, поправил бумаги и сказал ровным, внятным голосом: — Ваша честь, если данное заявление соответствует действительности, то оно вполне может подпадать под статью о возбуждении ненависти по расовому признаку. Судья коротко кивнул. — Суд принимает это замечание к сведению. Ами вскочила так резко, что стул под ней жалобно скрипнул. — Это ложь! У этого сопляка нет никаких доказательств! Он врёт, и вы все это прекрасно понимаете! Я повернул голову в её сторону и ответил спокойно, хотя внутри всё давно уже ходило ходуном. — Есть доказательство, ваша честь. И я прошу, чтобы мой друг, — я кивнул в сторону Кая, — предоставил его. Кай, не теряя времени, поднялся, достал телефон и включил запись. В зале сразу стало тихо. На записи было слышно слишком хорошо. Настолько хорошо, что даже если бы кому-то и хотелось сделать вид, будто речь идёт о недоразумении, интонации Ами не оставляли для этого ни единого шанса. Там было и про “не ту кровь”, и про “не тот уровень”, и про всё остальное дерьмо, которое она тогда вывалила так буднично, будто говорила не мерзость, а что-то само собой разумеющееся. Когда запись закончилась, судья сказал: — Это также будет принято к сведению. Вот тут Ами сорвало окончательно. — Да пошли вы все нахуй с таким судом и с такими “доказательствами”! — заорала она так, что в зале у кого-то с задних рядов даже ручка упала. — Вонючие варвары! Все до одного! Вы не уважаете ни традиции, ни обычаи других народов, а потом ещё смеете строить из себя самых умных, самых правильных и самых цивилизованных! Да вы просто стадо самодовольных мразей, которые решили, что имеют право судить всех вокруг, потому что нацепили галстуки и мантии! Судья трижды ударил молотком по столу так, что даже я вздрогнул. — Гражданка, немедленно успокойтесь! Ещё одно слово в таком тоне — и вы будете удалены из зала! — Да ты сам главный выблядок в этом цирке! — рявкнула она в ответ, разворачиваясь уже прямо к нему. — Сидишь тут, корчишь из себя закон, а на деле просто ещё одна продажная тварь среди этих вонючих варваров! Приставы двинулись к ней сразу. Кенджи тоже резко поднялся. — Ами, хватит! Замолчи! Она рванулась от приставов, выдернула руку и заорала уже на него: — Да мне насрать, Кенджи! Насрать! Ты хочешь и дальше сидеть молча, пока эти свиньи топчут нас лицом в грязь — сиди! А я молчать не буду! Когда приставы в первый раз попытались взять её под руки, она дёрнулась, ткнула пальцем прямо в меня и буквально захлебнулась яростью: — А ты!... Ты, мразь! Я тысячу раз пожалела о том, что вообще сказала тогда о тебе хоть одно нормальное слово! Я, дура, ещё подумала на той встрече, что ты хотя бы держишься достойно! Что в тебе есть хоть капля мужского! А ты просто вонючая, мелкая, лживая свинья, которая прилипла к моей дочери и тащит её за собой в грязь! Кенджи попробовал снова: — Ами, прекрати, я сказал— — Да заткнись ты уже! — взвизгнула она, разворачиваясь к нему почти с той же ненавистью, что и ко всем остальным. — Именно из-за твоего “давай тихо, давай спокойно, давай без шума” мы теперь и стоим в этом говне по шею! Она снова дёрнулась к приставам, снова ткнула в меня пальцем: — Это всё из-за тебя, тварь! Из-за тебя она довела нас до этого позора! Из-за тебя она убила! Из-за тебя наш дом теперь в дерьме! Приставы уже жёстче заломили ей руки. — Всё, гражданка, на выход! — Пошли нахуй, шакалы! — орала она, пока её тащили к двери. — Все до единого! Судья — продажный ублюдок! Прокурор — подстилка! Вы все здесь вонючие варвары и твари! Вы ответите перед богами, слышите?! Все ответите! Ты! — снова уже мне. — Ты первым ответишь! Ты сдохнешь, грязная свинья! Сдохнешь в канаве, и никто тебя не вспомнит! Она ещё что-то кричала, пока её тащили к выходу, сыпала проклятиями, вырывалась, пыталась пнуть одного из приставов, крыла матом вообще всех подряд — и только когда дверь за ней наконец закрылась, в зале снова стало возможно дышать. Я подождал, пока этот шум окончательно схлынет, и сказал: — Ваша честь, это ещё не всё. У меня есть запись телефонного разговора накануне встречи с Хиро. Он там угрожал и мне, и Юки. Я включил запись. Пока по залу снова разносился тот самый сорванный, злой голос, в котором Хиро метался между оскорблениями, угрозами и сломанным самолюбием, Эванс чуть наклонился ко мне и еле слышно пробормотал, почти с уважением: — Вот засранец. А мне-то ты это не показал. Я бы, наверное, даже усмехнулся в другой ситуации, но сейчас только коротко выдохнул и дождался, пока запись закончится. Потом продолжил уже сам: — Эти люди, — я специально посмотрел в сторону Кенджи, потом в сторону Хидео, — мешали нам с Юки нормально жить и строить своё счастье. Я не шучу сейчас и не играю словами. Я вообще-то жениться на ней собирался, если бы не вы со своими ублюдскими законами! Судья сразу поднял взгляд. — Подсудимый, прошу вас соблюдать сдержанность в выражениях. — Извините, ваша честь, — сказал я сразу. — Но я говорю как есть. Кенджи не выдержал и резко подался вперёд. — У нас есть свои законы и свои обычаи, а он в них не вписывается! Судья посмотрел на него так, что даже мне стало не по себе. — Ещё одно такое выступление без разрешения, и следующим за дверью окажетесь вы. Это понятно? Кенджи сжал челюсть, но замолчал. Судья перевёл взгляд обратно на меня. — Продолжайте. Я кивнул и продолжил уже ровнее: — После той встречи в ресторане мы с Юки были вынуждены почти месяц прятаться от её родителей в съёмной квартире. И это было не красивое “убежали вдвоём”, а вполне реальная жизнь, где надо было и на учёбу ходить, и квартиру не палить, и каждый раз думать, не ведёт ли за тобой кто-то хвост. Всё это закончилось тем, что о ситуации узнал Хиро Сайто. Сначала был телефонный звонок с угрозами, потом он приехал сюда, нашёл меня и моего друга, избил нас, забрал мой телефон и ключи от квартиры, а когда я добежал домой, уже оказался в квартире вместе с Юки. Завязалась драка, а закончилось всё тем, чем закончилось. Он пытался убить меня, и если бы Юки не вмешалась, я бы здесь сейчас не стоял. Когда я замолчал, в зале снова стало тихо, и эта тишина, как ни странно, казалась почти честной. Судья посмотрел сначала на прокурора, потом на Эванса. — Есть ли у стороны обвинения вопросы к подсудимому? Прокурор поднялся. — Нет, ваша честь. Судья повернулся к защите. — У стороны защиты есть вопросы? Эванс тоже встал. — Нет, ваша честь. Судья кивнул и посмотрел уже на меня. — Хорошо. Тогда присядьте. После меня судья вызвал за трибуну Кенджи. Тот поднялся не сразу, будто собирал себя в одну ровную, представительную фигуру и очень хотел показать всем в зале, что он не просто ещё один родитель, пришедший поорать на чужого мальчишку, а человек с историей, с весом, с фамилией, с тем самым внутренним пафосом, на котором у него, кажется, держалось вообще всё. Он вышел к трибуне, поправил рукав пиджака, коротко посмотрел в сторону Юки, потом на меня, и только после этого заговорил. Сначала голос у него был ровный. Почти торжественный. Он начал рассказывать о том, что их клану больше семи сотен лет, что за это время их род переживал войны, перевороты, внутренние расколы, переделы влияния, что многие семьи с их родины исчезли, растворились, были съедены более сильными, более хитрыми или просто более удачливыми людьми, а они выстояли. Говорил о том, что для него, как для главы семьи, вопрос продолжения рода и сохранения клана — это не красивый символ и не пустая формальность, а то, ради чего он жил, работал и выстраивал будущее. Потом перешёл к договору с кланом Сайто. Объяснил, что союз этот должен был не просто укрепить обе семьи, а буквально спаять их будущее, сделать так, чтобы и Мори, и Сайто не ушли однажды в небытие поодиночке. Сказал, что Юки должна была стать женой погибшего Хиро, и если бы не я — тут он поднял руку и ткнул пальцем в мою сторону с такой ненавистью, будто от одного этого жеста я должен был вспыхнуть, — всё бы прошло так, как должно было. Судья не дал ему разогнаться слишком далеко. — Гражданин Мори, говорите по существу рассматриваемого дела. Кенджи ещё секунду пытался удержать себя в рамках, но было видно, как его уже ведёт. Всё, что он, видимо, таскал в себе с того вечера, когда Хиро не вернулся живым, сейчас полезло наружу неуправляемо, и сдержанная дипломатическая маска начала сползать прямо на глазах. — По существу? — переспросил он с усмешкой, в которой не было ни капли веселья. — Ваша честь, вы не представляете, кого вы здесь вообще защищаете. Вы сейчас слушаете не просто какого-то влюблённого студента. Вы слушаете наёмника, убийцу и душегуба за деньги! С этими словами он вскинул ту самую папку, которую я уже слишком хорошо знал в лицо, и начал размахивать ею, как будто держал в руках не распечатки с камер, а само доказательство моей полной и окончательной порчи. — Вот. Здесь всё! Снимки, даты, лица! Этот человек был замечен в составе вооружённой группы наёмников! И вы хотите убедить меня, что перед вами невинная жертва обстоятельств? Да он опасен сам по себе! Он лгал, скрывал, влез в мою семью, увёл мою дочь, разрушил наш союз, а теперь после него остались труп, позор и конец всему, что мы строили годами! Он сунул папку приставу, тот передал её судье, а Кенджи уже не мог остановиться. — Теперь всё кончено! Вы понимаете это или нет? Нашему договору конец, будущему конец, а вместе с этим — и обоим кланам в том виде, в каком они должны были существовать дальше! Род Сайто по сути прерван! Хидео потерял сына! Я потерял дочь как наследницу в том смысле, в каком готовил её к этой роли! А всё из-за него! — он снова ткнул в меня пальцем. — Из-за этого сопляка, который решил, что любовь даёт ему право ломать чужие семьи, чужие обычаи, чужое будущее! И после этого вы хотите, чтобы я спокойно говорил “по существу”? Судья смотрел на него без эмоций. Потом перелистнул несколько страниц дела, положил папку рядом и сказал тоном человека, который уже устал повторять одно и то же взрослым людям: — Гражданин Мори, сядьте. Кенджи ещё секунду стоял, тяжело дыша, словно ждал, что сам воздух поддержит его речь и даст договорить ещё хоть что-то, но в итоге всё же отошёл от трибуны и сел, не сводя с меня такого взгляда, будто мысленно уже много раз придушил меня прямо в этом зале. Судья перевёл взгляд на меня. — Вы хотите что-либо добавить по заявлению гражданина Мори? Я встал. — Да, ваша честь. Во-первых, то, о чём он сейчас говорит, напрямую не относится к делу о смерти Хиро Сайто. Во-вторых, вот эта папка относится к совершенно другой истории. Насколько я понимаю, она касается находящегося под арестом полковника Харпера. Прокурор тут же приподнялся и сказал: — Если мне не изменяет память, данный гражданин действительно в настоящий момент проходит по делу о государственной измене и коррупции. Я кивнул. — Именно. Полковник Харпер был начальником базы миротворцев, где я служил срочную службу. Он обманом затащил меня в группу наёмников под предлогом того, что я временно помогаю отряду спецназа в качестве замены погибшего сапёра. Я не знал, кто это на самом деле. Если бы знал, меня бы там и близко не было. Судья выслушал это без спешки, потом сцепил пальцы, чуть подумал и сказал: — Что ж. К самому предмету сегодняшнего разбирательства это действительно относится лишь косвенно. Однако если вас использовали в тёмную и вы не осознавали, в какую именно структуру были втянуты, я, как минимум, не вижу в этом автоматического основания называть вас военным преступником. Это моё личное мнение как человека и как юриста, рассматривающего конкретную ситуацию, а не весь объём других дел. Присядьте. Я только кивнул и сел обратно. Этого, как и следовало ожидать, оказалось достаточно, чтобы Кенджи снова дёрнулся, будто его током ударили. — Этот ублюдок душегуб и убийца! Вы не понимаете, кого оправдываете! — Приставы, вывести гражданина Мори из зала, — сказал судья уже без всякой усталости, просто жёстко. И тут неожиданно взорвался Хидео. До этого он сидел мрачно, каменно, почти не двигаясь, но теперь вскочил и начал что-то орать на своём языке с такой яростью и таким надломом в голосе, что даже не понимая слов, можно было догадаться: он проклинает всё подряд, начиная с меня и заканчивая самим этим судом. Судья повернул голову в его сторону и даже не стал ждать перевода. — Гражданина Сайто тоже вывести из зала. Приставы сработали быстро. Кенджи ещё успел что-то бросить мне в лицо на ходу, Хидео продолжал орать уже из коридора, переводчик пытался его успокоить, но в самом зале наконец стало тише. Судья тяжело вздохнул так, словно за последний час у него лично украли несколько лет жизни, и посмотрел на Юки. — Гражданка Мори, вы способны сейчас выступать, учитывая ваше состояние? Юки только посмотрела на него мутным, усталым взглядом и едва заметно покачала головой. Эванс сразу подал голос: — Ваша честь, учитывая состояние моей подзащитной, да и в целом то, что вы увидели и услышали на протяжении всего следствия, я считаю, что это лишнее. Прокурор после короткой паузы кивнул. — Сторона обвинения не возражает. Судья перевёл взгляд с него на Эванса, потом ещё раз на Юки и сказал: — Что ж. Тогда у стороны обвинения и стороны защиты есть что-либо ещё добавить по судебному следствию? — Нет, ваша честь, — ответил прокурор. — Нет, — сказал Эванс. Судья кивнул. — Хорошо. Судебное следствие объявляется законченным. Суд переходит к судебным прениям. Когда слово дали прокурору, я почему-то ждал от него чего-то длинного, тяжёлого и такого канцелярского, что у меня уже через две минуты начнёт сводить челюсть от одного только звука его голоса. Но он оказался куда короче и, на моё удивление, куда человечнее, чем я ожидал. Он встал, поправил бумаги, но почти сразу отложил их в сторону, как будто и сам понимал: в этом деле слишком многое и так лежит на поверхности, чтобы прятаться за бумажками. — Ваша честь, если говорить совсем прямо, то это как раз тот редкий случай, когда реальность сама всё расставила по местам без особой помощи обвинения. Мы здесь увидели не хитрую схему, не запутанный сговор и не попытку выдать одно за другое. Мы увидели очень простую и очень неприятную картину: человек незаконно проник в чужое жильё, до этого уже применял насилие, пришёл туда не с миром и не с намерением поговорить, а с явной готовностью ломать, давить и, если потребуется, убивать. И именно он запустил всю цепочку событий, которая закончилась его собственной смертью. Он сделал короткую паузу, перевёл взгляд на судью, потом на нас и продолжил уже чуть тише, без сухой прокурорской важности, а почти по-человечески: — Я, честно говоря, не вижу здесь никакого смысла делать вид, будто перед нами какой-то хладнокровный умысел со стороны подсудимых. Нет его. Ни по материалам дела, ни по показаниям свидетелей, ни по осмотру места происшествия, ни по элементарной логике. Была драка. Было вторжение. Была прямая угроза жизни. И была реакция людей, которых загнали в угол у них же дома. Он даже позволил себе едва заметно усмехнуться, но не из веселья, а скорее с усталой иронией человека, которому и самому неприятно произносить очевидные вещи вслух. — Более того, вынужден признать: в самой сути произошедшего я, по большому счёту, согласен с позицией защиты. Действия гражданки Мори и гражданина... — в этот момент кто-то у задних рядов резко задвинул стул, кто-то закашлялся, пристав шикнул на кого-то в коридоре, и фамилия, которую прокурор произнёс, утонула в этом коротком, нелепом шуме так, что я сам её не расслышал, только краем сознания отметил: ну и чёрт с ней, — ...необходимо признать правомерными. Они защищали себя. Не в красивом, не в романтическом, не в книжном смысле. В самом прямом. От человека, который пришёл в их дом с насилием. Он снова посмотрел на бумаги, но уже не для того, чтобы читать, а скорее чтобы на секунду собраться с мыслями. — Поэтому сторона обвинения просит суд постановить закрыть данное уголовное дело ввиду правомерности действий подсудимых. С учётом исследованных обстоятельств, показаний свидетелей и заключений экспертов я не вижу законных оснований продолжать уголовное преследование по существу самой смерти гражданина Сайто. Я уже почти выдохнул, но, как выяснилось, рано. Прокурор чуть изменил тон. Не жёстко. Не театрально. Просто так, как человек меняет угол разговора, если понимает, что сейчас скажет неприятную, но, с его точки зрения, необходимую вещь. — Однако есть один отдельный момент, который нельзя обойти вниманием, если мы хотим быть честны до конца. В материалах дела имеется заключение психиатров о невменяемости гражданки Мори в момент совершения действий, повлёкших смерть гражданина Сайто. И здесь я, при всём сказанном выше, не считаю возможным просто махнуть рукой и сделать вид, будто это несущественная деталь. Поэтому сторона обвинения просит суд направить гражданку Мори на дополнительную медицинскую комиссию, которая даст окончательное заключение: может ли она быть отпущена на свободу уже после сегодняшнего заседания или всё же нуждается в дальнейшем лечении в стационаре и должна быть выпущена только после устойчивого восстановления. У меня внутри всё сразу сжалось, и я уже подался вперёд, чтобы что-то сказать, но Эванс, даже не глядя на меня, коротко ткнул меня пальцами в рукав и тихо, сквозь зубы, бросил: — Не сейчас. Я стиснул челюсть и заставил себя замолчать. Когда прокурор сел, слово дали защите. Эванс поднялся не торопясь, как человек, который не любит размахивать руками, потому что привык бить точнее и мягче. Он вообще не был из тех адвокатов, которые играют на публику так, будто пробуются в театр. В нём не было лишнего пафоса, и именно поэтому к его словам хотелось прислушиваться. — Ваша честь, прежде всего я бы хотел сказать простую вещь: стороне обвинения сегодня хватило профессиональной честности не превращать эту историю в дешёвую охоту на удобных виноватых. По нынешним временам это уже почти роскошь. И я это отмечаю без всякой иронии. Он перевёл взгляд на судью, потом чуть повёл ладонью в нашу сторону. — По самой сути произошедшего спорить здесь действительно не о чем. В квартиру вломился человек, который до этого уже успел избить свидетеля, применить электрошокер к моему подзащитному, похитить его телефон и ключи, а затем незаконно проникнуть в жильё. И если после этого кто-то ещё пытается искать в действиях гражданки Мори и моего подзащитного какой-то преступный умысел, то он либо не читал материалы дела, либо читает их с очень извращённым интересом. В зале кто-то едва слышно кашлянул. Эванс не обратил на это никакого внимания. — Мой подзащитный не шёл убивать. Гражданка Мори не подкарауливала жертву. Они не готовили западню и не разыгрывали сцену. На них напали. Их загнали в ситуацию, где счёт шёл не на красивые юридические формулировки, а на секунды. И в этих секундах гражданка Мори увидела перед собой не абстрактную угрозу, а вполне конкретного человека, которого у неё на глазах душили насмерть. Всё. Вот в этом и есть реальность данного дела. Всё остальное — попытка отодвинуть взгляд в сторону, потому что правда здесь слишком неудобная. Потом он сделал короткую паузу, положил ладонь на спинку стула перед собой и продолжил уже мягче, но от этого даже сильнее по нервам: — Но при всём уважении к позиции обвинения я не могу согласиться с тем, что вопрос о стационаре должен решаться почти автоматически. Да, психиатры дали тяжёлое заключение. Да, срыв очевиден. Да, в тот момент её психика не выдержала. С этим спорить бессмысленно. Но мы всё ещё говорим о живом человеке, а не о ящике, который можно просто переставить из одной комнаты в другую по внутренней инструкции. Он чуть наклонил голову. — И вот здесь, Ваша честь, мне бы очень не хотелось, чтобы в этом деле произошло ещё одно тихое, аккуратное и очень удобное насилие. Только уже не со стороны семьи, не со стороны погибшего и не со стороны страха, а со стороны системы, которая в таких случаях иногда слишком охотно говорит себе: “Ну раз диагноз есть, значит всё понятно”. Нет, не всё понятно. Есть диагноз — да. Есть тяжёлый срыв — да. Но есть ещё динамика состояния, есть реакция человека на происходящее, есть его способность держать контакт с реальностью, есть его право не быть автоматически превращённым из жертвы обстоятельств в бессрочного пациента только потому, что в самый страшный момент его психика не выдержала. Он перевёл дух и уже совсем по-человечески, без всякой игры голосом, добавил: — Мы все здесь видели гражданку Мори. Видели, в каком она состоянии. Видели, как она реагирует на сам зал, на родителей, на погибшего, на моего подзащитного, на сам факт того, что ей приходится снова через это проходить. И если суд действительно хочет помочь, а не просто аккуратно закрыть неудобный файл, то к вопросу о её дальнейшем лечении нужно подходить предельно осторожно. Не как к технической процедуре. Не как к ещё одной галочке. И уж точно не как к ещё одной форме наказания, только в более чистой упаковке. Он помолчал секунду и закончил уже жёстче: — Поэтому защита, разумеется, поддерживает вывод о правомерности действий и прекращении уголовного дела. Но в части дальнейшей судьбы гражданки Мори просит суд не принимать решение по инерции. Здесь слишком многое уже было сломано чужой волей, чтобы сейчас просто добавить к этому ещё одну. Когда Эванс сел, в зале повисла та самая тишина, которая бывает не от шока, а от усталости. Все уже сказали достаточно, чтобы понимать: дальше не слова будут главными, а то, что произнесёт судья после перерыва. Он посмотрел на бумаги перед собой, потом поверх них — на нас, на Юки, на пустующие места, откуда уже выгнали Кенджи и Хидео, и наконец сказал: — Суд удаляется для принятия решения. Как только он встал и ушёл через боковую дверь, зал сразу загудел. Не громко, не как базар, но достаточно, чтобы это перестало быть официальным пространством и снова превратилось в обычную комнату, полную людей, которым нужно срочно друг с другом что-то обсудить. Где-то зашептались соседи. Кай наклонился к Леону. Кто-то из врачей тихо перекинулся парой слов. Переводчик Хидео, кажется, поспешно кому-то звонил. А у меня внутри, наоборот, стало так тихо, что я слышал только собственное дыхание и тупой стук крови в висках. Эванс повернулся ко мне. — Велика вероятность, что суд всё-таки определит её в стационар, — сказал он негромко. — Особенно после того, как она вела себя в начале заседания. Для нас это был, мягко говоря, не лучший момент. Я смотрел на стол и чувствовал, как у меня снова начинает сводить челюсть. — И что тогда делать? Эванс пожал плечом, но не так, будто ему всё равно, а так, как пожимают люди, у которых пока нет хороших вариантов, но они ещё не собираются сдаваться. — Делать то, что и всегда. Давить там, где можно, не дёргаться там, где нельзя, и добиваться хотя бы нормальных условий. Я постараюсь сделать так, чтобы ей дали возможность видеться с тобой. Не “когда-нибудь потом”, а более-менее по-человечески.

***

Я невольно ухмыльнулся. Ухмылка вышла кривая, уставшая и совершенно безрадостная, но всё же. — Ну, хоть так. И только после этого я снова посмотрел на Юки. Она сидела между врачами тихо, почти неподвижно, как будто весь тот взрыв слёз и отчаяния в начале заседания забрал у неё последние силы. Но, заметив, что я смотрю на неё, она вдруг очень осторожно, почти робко улыбнулась. А потом едва заметно подняла руку и чуть-чуть, одними пальцами, помахала мне и я ответил ей тем же.

***

Через десять минут судья вернулся, и эти десять минут тянулись так, будто кто-то нарочно растягивал их руками. За это время я успел тысячу раз посмотреть на дверь, на Юки, на свои собственные пальцы, сцепленные так сильно, что суставы побелели, и на Эванса, который сохранял вид человека, умеющего сидеть спокойно даже тогда, когда на кону у кого-то другого полжизни. В зале снова стало тихо. Не той рабочей, привычной тишиной, которая бывает в начале заседания, а другой — тяжёлой, настороженной, где даже случайный кашель звучит лишним. Судья сел, перелистнул несколько листов, поднял глаза и заговорил уже не тем сухим голосом, каким обычно читают готовую бумагу, а чуть мягче, будто и сам понимал, что сейчас в этом зале решается не просто формальный вопрос, а кусок чьей-то жизни, слишком уже искалеченной, чтобы ещё и слова по ней резали без нужды. — Суд, изучив материалы дела, выслушав стороны, свидетелей, заключения экспертов и оценив всю совокупность обстоятельств, приходит к следующему выводу. В квартире, расположенной по адресу, указанному в материалах дела, имело место реальное, непосредственное и опасное посягательство на жизнь и здоровье гражданки Юки Мори и гражданина... — в этот момент с задних рядов кто-то неловко дёрнул стул, тот жалобно скрипнул по полу, и моя фамилия потонула в этом коротком шуме, будто так ей и надо, — ...со стороны погибшего гражданина Хиро Сайто. Действия указанных лиц были направлены не на нападение, а на защиту от этой угрозы. Он сделал короткую паузу, посмотрел поверх бумаг на зал и продолжил уже чуть жёстче, как человек, который хочет, чтобы дальше его услышали без лишних домыслов: — Поэтому суд постановил: уголовное дело в отношении гражданки Юки Мори и гражданина... — моя фамилия снова прозвучала официально и как-то совсем не по-моему, — ...прекратить ввиду правомерности их действий, совершённых в состоянии необходимой самообороны. Я на секунду выдохнул. Не до конца. Не с облегчением. Просто так, как человек выдыхает, когда понимает, что хотя бы одну пропасть под ногами ему сегодня удалось не сорвать. Но судья не закончил. Он чуть опустил взгляд в бумаги, затем снова поднял его — уже не на зал в целом, а будто сразу на Юки. — Вместе с тем суд не вправе оставить без внимания медицинскую сторону произошедшего. Заключение специалистов, поведение гражданки Мори как в ходе следствия, так и в ходе сегодняшнего заседания, а также общая картина её состояния дают основания полагать, что вопрос о дальнейшем лечении требует не формального, а отдельного и тщательного рассмотрения. У меня внутри сразу опять всё неприятно стянулось. Судья говорил дальше уже официально, но без лишнего холодного металла в голосе: — В связи с этим суд считает необходимым направить гражданку Мори на дополнительную медицинскую комиссию для вынесения окончательного заключения о её психическом состоянии, нуждаемости в дальнейшем лечении и возможности последующего освобождения. До получения результатов указанной комиссии мера медицинского характера, применяемая к гражданке Мори, остаётся прежней — содержание в психиатрическом стационаре. Он ненадолго замолчал, словно давая всем переварить сказанное, а потом добавил уже совсем просто, почти по-человечески, но всё равно в рамках своей роли: — Иными словами: в этом зале суд не видит в ней преступницу. Но и делать вид, будто с её состоянием можно разобраться одним ударом молотка, я тоже не имею права. После этого он собрал бумаги, окинул взглядом зал и поставил точку: — На этом судебное заседание объявляется закрытым. Удар молотка прозвучал как точка, после которой, по идее, всё должно было хотя бы немного проясниться. Но у меня внутри вместо ясности было сразу две вещи, которые не хотели сосуществовать рядом, но всё равно сосуществовали. Я был рад — потому что нас не сделали виноватыми, не превратили защиту в преступление, не размазали всё случившееся по удобной для кого-то чужой схеме. И я был разочарован — потому что Юки не выходила отсюда со мной. Не сегодня. Не сейчас. Её не отпускали обратно в жизнь, даже если формально признавали, что в тот вечер она не была преступницей. Я посмотрел на неё. Она уже плакала снова. Не так, как в начале заседания, когда в ней всё рвануло наружу, а тише, почти беззвучно, но от этого не легче. Просто сидела с этими своими красными глазами, слишком бледная, слишком хрупкая в этой чужой одежде, между врачами, и слёзы опять текли по щекам, будто у неё внутри кончились силы даже на то, чтобы сдерживать их. Когда её повели мимо меня к выходу, я поднялся так резко, что стул чуть не опрокинулся. — Эй, — сказал я, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Я найду тебя. Слышишь? Мы увидимся очень скоро. Она остановилась ровно настолько, насколько ей позволили врачи, повернула ко мне лицо и посмотрела так, будто пыталась не просто услышать, а спрятать эти слова где-то внутри, на случай если потом снова накроет туманом. Губы у неё дрогнули. — Обещаешь? — спросила она тихо, почти шёпотом. — Обещаю, — сказал я сразу. Юки кивнула, сглатывая слёзы, и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла маленькая, больная и всё равно моя. Перед тем как её окончательно увели, она успела ещё раз посмотреть на меня, будто проверяла, не исчезну ли я, если моргнёт. Я не моргал. И только когда дверь за ней закрылась, я понял, насколько сильно всё это время стоял, вцепившись пальцами в край стола, будто именно он не давал мне развалиться прямо посреди зала суда.

***

Решение комиссии вынесли только через неделю после суда, и, если честно, это была одна из тех новостей, после которых внутри не просто что-то ломается, а будто сразу начинает тлеть всё, до чего дотягивается злость. Юки определили в стационар на лечение в принудительном порядке. Не “понаблюдать ещё немного”, не “дать отдохнуть и прийти в себя”, не “оценить динамику”, а именно так, как они это любят формулировать, чтобы звучало разумно и почти заботливо, а по факту — как ещё одна клетка, только уже белая, чистая и с медицинскими бумажками вместо замков. Я тогда рвал и метал так, что самому противно вспоминать. Меня пытались успокоить все по очереди. Эванс своим ровным, собранным голосом говорил, что сейчас главное не сорваться и не сделать хуже, потому что любое моё резкое движение только укрепит их в мысли, будто рядом с Юки вообще опасно находиться. Леон твердил, что надо терпеть и дожимать уже по закону, потому что в противном случае мы опять окажемся в той же грязи, из которой только что выбрались. Даже Кай, который обычно в любой жопе сначала шутил, а потом уже думал, на этот раз смотрел на меня серьёзно и повторял, что если я сейчас полезу куда-то с кулаками и криками, то в итоге увижу не Юки, а решётку с другой стороны. Все они, конечно, были правы. И от этого мне становилось не легче, а только хуже, потому что правота вообще редко лечит, когда у тебя человека просто взяли и официально заперли. Первая встреча состоялась только через две недели. Две недели — вроде не вечность, но когда всё это время живёшь в ожидании одного-единственного момента, они тянутся так, будто кто-то специально растягивает каждый день руками. Когда меня наконец допустили, я впервые увидел, как на самом деле выглядят комнаты для свиданий. До этого я только в фильмах такое наблюдал. Всегда думал, что это преувеличение для атмосферы — стекло, разделяющее людей, телефоны или маленькие отверстия, через которые до тебя доносится чужой голос, и этот мерзкий привкус не просто расстояния, а официально разрешённого расстояния. Оказалось, нет, не преувеличение. Всё именно так и выглядит. Очень чисто. Очень стерильно. Очень правильно. И именно поэтому до дрожи чуждо. Я вошёл первым и сел на жёсткий стул у стекла. Сердце колотилось так, будто мне снова восемнадцать и я жду не любимую девушку, а приговор. Потом открылась дверь с той стороны. Юки вошла, увидела меня — и у неё сразу изменилось лицо. Не сломалось, нет. Скорее ожило. В ней будто щёлкнул свет. Она быстро села напротив, почти прижалась к стеклу, и по глазам было видно: ей хочется не сесть, а вцепиться в меня руками, лицом, всем телом, просто чтобы проверить, что я правда здесь, что это не сон, не таблеточный туман и не очередной жестокий прикол её новой жизни. — Ну здравствуй, — сказал я, и у меня собственный голос прозвучал так, будто я полжизни не разговаривал. Юки смотрела на меня жадно, почти не моргая, и губы у неё дрогнули в улыбке. — Я уже начала думать, что тебя ко мне не пустят вообще никогда. — Я бы тогда сам сюда влез. Она фыркнула, и в этом фырканье вдруг мелькнуло что-то очень родное, очень прежнее, от чего у меня на секунду всё внутри отпустило. — Да-да, я так и представляю. Ты героически перелезаешь через забор, пробираешься по вентиляции, вырубаешь санитаров своим философским взглядом и уводишь меня в закат. — Не издевайся. Я и так не так это всё представлял. — Я тоже, — сказала она уже тише. — Вообще-то, если сравнивать, домашний арест, который ты мне устроил тогда, теперь кажется раем. Я не удержался и хмыкнул. — Вот уж не думал, что когда-нибудь услышу от тебя что-то хорошее про домашний арест. — А я не думала, что когда-нибудь скажу это всерьёз, — ответила она. — Но здесь... здесь как-то слишком всё правильно. И от этого совсем не по себе. Всё по расписанию. Всё по времени. Всё через кого-то. Даже тебя мне выдали как будто по талону. Я смотрел на неё и одновременно радовался и тревожился. Радовался тому, что она говорит почти как раньше. Что у неё снова в голосе есть эта ехидца, что она не распалась совсем, не ушла в какое-то чужое, пустое состояние, откуда я уже не смогу её вытащить даже словами. Но при этом что-то всё равно было не так. Не в словах. Не в лице. Скорее в ритме. В том, как она двигалась. Как иногда на секунду зависала, будто теряла нить. Как быстро уставала даже от самой беседы. Я прищурился и спросил: — Тебя препаратами, поди, пичкают? Юки закатила глаза с таким мученическим выражением, что я невольно усмехнулся. — Ага. Пока препаратами. Из-за них я много сплю и быстро устаю. Они это называют “стабилизировать состояние”. По факту я иногда чувствую себя так, будто мне в голову насыпали ваты и сверху полили сиропом. А потом мне обещают “когнитивную терапию”, как они тут выражаются. Она фыркнула и чуть наклонила голову. — Ты ведь как-то говорил, что нам двоим понадобится психотерапевт. Что ж, пожалуйста. Накаркал. Я тоже фыркнул. — Эй. Я не так это представлял. — Я тоже, — повторила она, и на этот раз в её голосе уже не было шутки. — Но, знаешь... Она замолчала, словно подбирала слова не для того, чтобы красиво сказать, а чтобы не соврать самой себе. — Ведь теперь всё закончилось. В каком-то уродливом, жутком виде, но закончилось. Я больше никому ничего не должна. Не должна быть удобной, не должна быть послушной, не должна идти туда, куда меня тащили за шиворот все эти годы. Я, можно сказать, свободна от своих грёбаных обязательств. И это звучит страшно, потому что цена у этой свободы... — она запнулась и отвела взгляд на секунду. — Но всё равно. Теперь мы точно будем вместе. Я смотрел на неё и вдруг понял, что в другой день, в другой жизни, в другой версии мира эта фраза прозвучала бы как счастье. Просто счастье. А сейчас в ней было всё сразу: боль, облегчение, вина, усталость, кровь, слёзы, таблетки, суд и всё, через что нас уже успело протащить. И всё равно в самой её сердцевине оставалось одно-единственное упрямое “мы”. — Мы и так вместе, — сказал я. — Везде. И в любых условиях. Она улыбнулась, и на секунду мне показалось, что передо мной та самая Юки, которая строила из моих сигарет домик и угрожала изнасиловать меня от скуки. Но эта секунда быстро прошла. Потом она вдруг стала очень серьёзной. Вот прямо сразу. Без перехода. Без привычной насмешки в глазах. Просто посмотрела на меня так, как люди смотрят, когда хотят услышать не красивый ответ, а правду, от которой потом уже не спрятаться. — Ты меня презираешь? От этого вопроса у меня внутри всё замерло. Не потому, что я не знал, что ответить. А потому, что я вдруг понял, как долго он, наверное, сидел у неё внутри, прежде чем вылез наружу. Все эти дни. Все эти ночи. Всё это лечение. Всё это стекло между нами. Всё это “ты спасла меня, убив человека”. Я посмотрел ей в глаза, поднял руку и положил ладонь на стекло. — Никогда. Юки не моргнула. Только медленно подняла свою руку и приложила её с той стороны, ровно напротив моей. И так мы и сидели, разделённые этим чёртовым стеклом, но всё равно рядом, молча глядя друг другу в глаза, будто всё самое важное уже было сказано. Потом дверь открылась, и в комнату заглянул врач. Он сказал спокойно, даже мягко: — Время вышло. Никто из нас не двинулся сразу. Потом Юки всё-таки убрала руку первой. Я тоже. Она встала, и я встал вслед за ней. Мы не сказали друг другу больше ни слова. Просто смотрели ещё секунду, потом ещё одну, а потом нас развели в разные стороны, и мы так молча и разошлись.

***

Поначалу я, как последний дурак, ещё пытался внушить себе, что, может быть, всё это лечение действительно пойдёт Юки на пользу. Не в том смысле, что я вдруг начал доверять белым халатам и их вечно ровным голосам, а в том, что, может быть, вся эта вынужденная пауза хотя бы немного вытащит её из того состояния, в которое её загнали задолго до меня. Потому что, как ни крути, я ведь понимал: дело было не только в Хиро, не только в той драке, не только в одном вечере, когда всё взорвалось. Она слишком долго жила в своей золотой клетке ещё до того, как приехала сюда учиться. Слишком долго жила, зная, что её судьба уже кем-то расписана, что её тело, её будущее, её фамилия, её брак, её роль — всё это уже разобрано по полкам и разложено чужими руками. И часть меня очень хотела верить, что, может быть, если её сейчас хотя бы на время отрежут от всего того, что её душило, то она начнёт приходить в себя. Но чем дальше шло время, тем меньше мне нравилось то, что я видел. Нам разрешили видеться раз в неделю, и для меня эти дни быстро стали единственными нормальными днями. Всё остальное было каким-то вязким, серым, служебным существованием. А потом я начал замечать, что Юки на этих встречах бывает разной. Иногда она ещё держалась почти как раньше — с этой своей кривой усмешкой, с попытками язвить, с короткими вспышками прежней живости. Но чаще она была усталой. Не просто грустной или подавленной. Именно усталой, вялой, как будто каждое движение, каждое слово, каждая эмоция давались ей через усилие. Иногда она говорила нормально, а через пять минут уже смотрела куда-то мимо меня, будто мысли опять уплывали в этот их медицинский туман, о котором она мне сама говорила. Меня это бесило до зубного скрежета. Я задавал вопросы врачам, а те отвечали одинаково гладко, одинаково спокойно, одинаково раздражающе. Говорили, что всё идёт по плану. Говорили, что препараты работают именно так, как должны. Говорили, что сонливость, вялость и вот эта размазанность — ожидаемая реакция. Говорили, что не стоит делать поспешных выводов. И вот именно это меня выводило из себя больше всего. То, что у меня не было выбора, кроме как верить им. Не доверять, нет. Именно верить, потому что никакого другого инструмента мне просто не оставили. Но и этого жизни, конечно, показалось мало. С того момента, как Кенджи предал огласке тот месяц моей службы рядом с наёмниками, в универе всё стало только хуже. До этого вокруг меня уже и так хватало косых взглядов, полушёпотов, осторожности и чужих умозаключений. После суда кто-то жалел меня, кто-то смотрел так, будто я уже наполовину преступник, а кто-то просто предпочитал не связываться. Но когда всплыла эта история, ко всему прочему добавился ещё один ярлык. Причём очень удобный. Убийца — это уже ладно, этим меня после суда мысленно клеймили те, кто не слишком вникал в детали. Тот, кто довёл девочку до психушки, — тоже знакомый образ, особенно для тех, кто любит простые ответы на сложные вещи. А теперь поверх всего этого у меня появился новый статус — душегуб за деньги. Наёмник. Человек с грязным прошлым. Очень удобно. Очень вкусно для слухов. Особенно в университете, где скука, сплетни и чужие трагедии всегда слипаются в один липкий ком. Некоторым это было действительно интересно. Не потому, что они переживали, а потому, что для них это выглядело как живая страшилка, которая внезапно начала ходить по коридорам рядом. Некоторым было безразлично, и за это я даже начал их уважать. Но самые противные были те, кто теперь смотрел косо уже с новым оттенком в глазах, как будто прикидывали, где именно у меня в кармане лежит нож, сколько стоит моя совесть и не зарежу ли я кого-нибудь ещё между философией истории и зачётом по логике. Однажды меня снова вызвали к завкафедрой. Я уже шёл туда с таким чувством, будто у меня в универе открылась отдельная рубрика: узнайте сегодня у этого парня, насколько ещё сильнее может испортиться его жизнь. Завкафедрой был не злой человек. Скорее из тех, кто любит порядок и не любит, когда его кафедра вдруг оказывается рядом с чем-то громким, дурным и потенциально газетным. Он посадил меня напротив, довольно долго молчал, потом сцепил пальцы на столе и сказал: — Объясни мне одну вещь. Как срочник с репутацией отличного сапёра, кавалер ордена “За личное мужество”, оказался втянут в эту грязную историю? Нам и так хватило той истории с убийством, а теперь всплывает ещё и это. Я рассказал всё как есть. Без героизации, без попыток выглядеть лучше, чем я был, и без этой идиотской мужской привычки прятать самую неприятную часть за сухими формулировками. Рассказал про Харпера, про то, как меня туда затянули, как я сам понял не сразу, с кем оказался, и как из всей этой дряни вылезал потом уже на автомате, лишь бы выжить и вернуться домой. После этого он больше не поднимал эту тему. Зато поднял другую. Он посмотрел на меня уставшим, почти сочувственным взглядом и сказал: — Парень, у тебя здесь, если по правде, репутация стала... так себе. Несмотря на твою учёбу, несмотря на оценки, несмотря на всё остальное. И я не знаю, сможем ли мы тебе тут чем-то помочь, если это начнёт давить сильнее. Ты не думал о смене места учёбы? Я тогда даже не сразу понял, что меня в его словах бесит сильнее — сама идея или то, как аккуратно он её подаёт, будто переводит человека не вон из жизни, а просто за соседнюю дверь. — То есть, — сказал я, — вы мне сейчас мягко намекаете, что проще убрать меня, чем объяснять людям, что мир не делится на два цвета? Он вздохнул. — Я тебе не намекаю, а пытаюсь честно сказать, как это может выглядеть дальше. Я встал тогда слишком резко. — Понял. Спасибо за честность. С этим и ушёл. Если честно, уже на лестнице мне захотелось вернуться и сказать что-нибудь погрубее. Не потому что он был врагом. Наоборот. Потому что в его предложении было слишком много удобной логики. Сменить место учёбы. Исчезнуть. Уйти. Начать жизнь где-то ещё с нуля, потому что здесь стало неудобно. И от одной только мысли, что я должен ещё и тут отступать, меня мутило. А потом в дело полезли уже совсем другие люди. Это случилось одним из вечеров, уже ближе к праздникам, когда город начинал светиться раньше обычного, студенты постепенно тупели от конца семестра, холода и бесконечных разговоров о том, кто куда пойдёт, что будет отмечать и как вообще дожить до каникул. Я вышел после пар, шёл к остановке и думал о том, что дома снова надо будет смотреть на пустой угол комнаты, где лежали вещи Юки, и пытаться не представлять её в этой стерильной палате. Тогда ко мне и подошёл человек в штатском. Обычный на вид. Такой, что если бы не взгляд и не манера идти прямо ко мне, я бы его вообще не выделил из толпы. Он вежливо, без лишнего нажима показал удостоверение и сказал: — Нам нужно поговорить. Прошу вас пройти к машине. Я на секунду подумал, что это какая-то новая глава моего бесконечного абсурда, но спорить не стал. Всё равно уже было ясно, что если контора решила со мной поговорить, то это не тот случай, когда можно сделать вид, что ты опаздываешь на автобус. В машине сидели ещё двое. Поздоровались со мной почти дружелюбно. Не по-дружески, нет, а именно так, как здороваются люди, которым от тебя что-то нужно, но они предпочитают, чтобы ты чувствовал себя не подозреваемым, а полезным ресурсом. Один из них сказал: — Сразу поясню, чтобы не было лишних фантазий. Мы пригласили вас сюда не как военного преступника и не как соучастника. Вы нас интересуете как особо важный свидетель. Молодой срочник, которого использовали в тёмную и который оказался внутри очень грязной истории раньше, чем успел понять, во что именно влез. Я молча посмотрел на него. Он продолжил: — Изначально мы рассчитывали, что добьём дело полковника Харпера своими силами. У нас были документы, люди и цепочка, которая вела куда надо. Но в какой-то момент он резко заткнулся, перестал сотрудничать и обложился целой армией юристов, а часть свидетелей вдруг очень вовремя передумала давать показания. Кто-то испугался. Кого-то, возможно, хорошо попросили. В итоге дело сейчас под угрозой развала, и нам нужны другие свидетели. Живые. Внятные. Такие, которых трудно будет смести одним движением адвокатской руки. Я чуть нахмурился. — И при чём тут я? Второй, до этого молчавший, чуть подался вперёд. — Благодаря нашему общему... знакомому, — он сделал едва заметную паузу, и я сразу понял, о ком речь, — который в своё время просил нас не трогать вас по одному деликатному делу, потому что один человек из-за океана пытался вас этим делом шантажировать, мы узнали о вас чуть больше, чем обычно. И поняли, что вы можете быть нам полезны куда сильнее, чем та папка, которой размахивал данный гражданин. Я сразу спросил: — Но Кенджи ведь и так уже показал её в суде месяц назад. Все эти материалы известны. Так в чём проблема-то? Первый чуть устало усмехнулся. — Проблема в том, что распечатки нас интересуют мало. На них нет Харпера. На них есть люди Барона, есть вы, есть отдельные эпизоды. А это всегда можно попытаться развернуть в версию, где Барон действовал сам по себе, а полковник вообще ни при чём. Бумажки — это хорошо. Но нам нужны показания от человека, который видел, слышал и может связать Харпера с этим отрядом не через догадки, а через личный опыт. Нам нужны ваши слова. Про него. Про Барона и его отряд. Про то, как вас туда затолкали и как всё это выглядело изнутри. Я помолчал немного, потом спросил: — И что вы от меня хотите? — Чтобы вы ещё раз, но уже для нас, рассказали всё. Спокойно, по порядку и под запись. Я тогда только усмехнулся краем рта. — То есть вы хотите, чтобы я снова прожевал эту дрянь, только теперь в государственной комплектации. — Примерно так, — сказал тот и даже не обиделся. Потом он чуть прищурился и добавил уже другим тоном: — И раз уж мы упомянули гражданина Мори... Он всё-таки наплевал на наше предупреждение. Его предупреждали, что будет, если он пустит ту папку в ход. Он пустил. Значит, своё слово сдержим и мы. По его финансам, по его схемам, по его делам в нашей стране начнут копать и копать конкретно. Я хмыкнул. — Мило. А Юки? Они переглянулись. Один из них ответил сразу, без лишних красивостей: — Тут, извини. По ней уже есть решение суда и врачей. Мы на это влиять не можем. — Да и потом, — добавил второй, — пусть её лечат. Сейчас это для неё, возможно, лучшее место из тех, что есть. Я только фыркнул. — Лечат? Да они её скорее калечат, чем лечат. Никто из них спорить не стал. Они просто включили диктофон, и я рассказал. Всё. Начиная с Харпера, с его вранья про “особый отряд”, с того, как меня туда втянули под видом временной помощи, как я понял, кто это такие на самом деле, как из всей этой дряни выбирался и чем всё кончилось потом. Под конец я сказал: — У меня ещё конверт есть. С деньгами. Точнее... с тем, что от них осталось. Если вам надо, я готов отдать. Они переглянулись. — Тратили поди? — спросил один из них. Я скривился. Честно говоря, хотел соврать. Не потому что надеялся выкрутиться, а потому что это был какой-то совсем уж мелкий, позорный момент на фоне всего остального. Но они посмотрели на меня так, будто давно уже всё поняли без моих слов. — Да ладно, — сказал второй. — Понятно же, что тратили. Нам на это плевать. Деньги себе оставьте. Потом он выключил диктофон, убрал его в карман и добавил уже с почти будничным удовлетворением: — В любом случае спасибо за информацию. Теперь уже бывший полковник Харпер точно будет... вычеркнут. Он произнёс это так спокойно, будто говорил не о человеке, а о строчке в списке расходов. Я вышел из машины, закрыл дверь и несколько секунд просто стоял на тротуаре, глядя, как она уезжает. Было холодно, вечер уже уверенно перетекал в ночь, от остановки тянуло табаком и сыростью, а у меня в голове вертелась одна идиотская, очень ясная мысль: мир вокруг меня так ускорился, так искривился и так быстро начал пожирать всё человеческое, что даже смерть теперь оформлялась словом “вычеркнут”, будто речь шла не о судьбе, а о бухгалтерии. Потом я пошёл к остановке. Дом, как ни крути, никто не отменял.

***

Начало февраля. Город к этому времени уже окончательно вкатился в обычный ритм, но у меня внутри ничего обычного не осталось. Университет жил своей жизнью: коридоры снова гудели, люди таскались с конспектами и кофе, спорили о зачётах, жаловались на недосып, смеялись так, будто мир вокруг всё ещё состоит из мелких, понятных проблем. Шумиха вокруг меня вроде бы подутихла — по крайней мере, вслух уже не обсуждали на каждом углу, как сразу после суда и всей этой истории, — но косых взглядов всё равно хватало. Кто-то смотрел с осторожностью, кто-то с осуждением, кто-то с тем ленивым, неприятным любопытством, которое люди берегут для чужих трагедий, если им скучно жить свою жизнь. Я уже не вслушивался в шёпот и не ловил каждое движение глазом, но напряжение никуда не делось. Просто научилось сидеть глубже и молчать. Юки продолжали держать в стационаре. Мы всё так же виделись, и эти встречи по прежнему держали меня на плаву. Вроде бы она действительно шла на поправку. Не резко, не чудом, не как в дурацких фильмах, где человек за две сцены снова становится самим собой, а медленно, рвано, местами будто через силу, но всё же шла. Врачи говорили, что динамика положительная. Один из них даже обмолвился, что, возможно, если всё и дальше пойдёт так же, скоро её начнут выпускать на пару часов под строгим надзором. Я вцепился в это “возможно” слишком жадно. И, может быть, именно поэтому новость, которая прилетела потом, ударила так сильно. Однажды вечером, уже дома, когда я бесцельно листал новости и не ждал от них ничего, кроме очередной мировой мерзости, мне попался заголовок, от которого я сначала даже не понял, как именно дышать. У Юки на родине парламент проголосовал за снижение возраста совершеннолетия с двадцати одного до восемнадцати лет. Закон должен был вступить в силу в марте. Я перечитал новость несколько раз подряд и только потом почувствовал, как внутри впервые за долгое время поднимается не просто облегчение, а настоящая, живая радость. Потому что это означало очень простую вещь: когда закон начнёт действовать, её родителям уже не получится прикрываться этим старым аргументом про возраст, контроль и обязательства. Вся их прежняя конструкция начнёт сыпаться уже на бумаге. И, что важнее всего, это означало, что мы наконец сможем пожениться без их письменного разрешения, без унизительных поклонов перед их семейным безумием и без вечного ощущения, что в нашей жизни всё ещё сидит какой-то чужой нотариус с правом сказать “нет”. Я не стал долго размышлять. Просто открыл ящик, достал часть денег из того самого конверта, который до сих пор лежал у меня как грязное напоминание о другой жизни и другой войне, и поехал в ювелирный магазин. Уже по дороге я поймал себя на том, что в голове у меня крутятся не суды, не допросы, не больница и не кривые взгляды, а совершенно обычная, до боли простая мысль: как я ей это скажу. Как она сначала фыркнет, потом назовёт меня идиотом, потом, скорее всего, заплачет, а потом всё равно согласится, потому что мы к этому и так уже шли, только всё время спотыкались о чужие руки и чужие правила. Кольцо я выбирал дольше, чем ожидал. Не потому, что искал какой-то идеальный символ великой любви, а потому, что слишком хорошо знал Юки. Что-нибудь громоздкое или нарочито роскошное она бы высмеяла первой. Что-нибудь слишком скромное тоже бы заметила и потом обязательно ткнула меня в это носом. В итоге я взял кольцо с небольшим бриллиантом — аккуратное, чистое, без лишнего выпендрёжа. Мне почему-то показалось, что оно именно её. Я ехал домой с маленькой красной коробочкой в кармане и впервые за очень долгое время позволил себе настоящее будущее. Не на день, не на неделю — чуть дальше. На следующий день я поехал к ней на такси. В кармане лежало кольцо, в руке был букет цветов, и всё это вместе, честно говоря, делало меня похожим на какого-то совсем уж наивного романтического долбоёба. Но мне было плевать. Я был готов быть кем угодно, лишь бы увидеть её, сказать ей всё это и хотя бы на несколько минут поверить, что теперь у нас наконец-то появился нормальный шанс. В регистратуре всё рухнуло. Я назвал её имя, фамилию, отделение, а женщина за стойкой, не проявив ни злобы, ни сочувствия, просто проверила данные и подняла на меня взгляд. — Данная пациентка здесь больше не лечится. Я не сразу понял, что именно услышал. — Не понял? Перепроверьте, пожалуйста. Вы, наверное, ошиблись. Она снова посмотрела в бумаги, потом в компьютер и уже с тем же спокойным лицом повторила: — Нет. Данная пациентка здесь больше не лечится. У меня внутри будто сразу всё оборвалось. — А где она? Женщина вытащила бумагу, пролистала её и пододвинула ко мне. — Позавчера её родители забрали домой. На родину. На секунду мне показалось, что она сказала какую-то бессмысленную фразу из чужого языка. — В каком, блять, смысле домой? На каком основании? Она, явно не в первый раз имея дело с человеком, у которого прямо сейчас мир поехал в сторону, только указала на копию постановления. Я взял лист и начал читать, чувствуя, как каждая строчка делает воздух вокруг гуще и хуже. Суд удовлетворил иск Кенджи и Ами Мори, поданный через международную процедуру, в котором утверждалось, что больница якобы не лечит их дочь должным образом, нарушает её права и не обеспечивает адекватной медицинской помощи с учётом её культурной и семейной среды. В итоге было постановлено перевести Юки на лечение по месту гражданства, под надзором семьи и местных врачей. Я дочитал до конца. Букет выскользнул у меня из руки и упал на пол. Я вышел на улицу, едва понимая, как вообще переставляю ноги. У входа стояла металлическая урна. Я врезал по ней со всей дури, она отлетела в сторону и разошлась по швам. Боль в ступне пришла сразу, но меня это уже не касалось. Я тут же набрал Эванса. Он ответил почти сразу. — Да? — Что за хуйня, Эванс?! — заорал я, даже не поздоровавшись. — Как эти уёбки смогли забрать Юки?! Он на секунду замолчал, потом сказал уже очень собранно: — Погоди, давай по порядку. Что произошло? — Я приехал в больницу, а мне говорят, что её позавчера забрали родители и вывезли домой, на родину! Мне сунули постановление суда и сказали, что её перевели лечиться туда! С хуя ли они вообще смогли это провернуть, если она сама сюда поступала, а студенческую визу ей не родители выдавали, а наша миграционка?! Какого хуя, Эванс? И, кстати, какого хуя меня никто не поставил в известность? Он не стал спорить с моим тоном, и за это я был ему почти благодарен. — Так. Дай мне десять минут. Не кипятись, сейчас всё выясню и перезвоню тебе. Эти десять минут были, наверное, одними из самых длинных в моей жизни. Я стоял у больницы, глядя на разбитую урну и на стеклянные двери, за которыми шевелились люди в халатах, и всё не мог заставить себя поверить, что это не ошибка, не бюрократический кретинизм и не дурная шутка. Когда Эванс перезвонил, голос у него был уже не просто серьёзный, а очень чёткий, как у человека, который разобрал схему и теперь знает, в каком именно месте тебя ею переехали. — Слушай внимательно. До этого момента её родители действительно не могли просто взять и забрать её отсюда как студентку. Пока у неё был статус иностранной студентки, пока её виза шла через обычную процедуру, пока университет подтверждал её обучение, они могли сколько угодно беситься, давить на тебя, устраивать спектакли, бегать за вами, пытаться ловить её по городу, но юридически выдернуть её назад они не могли. Потому что виза, обучение и право находиться здесь были оформлены не через их “хочу — разрешаю, хочу — запрещаю”, а через наши структуры. Именно поэтому раньше всё и шло через серую зону, через давление, через попытки достать вас окольными путями. Я молчал, а он продолжил уже объясняя так, будто раскладывал передо мной не закон, а механизм ловушки. — Всё изменилось в тот момент, когда Юки перестала быть просто студенткой и стала пациенткой под принудительным психиатрическим наблюдением. Как только у неё появился этот статус, у родителей появился новый рычаг. Они уже не спорили с её учёбой и не пытались ломать её через миграционку, потому что там они бы проиграли. Они зашли через международную практику защиты прав пациента и семьи. Если переводить на нормальный язык, они сказали примерно следующее: наша дочь признана невменяемой, находится за границей в психиатрическом учреждении, мы как родители считаем, что её права нарушаются, хотим, чтобы её лечили дома, рядом с семьёй, в привычной языковой и культурной среде, под надзором местных врачей. И вот против такой конструкции суды очень часто не лезут в драку, потому что на бумаге это выглядит не как семейный захват, а как забота и защита интересов пациента. Я стиснул челюсть. — Но она же сюда сама приехала. Сама поступала и сама жила. Она не их багаж. — Для обычной студенческой жизни — да, — сказал Эванс. — Но как только она получила статус пациентки под принудительным лечением, её дееспособность в глазах системы стала очень слабым аргументом. Формально она уже не просто взрослая студентка с собственным маршрутом, а человек с тяжёлым психическим эпизодом, за которого родители могут биться как за “неспособного принимать решения в полной мере”. И, что особенно херово, ей всё ещё девятнадцать. Для их системы это по-прежнему несовершеннолетие. А значит, у родителей оставалось право представлять её интересы. Именно на это они и надавили. Я выдохнул сквозь зубы: — То есть как студентку они её выдернуть не могли, а как “дочь на лечении” смогли. — Именно так, — ответил он. — И сделали это грамотно. Они нашли ту дверь, через которую тебя, университет и даже наш суд можно аккуратно обойти. — И что теперь? Мы можем это оспорить? Эванс помолчал, а потом ответил уже очень прямо: — На текущий момент — нет. И я тебе сейчас объясню почему, чтобы ты не тешил себя лишней надеждой. Если мы начнём это оспаривать прямо сейчас, то полезем в международную тяжбу, где её родители будут снова и снова давить на один и тот же рычаг. Они будут повторять, что ты для неё никто с точки зрения закона, что ты эмоционально вовлечён, что ты не родственник, не муж, не опекун, не законный представитель, а они — семья. И знаешь, что самое мерзкое? Формально они будут правы. Для жизни ты для неё всё. А для бумаги ты сейчас кто такой вообще? Молодой человек. Всё. Даже если ты для неё ближе любого родителя, в международной процедуре это почти ничего не значит. У меня в горле стало сухо. — То есть я вообще никто. — Для этой конкретной схемы — да, — сказал он. — И даже когда в марте у них вступит в силу закон о снижении возраста совершеннолетия, это может уже не помочь. Потому что родители могут сделать у себя дома следующий ход. Пойти в местный суд и добиться временного опекунства на период лечения. Скажут, что её состояние нестабильное, что она не может принимать решения сама, что ей нужен контроль до выздоровления. А если она лежит в психиатрическом стационаре, то дальше всё становится ещё хуже. Там её могут держать столько, сколько им будет выгодно. Под видом лечения, под видом наблюдения, под видом необходимости корректировать состояние. Я не сразу заговорил. Сначала это просто дошло. Потом пробило. И только потом я услышал собственный голос, сорвавшийся в яростный крик прямо посреди улицы: — Они ведь могут... они ведь могут посадить её на такую химию, что она вообще перестанет быть собой! Могут сделать из неё овощ, если захотят! Могут просто выжечь из неё всё — меня, память, злость, вообще всё! Люди на тротуаре начали оборачиваться, кто-то ускорил шаг, а мне уже было плевать. — Они же могут с ней сделать всё, что угодно и назвать это лечением! Всё, блять! Вообще всё! Эванс не повысил голос. Именно это и удержало меня от того, чтобы окончательно сорваться. — Я понимаю тебя, — сказал он. — Но здесь мы абсолютно бессильны. От этих слов мне стало хуже, чем от всего остального. Он, видимо, понял это, потому что заговорил уже не как адвокат, а как человек, который не хочет врать даже из жалости. — Мне жаль, парень. Но на текущий момент мы действительно ничего не сможем сделать. И есть ещё одна вещь, которую тебе надо принять, даже если сейчас от неё хочется выть. Здесь никто не выиграл. Ни ты, ни они. Потому что Кенджи, как ни отвратительно это звучит, прав в одном: вы своими чувствами разрушили их договор. И это сломало не только вас. Более того, на Кенджи вчера завели дело о мошенничестве и выдали ордер на арест. Его фирма здесь закрылась в экстренном порядке. И это ещё не конец. Очень велика вероятность, что дома у него тоже начнутся проблемы — иски, передел активов, внутренние разборки, возможно, закрытие части их бизнеса. Их влияние может ослабнуть, но не сразу. На это уйдёт время. И, может быть, именно через это время и появится окно. Я молчал. Эванс продолжил: — Есть один вариант. Плохой, кривой, но это хоть что-то. Через месяц-два, не раньше, когда всё немного осядет, можно попробовать послать к ним кого-то из твоих знакомых. Не тебя. И точно не Леона с Каем. Их родители Юки уже видели, это будет палево сразу. Нужен человек, которого ни Кенджи, ни Ами ни разу не встречали. Кто-то, кто сможет поехать туда как будто по своим делам, а на самом деле аккуратно проверить, что с ней, где она, как её держат, в каком она состоянии. Не сейчас. Сейчас точно не время. Но потом — да, это может стать хоть каким-то ходом. Я слушал и не чувствовал уже ни злости, ни надежды, ничего внятного. Просто стоял с телефоном у уха и понимал, что какая-то часть меня до сих пор отказывается верить в самое простое: Юки больше нет рядом. Её не просто перевели. Её, по сути, похитили, прикрывшись законом, врачами, семьёй и всеми этими гладкими словами про заботу. И прямо сейчас я ничего не могу с этим сделать. — Я понял, — сказал я наконец, хотя по-настоящему не понял вообще ничего, кроме того, что мир опять оказался хитрее и гаже, чем я надеялся. Эванс ещё раз извинился, сказал, что будет думать, и отключился. Я остался стоять у больницы. Через стеклянные двери я увидел уборщицу, которая как раз поднимала мой букет. Она посмотрела на него без всякого интереса, как на ещё один выброшенный предмет, и понесла куда-то внутрь. Я перевёл взгляд на разбитую урну, потом на маленькую красную коробочку в кармане, которую так и не достал, и только после этого заставил себя развернуться и пойти домой. Шёл я медленно, почти не чувствуя ни дороги, ни холода, ни людей вокруг. Где-то совсем глубоко внутри ещё упрямо жила одна тупая, невозможная мысль: этого не может быть, она не могла просто исчезнуть вот так, её не могли так забрать, она же должна быть рядом, где-то здесь, на расстоянии такси, больничной комнаты, очередной недели ожидания. Но разум уже знал то, что отказывалось принимать всё остальное. Юки больше не было рядом. И сейчас я ничего не мог с этим сделать.

***

Два месяца спустя. Эти два месяца ожидания выжгли меня не рывком, не громким ударом, а медленно — как выжигают поле сухим огнём, который сначала кажется далёким, а потом вдруг выясняется, что он уже прошёлся по всему, что у тебя внутри было живым. Мама пыталась меня поддерживать, и я видел, как она старается: как держит язык за зубами, когда ей явно хочется засыпать меня вопросами, как подсовывает чай, еду, самые обычные бытовые мелочи, лишь бы у меня в дне оставалось хоть что-то нормальное. Леон и Кай тоже не отвалились, не устали от меня, не испарились, хотя, наверное, имели на это полное право. Только мне было почти всё равно. Я слушал, кивал, иногда даже отвечал, но всё это не доходило до нужного места. Однажды меня настолько переклинило, что я реально рванул к Юки. Купил билет, долетел до их страны и уже там, в аэропорту, понял, насколько жалко выглядит человек, который пытается пробить лбом бетон. Меня развернули сразу. Без скандала, без лишней драмы, просто очень вежливо и очень окончательно дали понять, что здесь меня никто не ждал и не пустит. В университете за это время стало чуть тише, и именно эта тишина раздражала меня особенно. Люди постепенно привыкли ко мне заново — как привыкают к трещине на стене: сначала её все замечают, потом перестают на неё пялиться, но она никуда не девается. Шумиха подутихла, но косых взглядов всё ещё хватало. Кто-то уже утолил своё любопытство и вернулся к своей жизни, кто-то продолжал смотреть на меня с тем самым выражением, будто я не человек, а дурная примета в коридоре, а кто-то и вовсе делал вид, что меня не существует, что, честно говоря, временами было даже удобнее сочувствия. Учёба у меня шла через пень-колоду. Не потому, что я отупел, а потому, что в какой-то момент мне стало почти невозможно заставить голову держаться за конспект, если внутри она всё время крутилась вокруг одной и той же мысли: где она, что с ней и насколько далеко сейчас то место, в котором её держат. Меня вызывали на разговор и староста, и куратор. Оба по-своему были правы, и оба этим ещё сильнее бесили. Сидели напротив, говорили мягко, почти по-человечески, что понимают, из-за чего всё это, что ситуация тяжёлая, но учёбу никто не отменял, хвосты надо закрывать, а если я продолжу в том же духе, то уже никакие обстоятельства меня не прикроют. Я кивал, потому что спорить не было сил, но внутри мне постепенно становилось насрать на учёбу. Не из подросткового бунта и не из пафоса, а потому что весь этот чёртов университет начал слишком сильно пахнуть Юки. Любой корпус, любая лестница, любая аудитория, даже слишком знакомый шорох страниц на паре — всё это работало как напоминание. А жить внутри сплошного напоминания — занятие довольно скотское. Через какое-то время я уже почти смирился с мыслью, что, наверное, придётся искать кого-то из знакомых, давать ему деньги и просить ехать туда вместо меня. Не сейчас, не на эмоциях, а аккуратно, в обход, через чужое лицо, которое её родители никогда не видели. Я даже начал мысленно перебирать людей, у которых хватило бы мозгов не лезть напролом и при этом не обосраться в первый же день. А потом однажды вечером, когда я сидел у себя в комнате и пытался делать вид, будто разбираю конспект, хотя на самом деле уже минут десять смотрел в одну и ту же строчку, раздался видеозвонок в мессенджере. Номер был незнакомый. Я машинально подумал, что это либо какая-нибудь мутная реклама, либо ещё один сюрприз от жизни, но всё-таки принял вызов. На экране появился Кенджи. Выглядел он плохо. Не в том смысле, что осунулся или внезапно постарел на десять лет, а в том особом, узнаваемом смысле, когда человек всё ещё держит осанку, всё ещё сидит прямо, всё ещё одет дорого и выверенно, но по лицу уже видно, что последние месяцы таскали его по жизни мордой вниз. Под глазами залегли тени, уголки губ стали жёстче, а в самом взгляде появилось что-то выжженное и одновременно очень упрямое. И, к моему удивлению, поздоровался он почти вежливо. — Ну здравствуй. Я сразу это отметил и ответил в тон, не скрывая яда: — И тебе. Выглядишь так, будто тебя уже затаскали по судам. Он коротко усмехнулся. — Признаю, есть такое. Хотя, если быть честным, ведь это же всё из-за тебя пошло. — Нет, — сказал я. — Не из-за меня. Это не я мутил схемы по части мошенничества. Не я строил из себя большого умного хозяина жизни, а потом внезапно узнал, что зарабатывать надо было чуть честнее. Так что не надо сейчас перекладывать своё дерьмо на меня. Он кивнул так, будто даже спорить не собирался. — Ладно, убедил. В любом случае кара меня настигла раньше, чем я рассчитывал. Я думал, ныне покойный Хиро и Юки успеют пожениться, и мы всё-таки получим защиту от всех этих... нападок. Ошибся. Я посмотрел на него холодно. — Так нахера ты мне вообще звонишь? Хочешь сказать, где моя невеста? Вот тут он рассмеялся. Не громко. Не от души. Скорее с тем мерзким, сухим весельем, которое бывает у человека, когда он вдруг видит, что может причинить боль одной фразой и уже заранее получает от этого удовольствие. — Ах вот ты как её теперь называешь? Невеста. Какая трогательная верность. Я ничего не ответил. Просто смотрел. Он чуть повернул телефон, потом снова вернул его к себе и сказал: — А я, между прочим, рядом с ней сейчас. Её скоро выпишут, и она вернётся в нашу семью. У меня внутри всё сразу стянулось в один ледяной ком. — Покажи её. Кенджи посмотрел на меня так, будто ждал именно этой просьбы. Потом что-то сказал по-своему, отвернувшись в сторону, и через секунду в кадре появилась Юки. Я не знаю, как это описать так, чтобы самому потом не захотелось вырвать из памяти эту картинку. Она была... не пустой, нет. Но будто потухшей. Не просто тихой или усталой, а как лампа, в которой ещё есть слабый ток, но уже нет жара. Она смотрела в экран долго. Очень долго. И почти не моргала. Просто рассматривала меня, словно пыталась вспомнить, где могла видеть это лицо, и не находила. Кенджи за кадром переключился на наш язык и спросил почти мягко: — Юки, узнаёшь его? Только говори честно. Он дал ей телефон в руки. Я сразу подался ближе к экрану. — Привет, — сказал я, и у меня собственный голос прозвучал так, будто я вытаскивал его из горла руками. — Это я. Я скучаю по тебе. И... прости, что не смог тебя защитить. Она смотрела на меня с этой своей новой, страшной неподвижностью, а потом тихо, почти вежливо спросила: — А вы кто? У меня в голове как будто что-то лопнуло. — Что? Она нахмурилась, не зло, не испуганно, а именно растерянно. — Я не знаю вас. Я впервые вас вижу. Я почувствовал, как у меня холодеют руки. — Это я. Ты что, не узнаёшь меня? Это я, твой дзен-монах. Ты что, серьёзно?.. Она перевела взгляд в сторону, туда, где стоял Кенджи, и уже ему сказала — как ребёнок спрашивает у родителя про странного человека в двери: — Папа, кто это? И зачем я вообще с ним разговариваю? После этого экран снова качнулся, и вместо неё появилось лицо Кенджи. Он отошёл куда-то в коридор, свет там был хуже, и из-за этого его лицо казалось ещё суше, ещё резче. Смотрел он на меня уже без всякой вежливости. Даже без открытой ярости. С таким спокойствием, которое бывает у человека, добившегося ровно того, чего хотел. — Всё, парень, — сказал он тихо. — Думаешь, ты один умеешь всё рушить? Я сидел, не в силах даже выругаться сразу. У меня не было слов. Буквально. Они как будто вышиблись из головы тем самым вопросом: «А вы кто?» Кенджи, видя это, заговорил дальше, и голос его становился всё суше, всё ровнее, всё страшнее именно потому, что в нём уже не было истерики. — Я хотел убедиться во всём уже лично. Мы уже показывали ей фотографии. Давали слушать голос. Проверяли реакцию. И вот сейчас — финальный аккорд. Видеозвонок с живым лицом. Живым голосом и картинкой. И знаешь что? Я удовлетворён. Врачи сделали свою работу. Я наконец выдавил: — Ты... что с ней сделал? Он даже не стал делать вид, будто не понимает вопрос. — Не я, а врачи. Не надо лишнего пафоса. Хотя, если тебе так удобнее, можешь считать, что я просто довёл дело до конца. Они выжгли тебя из её памяти. Не без ущерба для остального, конечно. Её остальную память и поведение тоже задело. Она уже не будет той ходячей вспышкой и тем вечным сгустком энергии, к которому вы все привыкли. Зато теперь она спокойнее. Тише. Послушнее. Покладистее. И, что самое главное, без тебя. На этих словах меня наконец прорвало. — Я тебя при встрече разорву, — сказал я так тихо, что сам испугался собственного голоса. — Клянусь, я тебя разорву. Кенджи вдруг засмеялся. По-настоящему засмеялся. Не радостно, не весело, а с тем дрянным удовольствием, которое бывает у человека, когда он вдруг понимает, что круг замкнулся. — Вот ведь забавно, — сказал он. — А ведь когда-то я тебе орал в трубку и угрожал, а теперь мы просто поменялись местами. Какая ирония. Тогда бесился я, а ты слушал меня с этим своим холодным видом. Теперь бесишься ты, а я смотрю и думаю, как всё это знакомо. Я уже хотел снова на него заорать, но он не дал. — Нет, ты послушай меня теперь до конца. Живи с этим. Просто живи теперь со всем этим, потому что мне и дальше разгребать последствия вашего с ней романа. Ты ведь был прав в одном: прямо сейчас мой клан горит. Не буквально, конечно, но суть ты понимаешь. Всё идёт по швам. Возможно, мне самому придётся отсидеть. Возможно, не только мне. Возможно, то, что ещё недавно выглядело как падение с вершины, теперь окажется просто долгим, мерзким сползанием в грязь. Но знаешь, что меня по-настоящему устраивает? Что при всём этом я хотя бы вижу конец вашей истории. Ты больше никогда, слышишь, никогда не появишься в нашей жизни. Мы сами за пределы своей страны не уедем. А ты туда никогда не попадёшь. Не при этой власти, не при моих связях, не при той системе, которая там устроена. Для тебя туда дороги нет. Я смотрел на него и не чувствовал уже почти ничего. Не потому, что успокоился. А потому что шок оказался сильнее даже злости. Он наклонился чуть ближе к экрану и, криво усмехнувшись, добавил: — Как ты мне тогда сказал? Ах да... потеряйся нахуй. После этого он поднял руку и показал мне средний палец. — Возвращаю тебе твой жест с нашей первой встречи. Экран погас. Я так и остался сидеть с телефоном в руке. Не знаю, сколько прошло времени. Может, минута. Может, пять. Может, больше. Я не хотел ничего разбивать. Не хотел крушить комнату, швырять стул в стену, бить кулаком по шкафу или делать ещё что-нибудь такое, что обычно выглядит логичным после удара. У меня просто не было на это сил. Всё, что во мне могло взорваться, как будто уже сгорело раньше. Теперь оставалась только пустота. Не красивая литературная пустота, а тупая, вязкая, тяжёлая, от которой даже встать трудно. В этот момент в комнату заглянула мама. Она посмотрела на меня, на моё лицо, на телефон у меня в руке и тихо спросила: — Ужинать будешь? Я поднял на неё глаза и ответил только одно: — Всё.

***

Я не сразу решился рассказать обо всём Леону и Каю. Не потому, что не доверял им, а потому, что после того звонка мне вообще казалось, будто любые слова только делают случившееся ещё реальнее, ещё тяжелее, ещё окончательнее. Несколько дней я носил это в себе, как раскалённый кусок железа, и только потом всё-таки вывалил им правду. Без красивых вступлений, без попытки смягчить, без надежды, что они найдут волшебное решение. Я просто рассказал, что видел её. Рассказал, как она смотрела на меня через экран. Рассказал, как спросила, кто я такой. Рассказал, что Кенджи не просто вернул её домой, а добился худшего из всего, что могло случиться, — сделал так, что всё, через что мы с ней прошли, оказалось не разбито даже, а стёрто. Леон после этого долго молчал. Кай тоже впервые не попытался прикрыть шок шуткой и только пробормотал, что он, если честно, даже не знает, чем тут можно помочь. Я тогда посмотрел на них обоих и сказал только одно: — Не надо. Лучше просто, блять, молчите. Они и замолчали. И вот именно в эти дни, когда я уже почти перестал различать, где заканчивается усталость и начинается пустота, в голове начала навязываться одна и та же мысль. Сначала она выглядела как трусость. Потом как предательство. Потом как слабость. А потом я вдруг понял, что это, возможно, единственная честная мысль, которая у меня вообще осталась. Сначала она пришла в виде обрывка. Очень простого. Очень будничного. Всплыл разговор с завкафедрой — тот самый, где он смотрел на меня своим уставшим, почти сочувственным взглядом и спрашивал, не думал ли я о смене места учёбы. Тогда меня от его слов перекосило. Не потому, что он сказал что-то жестокое, а потому, что за этой его осторожной логикой слишком ясно слышалось: “может, тебе лучше просто исчезнуть отсюда, раз ты стал всем неудобен”. В тот день меня от одной этой мысли мутило. А теперь я вдруг поймал себя на том, что думаю уже не о смене учёбы — на неё мне, если честно, было почти плевать, по крайней мере здесь, — а о смене самого места, в котором я существую. Не корпуса. Не кафедры. Не аудитории. Города. А может, и вообще всей жизни. Раз уж всё так, раз уж меня здесь уже ничто по-настоящему не держит, раз уж этот город, этот универ, эти улицы, эти корпуса, эти остановки и даже воздух в коридорах пахнут не жизнью, а тем, что у меня отняли, то почему бы не попытаться начать заново? Не здесь. Не в этом городе. Не среди этих стен, где я сначала жил с ней, потом прятался с ней, потом ждал её, потом терял её снова и снова. Эта мысль больше не казалась мне бегством. Скорее единственным способом не начать гнить заживо в месте, где уже всё стало напоминанием, а не жизнью. Спустя неделю размышлений я принял решение. Я забираю документы из университета, собираю вещи и уезжаю. Не потому, что всё бросаю из каприза. Не потому, что бегу. А потому, что если останусь, то однажды просто окончательно превращусь в тень самого себя среди этих коридоров, взглядов, конспектов и вечного ощущения, что я сижу среди чужих людей в чужой декорации собственной несостоявшейся жизни. Мама, конечно, была против. Не по-злому. Не как человек, который хочет держать взрослого сына на кухне под присмотром. Скорее как мать, которая и так уже видела, как из меня за последние месяцы выдуло почти всё живое, и теперь понимала, что если я ещё и уеду из города, то это будет не поездка, а новая маленькая смерть. Мы сидели вечером на кухне, и она долго подбирала слова, будто боялась нажать не туда и окончательно что-то во мне сломать. — Я, конечно, против, — сказала она наконец. — Но при этом я понимаю, почему ты это решил. Это твоя жизнь. Ты уже успел пожить отдельно, сам по себе, так что, думаю, не пропадёшь. Но... не теряйся, ладно? Я кивнул. — Не потеряюсь. Хотя, если честно, про себя я тогда думал совсем другое: что, возможно, уже потерялся и теперь просто пытаюсь выбрать для этого состояния другой адрес. С городом я определился быстро. Настолько быстро, что сам удивился. Он оказался очень далеко отсюда. Почти в другой жизни. За две тысячи километров, где не было ни Юки, ни её родителей, ни Хиро, ни суда, ни этого универа, ни знакомых улиц, по которым я уже не мог нормально ходить. И вот как только я это решил, я вдруг вспомнил о словах Леона. О его “кирпиче”, который он всё-таки собрался продавать. Тогда эта мысль и щёлкнула окончательно. Я позвонил ему. Мы договорились встретиться в гаражном кооперативе. Когда я пришёл, Леон уже ждал меня у ворот. На нём была старая куртка, руки в карманах, лицо серьёзное, но без трагедии. Он не стал начинать с расспросов, не полез мне в душу, не начал снова отговаривать. Просто коротко кивнул и сказал: — Пошли. Мы молча дошли до его гаража. Он достал ключи, открыл створку, и внутри, под тусклым светом лампы, стоял тот самый “кирпич”. Приземистый, тяжёлый, квадратный, с той особой харизмой старого, но живого железа, которое уже само по себе выглядело как средство уехать не просто из города, а из чьей-то биографии. Леон кивнул в его сторону с какой-то почти отцовской гордостью. — Готов ехать хоть до луны и обратно. Я всё проверил. Я подошёл ближе, провёл ладонью по крылу и вдруг понял, что эта машина сейчас кажется мне куда честнее большинства людей, которых я видел за последние месяцы. В ней хотя бы всё было прямолинейно: ключ, мотор, бензин, дорога. Никаких двойных смыслов. Никаких семейных схем. Никаких людей, умеющих стирать других из памяти. Я вытащил конверт и протянул его Леону. Он взял, открыл, заглянул внутрь и тут же нахмурился. — Эй. Ты зачем столько-то всучил? Он начал пересчитывать купюры прямо там, у капота, быстро, привычно, как человек, который деньги в руках держал не как символ, а как материал. Потом вытащил часть, сунул мне обратно уже похудевший конверт и посмотрел внимательно. — Держи, мне этого хватит. Ты уверен, что хочешь вот так всё бросить? Я взял деньги, сунул обратно в карман и ответил не сразу. Хотелось сказать что-нибудь умное, весомое, что-то про новую жизнь, про шанс начать заново, про то, что мужчина иногда должен уметь уходить вовремя. Но всё это было бы ложью или хотя бы полуправдой. Поэтому я сказал как есть: — Я не могу продолжить жить так, будто ничего не произошло. И пока вижу только такой вариант. Леон долго смотрел на меня, потом кивнул. — Ладно. Не буду тебя отговаривать. Он полез во внутренний карман, вытащил визитку и протянул мне. — Держи. Если заинтересует — это контакты человека, с кем можно поработать. Я его сам не так хорошо знаю, но, вроде, можно доверять. Не святой, конечно, но кто сейчас святой. Я взял визитку, сунул в бумажник и протянул ему руку. — Спасибо тебе, Леон. За всё. Он сразу скривился. — Эй. Ты так говоришь, будто мы навсегда прощаемся. Я усмехнулся совсем слабо. — Я теперь не знаю, когда мы увидимся снова. Так что только так. Он посмотрел на меня ещё секунду, потом крепко пожал руку, дёрнул на себя и обнял по-братски. Без лишних слов, без сентиментального бреда, просто как человек, который понимает, что иногда мужская дружба — это не советы и не спасение, а вот такие несколько секунд молчания, в которых всё и так ясно. — Не теряйся, — сказал он, отпуская меня. — Не потеряюсь, — ответил я. Потом мы оформили договор купли-продажи. Всё было буднично, почти смешно на фоне того, что происходило у меня в голове: подписи, документы, цифры, ключи, техпаспорт, короткие уточнения. Будто я не жизнь сворачивал и не себя перекраивал под новую реальность, а просто делал обычную мужскую сделку между двумя знакомыми. Когда всё закончилось, Леон отдал мне ключи и документы, и я наконец сел за руль. Салон пах велюром, бензином, чем-то металлическим и едва уловимо — чужой жизнью. Я положил руки на руль, вставил ключ в замок и повернул. V8 ожил сразу. Не просто завёлся, а именно ожил — с тяжёлым, глубоким, мясистым рокотом, от которого у меня внутри что-то впервые за долгое время откликнулось не болью, а почти физическим ощущением дороги. Двигатель работал ровно, уверенно, как будто ему и правда было всё равно, куда его гнать — через город, через страну или к той самой луне, про которую сказал Леон. Я выжал сцепление, воткнул передачу и начал медленно выкатываться из гаража. Леон стоял в проёме, сунув руки в карманы, и смотрел на меня уже не как продавец на машину, а как человек, который только что отпустил друга туда, где дальше тот уже будет сам. Когда я выехал наружу, он поднял руку и помахал. Я вместо ответа коротко нажал на сигнал. Гудок прозвучал неожиданно громко в этом кооперативе, отскочил от железных ворот, крыш, стен, пустых гаражных проездов, и я почему-то поймал себя на мысли, что, наверное, и есть мой настоящий прощальный жест. Не красивое слово, не пафосная фраза, а короткий, почти дурацкий звук старой машины, которая уже сейчас становилась для меня не просто транспортом, а единственным честным планом на ближайшее будущее. Я выехал сначала из гаража, а потом из кооператива, и город, в котором я за последнее время успел потерять слишком много, остался позади — пока ещё не в зеркале, но уже где-то там, на той стороне решения, которое я всё-таки принял.

***

(Примечание от автора: для чуть большего погружения желательно читать под трек, что будет указан ниже.) Магнитолу я включил почти машинально — просто чтобы не слушать мотор в одиночестве и не оставаться с собственными мыслями дольше, чем того требовала дорога. И, конечно, как это обычно бывает в самые неподходящие моменты, из динамиков полезло именно то, что надо — Monoral — Kiri. Старый трек, знакомый мне ещё по одному аниме, которое я когда-то смотрел взахлёб, в те времена, когда казалось, будто музыка из заставки может объяснить о жизни больше, чем половина знакомых людей. Я прибавил громкость, и дорога сразу зазвучала иначе. Не легче. Не веселее. Просто правильно — так, как ей и следовало звучать в тот момент. Будто впереди не шоссе, а длинный коридор между тем, что уже умерло, и тем, что ещё даже не успело родиться. Город медленно оставался позади. Светофоры, редкие пешеходы, тёмные окна, вывески, перекрёстки — всё это скользило мимо, как старая плёнка, которую кто-то зачем-то запустил в обратную сторону, только без права перемотать назад. И под этот трек воспоминания полезли в голову сами, без спроса, без порядка, цепляясь одно за другое, как ржавые звенья. Мне вдруг очень ясно вспомнился тот день, когда я впервые увидел Юки. Тогда ещё никто из нас не знал, во что всё это выльется, и сама она была для меня просто новой девчонкой в универе — слишком живой, заметной, слишком не такой, как остальные. Потом в памяти всплыл день, когда мне пришла повестка. Всплыл так отчётливо, будто я снова чувствовал пальцами ту бумагу, снова видел, как слова на ней лежат ровно и бездушно, а жизнь после этого начинает раскалываться на “до” и “после”, даже если ты ещё не успел этого понять. Следом пришла та зимняя вечеринка в коттедже, которую устроил Кай перед тем, как нас должны были забрать. Музыка, пьяный хохот, дым, запах алкоголя, чьи-то куртки на спинках стульев — и Юки, которая тогда поцеловала меня после этой грёбаной игры в бутылочку. Потом вспомнилось наше свидание спустя несколько дней. И то, что оно оказалось буквально за день до призыва. И то, что закончилось оно не разъездом по домам и не скомканным “ну, увидимся”, а квартирой Леона, закрытой дверью, сбившимся дыханием и тем самым первым разом, после которого ты уже никак не можешь убедить себя, будто у тебя с человеком “просто всё серьёзно”. Нет. После такого всё уже становится частью тебя, даже если потом жизнь решит содрать это с мясом. Дальше память свернула в армию. Первые полгода были в сравнительно тихой части инженерных войск. Если бы тогда кто-то сказал мне, что я ещё буду вспоминать ту скучноватую, серую размеренность как едва ли не лучшие месяцы службы, я бы, наверное, только покрутил пальцем у виска. А потом было то построение. Командир части. Его речь о том, что нас направляют в миротворческий контингент. Потом — база в пустыне. Жара, которая вгрызается под кожу с утра и до самой ночи. Ветер с песком. Металл, пыль, мат, редкие шутки и ощущение, что ты попал в другой мир, где всё живёт по своим, не очень человеческим законам. Потом — третий сапёрный отряд капитана Велара. Знакомство с Норой. Моя собака, напарница и умная тварь, которой я почему-то доверял быстрее и честнее, чем половине людей вокруг. Потом задания по разминированию: дороги, поля, заброшенные дома, подозрительные тропы, провода, нажимные пластины, старая смерть, закопанная в землю так, будто сама земля однажды решила стать убийцей. А потом всплыл тот день, когда меня определили к наёмникам. Я сжал руль чуть сильнее. Ночная поездка по пустыне. Харпер со своим враньём. Этот их “сверхсекретный спецназ”, который оказался бандой вооружённых парней с очень свободным взглядом на законы, приказы и человеческую жизнь. Месяц рядом с ними. Тяжёлый, пыльный, липкий месяц, в котором всё время приходилось угадывать, где заканчивается чужая шутка и начинается вполне реальная угроза. Игра в покер всплыла особенно ярко. Барон, его взгляд, эта ставка, от которой нельзя отказаться так, чтобы потом не оказаться закопанным где-нибудь в песке. Я тогда выиграл и выжил, но, если честно, даже сейчас не был до конца уверен, что ушёл оттуда тем же человеком, каким туда зашёл. Потом было возвращение. Снова служба. Снова задания. И тот день, когда нас с Норой избила толпа “мирных” жителей. Очень удобное слово — "мирные". Оно так красиво звучит на бумаге и так мерзко хрустит в голове, когда вспоминаешь, как эти самые мирные жители втаптывали тебя в землю, а твою собаку забивали битой до смерти. Потом больница. И затем — тот эпизод, когда мне притащили убийцу Норы на блюдечке, дали в руки пистолет и, видимо, ждали, что из меня родится кто-то новый. Но я тогда не стал убийцей. Не тогда. Не в той хибаре. Потом — дорога домой. И после этого память уже сама рванула туда, куда я не очень хотел её пускать. Я ударил ладонью по рулю так резко, что моторный рокот на секунду почти потерялся за глухим хлопком. Машина уже выезжала из города, фонари становились реже, впереди темнела трасса, а внутри меня всё ещё крутились лица, голоса, запахи, удары, поцелуи, приказы, пыль, кровь и то чувство, которое я так и не научился нормально называть. То ли потеря. То ли вина. То ли просто жизнь, которая слишком рано решила научить меня, как быстро человек может стать чужим самому себе.

***

Настоящее время. Я замолчал не сразу. Последние слова ещё будто тянулись где-то у меня внутри — уже не как рассказ, а как выдох, который слишком долго сидел в груди и вот наконец вылез наружу. На столе передо мной стояла пустая бутылка рома. Рядом — пустая тарелка, на которой ещё недавно лежало вяленое мясо. Чуть в стороне валялись детали автомата, которые я чистил до того, как всё это полезло из меня наружу, и набитая окурками пепельница. Акаме сидела напротив и молчала. Не потому, что ей нечего было сказать. Скорее потому, что иногда тишина честнее любых утешений. Я покрутил в пальцах докуренную до фильтра сигарету, посмотрел в стену и, сам не заметив, как это получилось, тихо произнёс, уже почти себе под нос: — Believe in me and drink the wine and... take my hand... let me follow... После этого я затушил сигарету, вжал окурок в переполненную пепельницу и уставился в стену так, будто там сейчас могло быть что-то кроме потемневшего дерева и криво бегущей тени от лампы. Акаме всё ещё молчала и смотрела на меня. Из пепельницы поднимался тонкий дымок. ( https://ibb.co/9kyvgVHg ) — представление сцены конца главы.