По колено в аду.

С тех пор, как он вернулся, прошло три месяца. За три месяца после того, как Саймона Райли вытащили из плена, он не сказал ни слова. Прайс настоял на том, что Джон обязан приглядывать. Не жить в одной квартире, — ни в коем случае, — но и не быть фантомной тенью. Особенно — не быть нянькой, даже не пытаться казаться спасителем. Мактавиш приходил раз в неделю, в основном по пятницам, закрывал раскрытые настежь окна, захлопывал межкомнатные двери в небольшой квартирке на последнем этаже на окраине крохотного города, совсем далёкого от столицы. Всегда было тихо. Так тихо и мёртво, словно в квартире никто не жил, кроме призрака — коротко стриженного, светловолосого мужчины под сорок, похожего на двухметровое ничто. Ничто. Пустоту. Глаза Саймона не выражали ни секунды эмоций. Каждый раз, когда Джон пересекал его обитель, то тревога достигала крайней точки: он почти переставал дышать, когда взгляд лейтенанта медленно, пугающе его находил. Всего секунда — и его уже не было. Обычно Райли был на кухне, сидел со скрещенными ногами на стойке и рассматривал руки. Это не могло не пугать; Мактавиш двигался неспешно, когда ставил пакеты из супермаркета на обеденный стол; он не снимал куртку, стараясь показать, что не будет ничего спрашивать. За три месяца — ни слова. Ни «привет», ни «пока». Только этот холодный пустой взгляд, отрешенный. Эти шрамы под глазами, всё ещё розовые. Разрезанная нижняя губа, уже зажившая, и покрасневшие веки. Всегда. Под белой домашней футболкой всё ещё виднелись очертания бинтов, очевидно свежих. Только вот раны уже зажили. Пусть Райли и был похож на пациента психбольницы, но на деле таковым не являлся. Джон всё прекрасно понимал: там, в плену, ему было несладко. Его сломали столькими образами, что от упоминания той командировки становится тошно настолько, что желудок непроизвольно дёргается, а во рту собирается слюна. Он всегда одет во что-то простое: от службы нет никаких напоминаний, кроме татуировок по локоть; Райли снял даже жетоны. Он больше не скрывал усталого, измученного, раненого лица. Морщинки у губ не проявлялись при улыбке, а глаза не заостряли внимание ни на чём. В Джоне от горечи не оставалось сил. В этот раз, оставив на стойке целый блок сигарет, он двинул стул и уселся на нём, укладывая голову на столешницу. Он хотел заплакать. Впервые за три месяца он не мог больше смотреть на то, как затравленно выглядит лейтенант. В груди щемило, ныло и просило разорваться от ярости. Из Саймона вытащили всё. Всё до капли, выцедили, выкрали, выбили сапогами, изрезали ножами. Всё вытекло с той кровью, которой он был покрыт почти со лба до пят. Джон вспоминал, как его до ломоты в суставах удерживали, чтобы он не бросился на трупы тех, кто держал Райли в заложниках. Лучше бы пустили. Сейчас бы, наверное, ему не было бы так больно. Щёлкнула зажигалка. Саймон закурил, а Джон, молча подрагивая от схвативших лёгкие рыданий, сжал руки, на которых лежал, в кулаки. Он ничем не может помочь. Всё, что они так строили все эти годы — разбито, выжжено, смято и закопано на глубине шести футов. По натуре он не страдалец, слёз не любит, но в такие моменты хочет удавиться. Когда даже их не остается, то Джон кашляет, а потом тихо, сдавленно смеётся. У него нет никаких шансов всё простить. Он ни за что не простит тех, кто измывался над Саймоном. Раздраженно вытирая лицо, Джон откидывает голову и смотрит в белый потолок. Он словно находится в пустой квартире, где ему запрещено и слово сказать, обитает в ней рядом с призраком. Как же иронично! С призраком! — Джонни, не бери больше эту хуйню. Сначала он сомневается, но затем, повернув голову, убеждается в своей неправоте: лейтенант смотрит прямо на него, с зажатой в губах сигаретой и сведёнными бровями. Он заговорил. — Хорошо. — только и сглатывает Мактавиш, но больше не решается продолжать. Всего понемногу. На шее у Райли следы от верёвок. Три разномастных полосы. Чёлка растрёпана, торчит во все стороны. Строгое лицо наконец-то хоть что-то выражает. Дым просачивается через скривлённую губу и тоненькими струйками выходит из носа. — Возьми красный "Мальборо". — голос Саймона настолько обыденный, что в груди у Джона теперь леденеет. Он ведёт себя так, будто ничего не было. — Ладно. Мактавиш растерянно мотает головой, и только потом оставляет в телефоне пометку, будто вообще может забыть о лейтенанте хоть на секунду. Он боится говорить, настолько, что дышать становится в разы труднее. Воздух будто не залетает в лёгкие. Подав признаки жизни, Райли продолжает сидеть на своей любимой стойке и курить, даже несмотря на то, что сигареты ему не понравились. Когда он тянется за третьей, Мактавиш закрывает глаза. Хоть что-то вернулось, пусть и таким ужасным образом. Джон стеснённо поворачивается обратно, чуть двинув стул так, чтобы видеть Саймона краем глаза. Тот смотрит в стол, раскрытый сигаретный блок лежит рядом. Фольга шуршит меж длинных дрожащих пальцев, два из которых в пластырях. Прайс не рассказал ему всего. Всего, что случилось с Райли. Но он видел в медицинских отчётах, он залез туда, куда нельзя было. И лучше бы этого не делал. Он готов был на что угодно, лишь бы не делать Саймону хуже, поэтому пожертвовал своей болтливостью и не проронил ни слова. — А «Манчестер Юнайтед» всё ещё проигрывают премьер-лигу? — очередной бытовой вопрос, от которого Джона накрывает сильнее и сильнее. Он прошёл сквозь ад и обратно, и его интересует Премьер Лига. Чёрт возьми. Джон заикается, когда отвечает. — Они на восьмом месте. Смотрит на часы и замечает, что пора уходить. Он никогда не задерживался больше, чем на пятнадцать минут. В квартире у Саймона чисто настолько, что раздражают даже отпечатки пальцев на стеклянном столе. Мактавиш вытирает их салфеткой и поднимается, швыряя её в урну. Проходя мимо Саймона, он удерживается, чтобы не посмотреть ещё раз. Вдруг на этот раз будет иначе? Он подхватывает рюкзак дрожащей рукой и вбирает в лёгкие воздух, делая последние пару шагов от стойки. В этот же момент его плеча касается ледяная рука, заставляя продрогнуть в очередной раз. — Спасибо, Джонни, — звучит с такой болью, что удержаться от взгляда более невозможно. Только вот Райли в ответ не смотрит. Он упирает глаза в стол и перебирает свободной рукой фольгу. Всё ещё перебирает чёртову фольгу. — Всегда рядом, Сай. — Приходи завтра. — выдавливает Райли сквозь зажатую сигарету, — И возьми виски. Джон кивает. И приходит вечером следующего дня. Ему требуется пару раз попрыгать перед входом, ведь от волнения мышцы сжимаются до неприятных пульсаций; дверь закрывается, и в квартире пахнет не чистотой и стиранными полотенцами. Запах такой приятный, пробуждающий человеческий аппетит. Джон неверяще опускает рюкзак подле стойки, не наблюдая на ней сидящего в белой футболке Саймона. Райли вообще нет в кухне, но на столе в этот раз не пусто. Он приготовил ужин. В кухне… играет музыка. Играют «Porcupine Tree». Мактавиш так и остаётся на месте, доставая бутылку и новый блок сигарет; тех, которые попросил купить лейтенант. Он осматривается ещё раз, пока не улавливает звук шуршащей воды. — Чёрт… — от неожиданных и разительных перемен он испуганно выдыхает, но находит силы сесть за стол. Когда замок двери щёлкает, а в кухню врывается поток тёплого воздуха, он почти со смущением смотрит в сторону. Саймон в одних спортивных штанах и полотенцем на шее растерянно раскрывает рот. — Я… — только и начинает Джон, но Райли качает головой, чтобы тот заткнулся. — Я почти уснул под душем. Ответить нечего. Мактавиш стыдится, но продолжает гулять взглядом по покрытому ссадинами и желтоватыми пятнышками заживших синяков телу лейтенанта. Уродливые порезы кривыми ножиками до сих пор привлекают взгляд. По всей груди, беспорядочные и грубые. — Ты мне наврал. — вдруг сказал Райли. — Что? — Джон уже мало что понимает, в лёгких плещется испуг. Перемены такие резкие, что с ума сойти недолго. — Они на седьмом месте. — Ах… — Джон. Он не может поднять взгляд. Саймон подходит ближе, садится напротив, тянет руку к бутылке и рассматривает её. — Джон. — уже громче зовёт он. — Что? — он смотрит в его глаза и с удивлением обнаруживает проникновенно-открытый взгляд. — Не делай вид, будто ничего не было. Всё прошло. Просто факт. — Ты так быстро всё поменял. Будто пальцами щёлкнул. Это пугает. — признаваться в подозрениях тяжело, но другого выхода у Мактавиша больше нет. Саймон вертит бутылку, изредка на его ладонях показываются красноватые порезы. Джона почти трясёт от ярости, но он поджимает губы и хмыкает. — Я не хочу, чтобы это… сожрало меня полностью. Вчера ты… — Да. Дал слабину. — ком в горле едва позволял говорить, но о слезах либо честно, либо лгать. Лгать Саймону — вить себе верёвку на повешение. Это всё от бессилия. Иногда нужно хоть немного быть человеком. Иначе к чему всё это? — Мне нужно было побыть в себе. Всё это, всё, что на мне осталось — только вершина айсберга. А внутри всё ещё болит. И не пройдёт. Но мне не хочется с этим жить каждую секунду. Я пытался. Он молчал. Прикрыл глаза ладонью и просто слушал. Наконец-то Райли может поделиться чем-то, кроме тишины и опустошенных глаз в стену. — Я так давно тебя не чувствовал, Джон. А пока был там, то забыл, что бывает что-то кроме боли. Она такой привычной стала. Когда в тебя втыкают ножи, специально оставляют их внутри, чтобы не сдох от кровопотери, а потом разбивают ногти… — Хватит. — Верёвки на горле давят так, чтобы можно было дышать, но этого воздуха хватает лишь для того, чтобы, опять же, не отрубился окончательно. А потом ты сам знаешь. Ты знаешь. Ты же копался в отчётах, придурок. — Ты крайне разговорчив сегодня. — в шутку перевести не выходит, но можно поиграть со своими же эмоциями. Вместо рыданий на этот раз у Джона широченная улыбка, которая едва скрывает отчаяние. Саймон в ответ улыбается точно так же — в глазах чёрнуха, боль с мольбой о помощи, а дыхание прерывистое. Райли медленно меняет улыбку на оскал. Джона обдаёт жаром. — Я тебе теперь отвратителен, да? — спрашивает лейтенант. Он расправляет плечи, покрытые шрамами, и кивает так, словно уже получил утвердительный ответ. — Нет. Джон знает, в чём дело. Мужчине такое перенести невыносимо. То, что было с Саймоном — кромешная тьма, ад, преисподняя. Изнурённое самолюбие, самооценка, всё, что держало — Райли этого лишился. Он больше не верит в себя. — Я всё ещё тебя люблю. Саймон не отвечает. Он поднимается, берётся за бутылку и звенит столовыми приборами. Его возвращение не принесло радости. Странно, но теперь Мактавиш хочет уйти и оставить его наедине с собой, пусть ему и невыносима мысль о том, что тогда самобичевание продолжится. Точно так же ему невыносимо видеть его в белой футболке на стойке, невыносимо слышать шуршание сигаретной фольги. — Саймон, я… — как же тяжело говорить, с каким трудом звуки формируются в слова, — Я скучаю, блять… Он три месяца не был рядом. Не чувствовал, что в нём нуждаются, даже немного. И того прикосновения вчера хватило, чтобы вернуть эту жалость к обоим. Перед ним ставят стакан, налитый доверху. Саймон стоит сзади, от него разит теплом, сигаретным дымом и мятным гелем для душа. Смешение запахов заставляет Мактавиша несколько раз моргнуть. — Пей. — командным тоном выдаёт лейтенант. — Тут дохера. — растерянно говорит Джон, но стакан всё же берёт. — Пей. Ладно. Только если ему будет проще. Он почти не морщится, горло горит, а опьянение бьёт молотом по голове. Кажется, через пару минут его уже свалит в бессознательный трип. Джон откидывает голову, но Саймон всё ещё стоит сзади. Он курит, даже не прикасаясь к сигарете пальцами. Он перемещает её языком и выглядит устрашающе. И так откровенно. Весь в шрамах, с разбитой губой, но не слабый. Ни капли слабости, только стальная выдержка, вновь восставшая откуда-то из глубин подсознания. Выдержка, которая отчаянно хочет вернуть себя мужество. Его стакан тоже пуст. — Закрой глаза, Джон. Он слушается. Во рту всё ещё остаётся вкус виски, когда улавливается горячее дыхание прямо на лице. Молчаливый вопрос — прикосновение горьких губ к краю рта, осторожно ложащаяся на шею тёплая рука лейтенанта. Она держит плотно, почти по-собственнически. Джон медленно шевелит губами, дрожащими, когда Саймон их прижимает своими. Долгожданная радость раздаётся тихим стоном, почти оглушительным воем. Это воет Саймон. Он, грязно выругавшись, прилипает в поцелуе ещё сильнее, но в нём нет никакой ярости и злобы. Он источает такое пугающее желание, что Джон моментально возбуждается. Пальцы лейтенанта почти ласково трогают его горло. Мягкие, пахнущие пролитым виски, гладят подбородок перед тем, как язык так же нежно проникает в приоткрытый рот Мактавиша. Райли дрожит всем телом, но вскоре прерывается, хватая Джона за ворот рубашки и сваливая на пол. Он садится сверху, возвращаясь к его губам и продолжает тихо стонать, расцеловывая Мактавиша с такой обречённой жаждой, что не замечает, как руки сержанта в жесте защиты обнимают его туловище. Пьяный дурман наваливается тяжестью, закрытыми глазами и едва слышным словами: — Я с тобой. — Да, Джон. — С тобой… Мактавиш гладит его с осторожностью, целует шею, аккуратно позволяет Саймону вернуться. Медленный и неспешный поцелуй вытекает в сильную хватку. Ещё несколько секунд — и Джон ощущает руку лейтенанта на своём члене. Райли жмётся губами к его уху, зажмуривается, и говорит почти неслышно: — Без тебя я был бы по колено в аду.