SinkingShip

— Что? Услышанный вопрос отдавался в ушах Минхо эхом, вызывая сомнения в реальности происходящего. Его глаза округлились, а рот приоткрылся. Прошло восемь лет с момента их последней встречи, и хотя когда-то они были близкими друзьями, теперь всё изменилось. Да и вообще, Минхо изначально не собирался встречаться с Чаном и, уж тем более, не хотел вспоминать старые традиции! Негодование сменялось лёгким гневом. В зрачках Минхо зарождалась злость, и он смотрел прямо в глаза напротив. Бан Чан повторил вопрос, и Минхо впал в ступор. Старший знал, что, вероятнее всего, тот откажется. Однако, за годы, проведённые в разлуке, Кристофер не хотел принимать отказ от такой простой просьбы как окончательный вердикт. Минхо всё ещё молча сверлил взглядом, но его выражение лица постепенно менялось. "И ведь не наобум ляпнул, раз повторить решился," — только и подумалось Ли.  Минхо вспоминает, как раньше проходили их совместные дни. Он был частым гостем в их доме. Вся семья Бан знала о горе, случившемся с Минхо ещё в девять лет, но приютить осиротевшего мальчика не была в силах. Минхо и не сильно хотел доставлять им неудобства. Он просто благодарил за возможность приходить к ним пару раз в неделю, чтобы как следует насладиться полноценной трапезой и переночевать в комнате Чана, который с готовностью уступал ему свою мягкую, уютную кровать, а сам укрывался на полу в такие вечера. Минхо постоянно врал, утверждая, что у него всё хорошо и что за ним присматривает добрая бабушка с дальней улицы. Но он врал. Врал и сбегал к морю, проводя в тёплые времена года часы у берега, а иногда и в самой воде, или на лодке, совсем старой, доставшейся ему от покойного отца. Он хранил её как зеницу ока, поэтому пользовался ею изредка. Когда они стали взрослее, Чан часто сидел вместе с ним на берегу, настойчиво уговаривая провести ночь в его доме. Они редко говорили о том, чем Минхо занимается, когда они по отдельности. Чан, по сути, редко знал о местонахождении младшего; его можно было найти лишь под вечер на побережье, почти всегда. Вся семья старшего называла Минхо «кошкой», которая бродит сколько ей вздумается, но всегда возвращается в тепло и уют. Эти слова трогали Минхо в глубине души. Когда младший согласился переждать ночь в доме Чана, он выдвинул условие: — Твои родители не должны знать об этом. Чан не задавал вопросов, лишь кивнул и провёл Минхо в свою комнату через дверь на заднем дворе. Откровенно говоря, у Чана всё же всегда была корыстная цель привести Минхо к себе на ночь. С возрастом они стали меньше брезговать друг к другу, поэтому и привыкли спать в одной маленькой неудобной для двоих человек кровати, заваливаясь друг на друга в распахнутых объятиях. Чану очень нравилось обнимать Минхо во сне. Наяву обнимать ему нравилось не меньше. — Пойдём, — Чан потянул его за собой по тропинке, что вела вниз. Первые минуты пути прошли в полной тишине, нарушаемой лишь отдалёнными звуками природы. Минхо глубоко вдохнул и огляделся, когда осознал, что его ведут в сторону дома, придерживая под локоть. За сладостными воспоминаниями о прошлом, он не заметил, как молча следовал за старшим. Это было его величайшим страхом – столкнуться вновь с устоями, которые теперь казались ему чуждыми, и с лицами знакомых, которых предпочёл бы навсегда оставить в минувшем. Чан, тем временем, неустанно вертел головой из стороны в сторону, в попытке найти что-то отвлечённое, насладиться до боли знакомыми вечерними пейзажами, давая усладу молчаливому нраву Минхо. Но шумный характер взял своё. Непреодолимый поток новостей о местных ребятах, с которыми они попарно были знакомы в юности, хлынул из уст. Кто-то выбился в купцы, кто-то стал ремесленником, а кто-то прорыл себе тернистый жизненный путь до простого пьяницы. Внезапно Чан загорелся новыми воспоминаниями со всеми вытекающими, и его голос стал громче: — Помнишь Уджина? — но в ответ прозвучала скользкое молчание. — У него был макет корабля, который он собрал сам. Помнишь же, да?  Заносчивый такой был, да и остался, если быть честным. В общем, он вместе со мной поступил в академию. Минхо не ответил, но, возможно, и понял, о ком шла речь. Его мысли мало того, что были далеки от монолога безнадёжного болтуна, так и каждый сказанный факт о жизни бывших знакомых умрачал. Однако Кристоферу было неважно, слушали его или нет. Его не смущала излишняя отстранённость старого друга. Сейчас это единственный способ разорвать убийственную тишину, тянущуюся между ними. — Кстати, он на первом курсе застрял на экзамене по навигации, — Чан рассмеялся, глядя вперёд, предаваясь воспоминаниям о беззаботном. — А помнишь, как он однажды заблудился на… Нет, не помнишь. В общем, он не заметил, как отошёл от группы, и… Истории о совершенно чуждых, не имеющих практически ничего общего с ними людьми, лились из уст, не ожидая отклика в сердце слушателя. Но на мгновение ему даже показалось, что приглашённый на ужин усмехнулся. Неужели разговор начинает оживать? — Но, к сожалению, он не прошёл на тот же специалитет, что и я. Теперь служит в… Мы уже пришли? Всего несколько шагов отделяло от пункта назначения – самого тёплого места в этом бескрайнем мире: дома из местного песчаника, с крышей, покрытой черепицей, и простыми тканевыми занавесками, развевающимися на летнем ветру через открытые окна. На необъяснимом рефлексе Чан стиснул предплечье Минхо ещё крепче, словно предостерегая его от возможного побега, а свободной рукой он трижды постучал в массивную деревянную дверь. Изнутри раздались приглушённые звуки присутствия людей. Чан не мог не расслабиться, когда, наконец, после столь долгого отсутствия, перед ним вновь предстал столь привычный и знакомый отчий дом. Рука, ранее так крепко держащая Минхо, медленно ослабила хватку, а затем и вовсе опустилась вдоль по швам. Домочадцы, услышав стук, начали ещё громче копошиться, уже намереваясь открыть. Бан перевёл краткий взгляд на стоящего рядом. На его лице читалась знакомая тревога, но задавать вопросы и говорить об этом уже не имело смысла. Он сам поймёт, что все сомнения и страхи были зря. И вот, наконец, дверь приоткрылась. На пороге стоял седой мужчина. — Ну ты и помощник, конечно! — сразу с порога заявил самый старший Бан, качая головой, а затем, заметив красные волосы, колыхающиеся на ветру, добавил: — Ох, Минхо. Всё-таки увиделись, правда? По-доброму заулыбался глава семейства, щуря глаза, из-за чего проступили совсем маленькие морщинки. — Проходите, проходите! Стол уже почти накрыт, как знали, во сколько возвращаться, — захохотал отец Чана, от чего в груди Минхо распустились цветы. Ему, оказывается, так не хватало всего этого. Минхо осмотрелся, вступая за порог. Он впитывал в себя каждую деталь новизны, гармонично сочетающуюся с неизменным. Свет был таким же тёплым, придающим особый уют обстановке. Шкафы, столы, стулья – всё оставалось прежним, но покрытым лаком, из-за чего выглядело новым. Единственное, что изменилось, – лестница; теперь она была из тёмного, но уже заметно изношенного дуба вместо светлого дерева. Когда взгляды отца и сына встретились, глава семьи стоял на том же месте, с неизменно радостным выражением лица. Крепкие родственные узы сплели их в объятия, однако в мгновении счастья появилась некая дисгармония. Под грудью владельца мясной лавки отсутствовал знакомый вес и очертания серебряной символики, олицетворяющей веру. Речь о том самом кресте, который храм Лотоса вручил Чану как знак признательности за щедрые пожертвования от лица фамилии. Сохранить такую вещь на груди в бурном вихре морских сражений и вечной суете на борту невозможно, по крайней мере, для Бан Кристофера Чана. Он неоднократно пытался донести это до своего отца, но Джек – человек старой закалки. Для него ношение символа было делом священным, и его беспринципности в этом вопросе не было границ. Объятия закончились, улыбка с лица отца медленно сползла, уступая место нахмуренным бровям, предвещающим неизбежный разговор. — Чан, где твой крест? — спросил он. Сын, нервно потирая затылок, знал, что сейчас последует очередная назидательная лекция. Всего несколько часов назад Бан Чан был капитаном государственного корабля, где все, без излишних возражений, внимали его указаниям, а теперь он оказался в роли стыдливо отчитываемого мальчишки перед старым другом. Тем не менее, в этой ситуации присутствовала своя доля неизменности. Он вздохнул, стараясь заранее установить подходящий тон, и ответил: — Я потерял его во время последней операции. Это было в разгаре боя, и я… не смог его сохранить. — Потерял? — переспросил старший Бан, прищурив глаза, отражая недоумение. — Как ты мог вновь так легкомысленно отнестись к чему-то столь значимому? Это не просто украшение! Внутри нарастало напряжение. Чан понимал, что отец в очередной раз не сможет понять его позицию, и, чтобы избежать конфликта, особенно в присутствии столь неожиданного гостя, решил соглашаться с его словами по мере возможности. — Я понимаю, что это важно… — начал Бан Чан, но отец перебил его. — Ты понимаешь? — произнёс Джек с недоверием, ставя под сомнение заявленную осведомлённость. — Ты же знаешь, что Осирис с тобой в самые трудные моменты! Он должен был быть твоей опорой! Символика – это же… — Когда ты находишься в бою, ты думаешь и молишься Осирису о безопасности своих людей, а не о том, где твой крест, отец. Я пытался объяснить тебе это, но ты всегда настаиваешь на своем. Старший Бан на мгновение закрыл глаза, пытаясь собрать мысли в порядок. У сына были и есть свои объективные причины, но смириться с несовпадающими взглядами на нечто подобное – непросто. — Наши традиции и вера – это то, что определяет нашу сущность. Чан умиротворённо кивнул, осознавая правоту этих слов. — Я постараюсь, папа. Но, пожалуйста, пойми: внешние факторы – не то, что делает нас приверженцами. Джек вздохнул, и его выражение лица вновь смягчилось. Он не мог позволить себе полностью отпустить ситуацию, но сегодня явно не тот день, когда стоит вступать в конфликт. Тяжелая рука, в жесте извинения, хлопнула по плечу собеседника. Минхо, тем временем, ступил дальше, не желая подслушивать чужой разговор, и оказался на кухне. Он вгляделся в лицо женщины, которая моментально повернулась к нему и распахнула свои руки. Ли скромно приобнял её, заметив, как устало она выглядит. Под её глазами виднелись мешки, а морщин на лице было чуть больше, чем у отца семейства. Минхо немного напрягся. Значит, мама Бана всё же не выздоровела. — Минхо, ты так повзрослел! — женщина потрепала его по макушке, улыбаясь самой яркой улыбкой, с точно такими же ямочками, как и у её сына. — Присаживайся скорее, расскажешь, где ты был. Минхо намеревался ответить что-то отстранённое, но Бан Чан внезапно показался на горизонте, и её внимание сразу же переключилось. Спешно ставя глиняную тарелку с блюдом на стол, она подошла к нему и также обняла, стараясь передать всю свою любовь через это простое, искреннее действие. — Чан, как я скучала! — произнесла она, отстраняясь от крепкого телосложения старшего, чтобы встретиться с его взглядом. — А почему ты без вещей? Кристофер, слегка смущённый и боясь расстроить обоих родных, медленно убрал свои руки с плеч матери и ответил: — Я уже завтра отправляюсь в следующее плавание, мама. Не имело смысла брать с собой лишнее. Жизнь на море требует определённой жертвенности, и в глубине души женщина гордилась тем, что её сын Чан выбрал этот путь борьбы за справедливость. Она кивнула с лёгкой грустью, но с полным принятием, продолжая накрывать на стол. Чан уселся рядом с гостем, который всё ещё выглядел несколько скованно. — Как прошло плавание? — спросил Джек, стараясь поддержать разговор в формальном ключе, отодвигая стул. В его голосе всё ещё звучала та самая нотка строгости. — Работа есть работа, но иногда бывает сложно, — ответил Бан Чан наотмашь, не желая углубляться в детали. Он не слишком любил обсуждать профессиональные вопросы в кругу семьи, поэтому проявлял сдержанность. Джессика, услышав их разговор, обернулась и добавила: — Главное, что вы оба дома. Честно говоря, так неожиданно видеть вас с Хо вместе снова. Наконец-то семья в полном составе! Её звонкий, добрый смех заполнил атмосферу, но радость длилась недолго. Смех плавно перешёл в громкий, продолжительный кашель, и отец, подорвавшись из-за стола, передал графин с водой, выполненный из тонкого стекла, прямо в руки женщины, которая всем весом опёрлась об стол. — Мам, всё в порядке? — с не подавляемым беспокойством спросил Чан, поддаваясь вперёд, готовый в любой момент оказать первую помощь или броситься за лекарем. Мать, отпивая несколько глотков, жестом показала ему, что всё хорошо. Вся семья, включая Минхо, затаив дыхание, молча наблюдала за состоянием хранительницы очага. Такая реакция по поводу незначительного кашля вполне оправдана. Болезнь, которую проклятая секта принесла с собой ещё в юношестве Чана, с годами не утихала, а снадобья лишь ненадолго смягчали течение. Каждый симптом недуга отражался на всех присутствующих болезненным замиранием сердца. Слава Осирису, что тогда Ханна вовремя вернулась домой и заметила тот ужасный приступ на этой же самой кухне, что и позволило оказать своевременную помощь. Кстати о Ханне. — А где наш юный парусник? — пододвигая стул ближе к столу, с лёгкой саркастической ноткой поинтересовался Бан Чан, стремясь вернуть атмосферу вечернего застолья к лёгкости и непринуждённости. Отец тоже желал переключиться, убедившись, что с его супругой всё в порядке. — Она опять что-то забыла на работе, скоро вернётся, — небрежно махнул рукой Джек. — В этом вы с ней весьма схожи. Чан иронично закатил глаза, выдавив из себя лёгкий смешок в ответ на такой упрёк. Джессика Бан, между тем, уже заботливо накладывала в тарелку мужа оливковый торпед, оставляя произошедшее за пределами уютной обстановки. Минхо смиренно сидел за столом. Даже грабить корабли легче, чем оказаться в этом доме вновь. Всё здесь слишком родное, и этому «родному» язык не поворачивался солгать, а так было стыдно за всё, чем он занимался. В голове сам по себе возник облик Хёнджина, и он схватил крест в свои руки, потирая узорчатые лотосы на дереве. Так ему спокойнее. Кристофер, не дожидаясь прямой просьбы, встал и щедро налил в тарелку Минхо суп до краёв. После также налил и себе порцию, с удовлетворением вернув глиняную миску на место, взяв в руки керамическую ложку. Весь этот момент был пронизан ностальгией: каждый звук, каждое лицо, каждая деталь. Как можно не обратиться к устоявшимся традициям в подобной ситуации? Минхо сомкнул веки, вдыхая полной грудью, и повернулся к Чану, который внимательно, с лёгкой улыбкой на губах, смотрел на него в нескольких дюймах от лица младшего. В момент он почувствовал, как его уши заливает жаром, а затем, как последний приближается к нему. Минхо судорожно вздохнул и отвернулся, стараясь не обращать внимание. Однако парень медленно наклонился к уху Хо, убирая пряди ярко-красных волос, подставляя ту же руку в детской манере, когда хотят поделиться секретом. Блондин наклонился ещё ближе, чтобы никто другой не услышал. Губы медленно раскрылись, и он шепнул с налётом озорства: — Кто доест последний, того сожрёт Цетус. Минхо, с широко раскрытыми карими глазами, резко повернулся к уже отдалившемуся Чану, который едва сдерживал смех. Он невольно начал тереть ухо, пытаясь понять, что сказать и сделать в ответ на эту неожиданную выходку. Непосредственность этого человека всегда поражала на повал. Глядя на хихикающего Бан Чана, Минхо взял свою ложку со стола, и дважды стукнул ей по голове затравщика. Чан уже в открытую смеялся над происходящим, прикрываясь руками от ударов. Как же сейчас было хорошо. Сильные, глухие удары раздались во входную дверь, и все в доме на мгновение замерли, застыв в своих позах. Скорее всего, это была Ханна, наконец вернувшаяся домой. Но темп и сила стука не совпадали с её привычной манерой. Хотя сколько они с сестрой не виделись в домашней атмосфере? Эти мелкие детали, возможно, уже и забылись. Бан Чан, не теряя бодрости, резво встал из-за стола. — Я открою, — бросил он через плечо, направляясь в прихожую. Присутствующие в комнате проводили его взглядами, полными ожидания. Бан подошёл к дубовой двери и, сняв верёвку с ручки, лёгким щелчком отпер её. Он готовился открыть и распахнуть ещё одни объятия для сестры. В ушах уже будто стоял приветствующий голос Ханны. Чан потянул тяжёлую дверь на себя, не акцентируя внимания на том, что за её пределами. — Здравствуйте, — произнёс грубый мужской голос. — Говорит гвардеец Эллайта, Сердце капитана Психеи, уловившего эти несколько слов с расстояния от обеденного стола, пропустило стук, и он оцепенел. Всю свою жизнь, которую он себя помнил, у него всегда, абсолютно всегда, были проблемы с законом. Мысли тревожно закрутились в голове. Но как его могли вычислить? Он не понимал, что ему следует делать, почти порываясь выпрыгнуть в окно и бежать как можно дальше. Но гвардеец вовремя продолжил: — Вы являетесь официальным опекуном Ханны Бан? Минхо тихо выдохнул и прикрыл глаза. Значит не за ним. Однако, спустя секунды расслабления, он распахнул веки и бросил взгляд в сторону прохода, а затем – на хозяев дома, сидящих напротив, столь же шокированных, как и он сам. Ханна Бан – сестра Чана, истинный ангел, яркая и весёлая, не уступающая в этом всём её брату. Не существовало ни одной задачи, с которой бы она не смогла справиться, и не было ни одной ситуации, в которой ей могли бы угрожать подобного рода проблемы. В то же время, услышав не визгливый девичий голос, Чан, от неожиданности подняв взгляд, действительно увидел двух гвардейцев Эллайта, облачённых в строгую форму глубокого синего цвета, украшенную витиеватым золотыми эмблемами. Один из них стоял прямо перед ним, с выражением полного равнодушия на лице. Второй, находящийся поодаль, одной рукой держал Ханну за воротник её льняной серой рубахи, пока та отчаянно пыталась вырваться из его хватки. В другой руке он сжимал потрёпанный, заплаченный в двух местах мешок. — Что? Нет. Я её брат. Отец в доме. Что вы делаете? — слегка превысив допустимый децибел, охваченный аффектом, Кристофер сделал шаг вперёд, но служитель закона, выставив руку в жесте, остановил его на пороге. — Я могу вести полноценный диалог только с представляющими лицами обвиняемой. Мы можем пройти? В голосе звучал хорошо знакомый ему служебный приговор, и в нём не было места для споров. Бан Чан, осмотрев стоящего перед ним снизу вверх, сделал неуверенный шаг в сторону, как бы с почтением пропуская его внутрь. Гвардеец, говоривший с Чаном, пару раз махнул рукой, указывая своему коллеге следовать за ним. Тяжёлые кожаные сапоги с пряжками ступили на деревянный пол, и, не дожидаясь, он прошёл дальше, где продолжалось ныне неуместное застолье. — Семья Бан, доброго вечера, — вновь поздоровался представитель порядка. Все в комнате замерли в ступоре. Мысли Джессики и Джека внезапно исчезли. Они слышали весь диалог в прихожей, но надеялись, что это всего лишь знакомые сослуживцы сына. Однако, если это так, то почему сам Чан выглядит так отчуждённо, с таким испуганным выражением на лице? Из-за поворота появилась уже спокойная Ханна, идущая без посторонней помощи. За ней вошёл ранее державший её мужчина. — Ваша дочь была поймана на границе Эллайта, добровольно забиравшая мешок из рук человека, подозреваемого в связи с культом. Указывать на конкретный культ нет смысла: все в этом городе знали, какие религиозные противники представляют угрозу. Молчаливый напарник, не произнося ни слова, аккуратно поставил пыльный мешок на стол, на край, рядом с главой семьи. Затем он отошёл к проходу в прихожую, преграждая путь на случай, если подозреваемая или кто-то из находящихся решит сделать необдуманный шаг. Минхо молча внимал словам блюстителей порядка, время от времени глупо хлопая глазами и бросая беспомощные взгляды на окружающих в поисках ответа. Он чувствовал себя неуютно, не столько из-за гвардейцев, что стоят в доме, сколько из-за происходящего. Он не должен был оказаться здесь и слушать это; он попал в ситуацию, которая никак не должна была его касаться. Это не его проблема, и он не имел права быть свидетелем столь сильного позора чужой семьи. Всё таки нужно было пойти по привычному плану – просто найти симпатичного молодого парня и провести с ним ночь. Джессика выпустила из груди неожиданный вздох, наполненный ужасом. Она метнула испуганный взгляд на дочь, однако более пугающей была молчаливая реакция отца. Джек, человек, который мог разозлиться от малейшего упоминания об Ирисах – так назывался культ, – сидел, словно каменная статуя. Его лицо было неподвижным, но во взоре читалась буря. Жена положила руку на колено мужа, призывая к самообладанию. Гвардеец, предоставлявший всю информацию, подошёл к мешку и медленно стал раскрывать его, развязывая тугой верёвочный узел на верхней части. Этот момент казался тянувшимся вечность. Бан Чан, не в силах отвести взгляд и скрыть любопытство, подошёл ближе к столу, наблюдая за действиями из-за спины мужчины, отдалённо имеющего отношение к его области специализации. Внезапно его внимание привлёк Минхо, нервно поглаживающий крест на груди и также пристально наблюдающий за действом. Точно. Не слишком ли травматично для него слышать об Ирисах? Может, стоит отослать его на второй этаж, подальше от этого ужаса? Эти мысли не заимели воздействия, ибо были прерваны чужим голосом: — Содержимое говорит само за себя, — монотонно произнёс военнослужащий, вытаскивая из мешка его содержимое: три серебряные цепочки, на которых висели лепестки фиолетового ириса с жёлтым центром, залитые эпоксидной смолой, сияющие в тусклом свете комнаты. Чан, сам того не осознавая, отшатнулся от этих предметов, как от прокажённых. Джек Бан вытер пот с лба; его сердце забилось быстрее, а Джессика схватилась за левую часть груди. — Это точно её? Вы уверены, что ничего не путаете? — с явным сомнением произнёс отец. В ответ раздался голос второго гвардейца из прихожей, который переминался с ноги на ногу, выражая не терпение: — А чьё ещё? Конечно, она хотела избавиться от улик, кинув их в кусты роз неподалёку, а после и скрыться с места преступления. Как будто так это могло быть не её. Ещё и укусила меня, проклятая… — Мы осведомлены о том, как Ирисы искусно манипулируют юными умами и привлекают своих жертв, поэтому не можем обременять всю семью обвинениями в приверженности, — перебил стоящий рядом, произнося слова с лёгким, усталым вздохом, вызванным фамильярностью недалёкого коллеги. Он аккуратно складывал содержимое обратно, с нажимом обвязывая тугой верёвкой горловину. — В общем, будем ждать вас в центральном участке вместе с представителем семьи для дальнейших разбирательств. Вижу, у вас сегодня праздник. Не хотелось бы его омрачать. — после этих слов гвардеец ещё некоторое время провозился с мешком, а затем закинул его за плечо. Глава семьи встал из-за стола, крепко пожал руку представителю закона и несколько раз извинился. Провожая их до выхода, он пытался выудить хоть какую-то долю информации о деталях произошедшего. Однако у блюстителей, похоже, было столько же работы, сколько и секретов, и они не имели права обсуждать подобные вопросы даже с членами семьи виновного. Проходя мимо Ханны, находившийся при исполнении мужчина метнул на неё суровый взгляд. Девушка, ощутив это, опустила глаза и направилась к столу, усевшись на место Чана рядом с Минхо, стараясь избегать встреч с любыми взглядами вокруг. Даже неожиданное присутствие человека, которого она в последний раз видела бесконечно давно, не могло отвлечь от нарастающего воя страха. Позади Ханны тихо подкрался Бан Чан, положив ладони ей на плечи в поддерживающем жесте. Он намеревался что-то сказать, но в этот момент раздался звук закрывающейся двери. Далее послышались медленные, предвещающее шаги отца, и вот он сам появился в проходе, устремлённым на свою кровь и плоть. Его глаза буквально искрились алым огнём злости, хотя выражение лица до сих пор оставалось абсолютно бесстрастным. От него исходила неумолимая строгость и холод; Минхо едва сдерживал непрошенные мурашки, вызванные такой атмосферой и зрелищем, которое он наблюдал в этом доме впервые. Молчаливое напряжение окутывало помещение, нарушаемое лишь тяжёлым дыханием собравшихся. Даже тень главы семьи, отбрасываемая на пол, казалась подавляющей. Его голос разнесся по комнате раскатом: — Как ты могла?! Ты вообще понимаешь, во что ты влезла? Джессика, сидевшая за кухонным столом, вскочила на ноги. Женщина бросила взгляд на дочь, пытаясь найти хоть каплю не отданных объяснений, прежде чем направиться к мужу. — Джек, успокойся, — сказала она, кладя свою руку на его. — Давай поговорим спокойно… Однако Джек отстранился, не желая принимать предложенное утешение. Для него эта ситуация была слишком щетинящей, чтобы допустить мирное разрешение. Стоило лишь бросить взгляд на Ханну, сидящую с опущенной головой, будто пытаясь найти спокойствие в поверхности стола, как его кулак глухим ударом обрушился на деревянную поверхность. — Да ты представляешь, с чем мы имеем дело?! Ты не понимаешь, что сделала?! Да она… она предала нашу семью! — он продолжал, поднимая громкость голоса до предела. — Я делала это во благо семьи! — крикнула Ханна, резко и отчаянно пробиваясь сквозь бурю. — Я думала о нас, о том, как помочь! Джек замер. Гнев на мгновение уступил место замешательству. Он смотрел на девушку, а в его глазах промелькнуло нечто большее, чем просто злость – рана, которую она вскрыла. Ирисы действительно могут сделать многое. К примеру, болезнь его жены. Болезнь, которая будет с ней от начала и до конца. Именно они, те, к кому Ханна пошла за помощью, медленно, кирпич за кирпичом, разрушали жизнь её собственной матери. Непонятная эмоция затопила разум, отсекая мыслительный процесс. Он сделал два решительных шага, преодолевая расстояние между ними. Минхо не мог этого допустить. Он, неожиданно для всех, резко встал между Джеком и Ханной, готовый любым способом отразить атаку мужчины, который когда-то стал ему вторым родителем. Кристофер, стоявший за спиной сестры, почувствовал, как быстро заколотилось собственное сердце. Его глаза метнулись от спины Минхо к лицу разъяренного отца. — Достаточно! Вам нужно остыть, послушайте свою жену. Я и Чан поговорим с ней. Из-за удивления Джек ничего ему не ответил, только смотрел в глаза, пытаясь найти ответ на вопрос: "Что движет этим мальчиком?". Но не нашёл. Он сделал шаг назад, как бы давая зелёный свет. Минхо аккуратно берёт девушку под локоть, слабо тянет на себя, чтобы Ханна пошла за ним, и молча ведёт на второй этаж, предполагая, что Чан сам догадается пойти за ним. Так и случилось. Зайдя в комнату, Чан на автомате зажигает свечи, расставленные по периметру всей комнаты. В любой другой ситуации Минхо стал бы разглядывать каждую пылинку в комнате, где ему нравилось проводить время больше всего, но не сейчас. Он лишь молча усаживает девушку на кровать, а сам садится на пол, перед ней, утягивая за собой Чана. Молчание становится слишком громким, оно давит на всех, находящихся здесь. Бан Чан с Минхо пристально смотрят на девушку, а та разглядывает свои ступни, стараясь не начинать диалог первой. Она еле сдерживает слёзы и даже не представляет, что ей следует говорить. — Ханна, — начал Минхо, воскладывая на себя ответственность начать сложный разговор. — Ты можешь не волноваться. Мы просто выслушаем тебя, а ты отвечай только правду. Хорошо? Ханна кивнула, всё ещё не собираясь поднимать голову. Минхо нервно выдохнул. Он никогда не знал, как правильно успокаивать людей. Обычно подобным на корабле занимался Хан, который, казалось, знал все слова поддержки на свете. — Как это случилось? — спросил он. Ханна сжалась, прижимаясь к стене и обнимая свои ноги, чтобы не расплакаться на месте. Она начала говорить дрожащим тихим голосом: — Я была у себя в шатре, и… услышала, что кто-то зашёл, и развернулась. На вскидку, это был обычный моряк, который собирался сделать заказ на парус... — девушка сглотнула и выдохнула, чтобы успокоить своё дыхание. — Здравствуйте, Бан Ханна. — Здрасьте-здрасьте, хотите сделать заказ? — Да. Девушка улыбнулась, проходя к столу, где были лоскуты ткани, доступные для использования. — Сейчас у нас есть такие цвета, рисунок может... — Нет, нет. Я знаю, что ваша мама тяжело больна, верно? Ханна замерла, нахмурив брови. Она не понимала, как это может относиться к заказу и почему незнакомец осведомлён о чём-то столь личном. Она взглянула на человека, который с хитрой улыбкой смотрел ей в глаза. — Откуда вам это известно? — Это не важно. Важно лишь одно — лекарство, которое могло бы помочь ей. Мужчина достал колбу с зеленоватым веществом, переливающимся в свете, словно масло. Девушка завороженно взяла её в руки и начала рассматривать надписи на ней. — Сколько вы хотите? Я заплачу любую сумму, если это действительно поможет! — Гарантировано. Множество людей исцелялись после наших снадобий, это правда. Но насчёт цены... Мужчина задумчиво промычал, начиная медленно расхаживать по комнате. — Мне не нужны деньги. Девушка по-прежнему не понимала, что он имеет в виду. Она поставила склянку на стол и внимательно наблюдала за мужчиной, который нарочито долго тянул с предложением. Он остановился рядом с ней, доставая маленький мешок и открывая его содержимое. Взгляд Ханны в ужасе метнулся по лицу мужчины, который протягивал ей амулеты Ирисов. — Что вы...? Ни за что! Вы сошли с ума? Мужчина резко закрыл мешок, положив символику обратно в сумку. — Не хочешь? Жаль, только врачи говорят, что у твоей матери нет никаких шансов. И что это, — он в последний раз показал склянку, а затем с концами убрал её, — единственное, что может ей помочь. Ты уверена, Ханна? Ханна смотрела на сумку, а перед глазами у неё застыл образ подвесок со столь ужасным значением. Её голова гудела от мыслей, и она не знала, как поступить. Она только начала кусать губы, не в силах вымолвить ни слова. — Ханна, я даю тебе время на раздумья. Неделя, около границы вечером. Это будет твой последний шанс. Мужчина развернулся, оставляя девушку одну в шатре, но перед самым выходом произнёс: — Если об этом разговоре хоть кто-то узнает... — он обернулся, вновь заглядывая ей в глаза, — я собственноручно убью твою мать. Девушка закончила свой монолог, и первые слёзы капнули ей на колени. Она всхлипнула и, впервые за всё это время, подняла взгляд на сидящих перед ней. Их глаза встретились с братом, и она увидела совсем не то, что ожидала. Ни капли понимания. Лишь такое же безбрежное разочарование, которое терзало её душу. Каждое новое слово, вырывающееся из уст сестры, вызывало внутренний оглушительный треск. Всё звучало до ужаса абсурдным. Чан, смиренно выслушав рассказ Ханны, замер на месте. Как культисты узнали о болезни матери? Почему они осмелились подойти к сестре, если наводили справки о членах семьи? Как их, в конце концов, не напугало наличие морского офицера в семейном древе Бан? Или они настолько ловки в своих деяниях, что способны избегать любых подозрений и наказаний? Гробовая тишина снова окутала комнату, когда ознаменовалось полное окончание истории. В голове Бан Чана царил невыносимо подавляющий хаос. Он начал ходить по комнате из стороны в сторону, его шаги становились всё более неистовыми. Мысли метались, ища самые изощренные выходы из ситуации, одновременно унимая то, что разрывало изнутри. Кристофер не хотел срываться на сестру, не хотел, чтобы их разговор перерос в ссору. Он сам не предполагал, что его реакция окажется такой резкой, но накрывшие чувства, в сочетании с усталостью от долгого плавания, стали невыносимыми. Спустя несколько секунд отчужденного метания, он остановился, повернув голову к Ханне. В глазах мелькнуло знакомое этажом ниже пламя. — Ты же знаешь, что они абсолютно ничем не помогут! Почему ты… ты же знаешь, что именно они сделали это с ней! Этот поток бессвязного гнева мог продолжаться вечно. Чан, не в силах произнести ничего иного, цитировал своего отца. Он знал, что нужно остановиться и разобраться, но злость, переплетённая с чувством страха за двух женщин в семье, была готова разорвать нутро. Это мнение подкреплял аккомпанемент новых всхлипов Ханны, которая, будто потеряв себя, вновь уставилась в угол комнаты. Но теперь это было не из-за воспоминаний о том роковом дне, а от безысходности своих поступков. Старший, в процессе безудержного потока, бросил знаковый взгляд в сторону того, кто лично был свидетелем разрушительной веры в силу культа. Это был жест в надежде, что Минхо поддержит его сторону, а может и указ на него, как на живой пример осиротевшего от рук Ирисов ребёнка. Девушка, обнимая колени и пропуская всё сказанное через себя, затихла. Она подняла голову и, словно разрывая невидимые оковы, крикнула: — А ты что знаешь?! Тебя никогда не бывает дома, и ты не понимаешь, что происходит с нашей мамой! Ты не знаешь, каково это – приходить домой и видеть её задыхающейся на полу! Ты ничего не знаешь! Эти слова пронзили насквозь. Грязь мгновенно сменилась осознанием, но не дала должного эффекта. Кристофер открыл рот, чтобы ответить в той же экспрессивной манере, но Минхо не мог больше сдерживаться. Он развернулся и закричал: — Успокойся, Чан! — он перебил его, как колокол, призывающий к миру. И Слава Осирису, что это произошло – все присутствующие в этот момент нуждались в голосе разума. Чан выдохнул, провёл рукой по волосам на затылке и отошёл в противоположный угол комнаты. Минхо, убедившись, что никто не собирается продолжать ссору, погрузился в собственные размышления. Девушка начинает плакать сильнее. Минхо не знает, что делать дальше, поэтому встаёт с пола и также начинает расхаживать по комнате. В помещении гробовая тишина и только половицы иногда скрипят под весом Ли. "Последователей Ирисов много. Даже если мы обратимся к властям и дадим показания, это ничего не изменит. Ханна безостановочно плачет и явно не сможет сказать много. Нужно придумать, как выпытать из неё хоть грамм информации." Спустя некоторое время, когда эмоции всё же утихли, Кристофер сел на свою деревянную, жёсткую кровать с матрасом, набитым соломой, и расположился рядом с Ханной, на щеках которой всё ещё блестели следы слёз. Он склонил голову, обдумывая произошедшее. В конечном счёте, он злится на себя и только на себя. Ханна права – Бан Чан действительно не знает, каково это – каждый день сталкиваться с тем, что произошло за ужином. Но и Чан не пропадает из дома, шатаясь без дела. На заработанные деньги у них есть всё необходимое, что позволяет их матери жить без серьёзных ограничений. Оба они оказались под воздействием ажитации. Нужно извиниться, но сейчас не самое подходящее время. Минхо остановился и посмотрел на девушку, которая постепенно начинает успокаиваться из-за долгой тишины. — У тебя есть ещё какая-то информация насчёт них? — спросил он. — Нет, точнее, не знаю. Я... — девушка замялась, сделав паузу, чтобы погрузиться в воспоминания того дня, — мм, да... когда я забирала мешок, мужчина был в парусиновых штанах. Мне кажется, он только спустился на берег, чтобы отдать мне это... Чан и Минхо переглянулись. Конечно, это звучит логично. Чан подлетел к Минхо, схватив его за плечи, на что тот нахмурился и вырвался из его хватки. — Минхо, так вот почему их не могут найти. Они не на суше, а в море. — Да ты что? А я-то не понял, — саркастично произнёс Минхо, отходя от парня. Главной загадкой для государства был вопрос о том, где они могут прятаться. На суше обыскивали почти каждый сантиметр, но море обходили стороной. Это очень хорошая зацепка. — А ещё... — Ханна продолжила, прокашливаясь и вытирая остатки влаги с щёк, — на его руке была надпись. Это не был наш язык, я думаю, латынский. Я когда-то начинала изучать его, но сильно не увенчалось успехом. — Девушка слабо усмехнулась. — Хотя я разобрала два слова... кажется, «Осирис» и «Запад»... да. Чан уставился на Минхо, будто он всё понял, и ждал такой же реакции. Парень глянул на него и посмотрел на тлеющие звёзды в окне. — Ханна, иди спать. Тебе нужно отдохнуть. Девушка ещё раз шмыгнула и соскочила с кровати, скрываясь в проходе. Как только дверь закрылась, Чан рванул к своему шкафу, доставая карты Фетхии и вод вокруг неё. Он разложил наименее масштабированную прямо на полу, усаживаясь рядом и с восторгом стал показывать что-то на пергаментной бумаге. — Если они моряки или долгое время проводят в воде, то у нас есть зацепки. — Минхо задумчиво сел на пол напротив Чана и стал внимательно слушать. — В священных писаниях написано, что Осирис укрощал воду, чтобы позволить людям свои дальние плавания. — К чему ты ведёшь? — задумчиво протянул Минхо, не понимая, что хочет донести до него Чан, но тот лишь цыкнул, продолжая. — Осирис укротил восток, восточные воды, даруя их людям. Южные сделал сложными для преодоления, из-за чего их называют божественными, но опасными. Обычным людям туда проход воспрещён. Северные... — Отдал грешникам, а до западных не дошёл... — Минхо продолжил за Чаном, удивлённо рассматривая парня. Как он сам не догадался? Слова из их ртов вылетели одновременно: — И теперь западные считаются неблагословлёнными... Чан радостно глянул на Минхо, скромно улыбаясь. — Я понял! Ты хочешь сказать, что Ирисы решили находиться в западных, чтобы никто их не заметили, ведь туда никто не плавает? — Именно! — Чан стал очерчивать пальцем путь и всевозможные притоки. — Воды находятся около столицы, рядом с границей, и туда не ходят морские офицеры. Я уверен, нашей команде нужно туда. Они точно не уплывут далеко за это время. Минхо кивал. Он и забыл о чёртовых западных водах, пока самостоятельно искал Ирисов. Ему вспоминалась лишь одна история о купце, который заблудился и оказался там. Купец говорил, что само море ощущается жутко, и после этого он провел целую неделю в храме, надеясь на очищение. Парень откинулся на руки позади себя. — Как я знаю, они спокойные и не опасные. Поэтому пробраться туда не составит труда, — Минхо глянул на карту, замечая стрелочки вокруг того моря. — Если пройти по этому пути, то не встретишь резкое течение, а также не наткнешься на браконьеров, которые расставляют свои сети. Можно и через это течение, но плыть будет долго, ветра там совсем нет, и... Минхо объяснял, как добраться до туда, подчёркивая, что путь безопасен и не приведёт к столкновениям с кем-то... С кем именно? Суть начала ускользать. Усталость от поездки, ссоры и недосып давали о себе знать. Чан лежал на полу пластом, чуть дальше, прикрыв глаза и положив руки под голову, из последних сил пытаясь сосредоточиться на этой увлекательной беседе. Нужно предложить Хо кандидатуру для их команды. Чан улыбнулся своим нелепым мыслям, а возникшее из-за спины видение нарисовало картину их совместного путешествия. Ранее это была его заветная мечта, а теперь всего лишь забавная фантазия, не имеющая ничего общего с реальностью. Однако Минхо вернулся, он рядом. Непонятно по какой причине, непонятно зачем, но почему бы не… Разглагольствования Минхо отошли на второй план. Пора подводить итоги. — Минхо? — Да? — Не хочешь остаться здесь на ночь? Как раньше? Глаза Хо расширились. Он бросил взгляд на окно и увидел глубокую ночь. Луна светила очень ярко, а свечи, расставленные по комнате, уже догорали. — Уже поздно, и я думаю, ты сам не захочешь никуда идти... — Хорошо, — Минхо встал, шагая к выходу из комнаты. — Я буду спать внизу, на диване. Чан смотрел на него с недоумением. Разве ему не нравилось делить с ним одну кровать? Хотя многие и жаловались на ночной храп Кристофера, Хо никогда не поднимал этот вопрос за время их дружбы. Однако, стоит признаться себе, что с их последней встречи прошло немало времени, и причина, по которой Минхо решил спать внизу, точно не была связана с чем-то бытовым. Они уже далеко не те беззаботные юноши, которые могли проводить недвусмысленные ночи в одной кровати, смеясь и болтая. Всего минуту назад они обсуждали поимку одной из самых серьезных угроз для страны. Время не щадит. Теперь он остался один в комнате, окружённый стопками карт разных масштабов, некоторые из которых были нарисованы его рукой, под начальством Чанбина. Единственным звуком, напоминанием о том, что он всё ещё в этом мире, был капающий на блюдца парафин. Эмоции и размышления, которые на время исчезли, пока Минхо был рядом, снова заполнили пространство. Единственный способ остановить этот поток – это сон, и только сон. Минхо не спал эту ночь. Он обдумывал всё произошедшее и немного корил себя за то, что помог Чану. Он рассказал лучший план, который мог выдавить из себя, опираясь на свои знания о тех водах. Ему стоит действовать быстрее, чем морские офицеры, ведь он, больше всего на свете, желает увидеть те самые глаза напротив, сказать все слова ненависти и воткнуть кинжал прямо в его сердце. Он миллион раз представлял, как убьёт их главного – убьёт его так же безжалостно, как те убили его отца восемнадцать лет назад. В комнате стало светать, обдавая тёплым, но пока ещё слабым светом. Минхо дотронулся до своего креста, потирая крышку деревянного амулета, чувствуя узор лотосов под пальцами. Ему пора прощаться с людьми, которые были лучшими в его детстве. На этот раз навсегда. Тихо закрыв за собой дверь, парень направился к пирсу, попутно заглядывая в свои любимые места. Он дышал свежим воздухом, который мог быть только здесь, в Эллайте, в Фетхии. Яркий свет луны, затмеваемый деревьями на невысокой горе, пробивается сквозь густые кроны, окутывая окружающее пространство белым дымом, поднимающимся от костра. Мужчина, разжёгший сигнальный огонь, осторожно, но с явным нетерпением спускается со склона. С высоты ему открывается картина, развернувшейся подле берега. Некогда видневшийся пятном на дальнем горизонте, корабль с чёрным парусом, украшенным изображением белого цветка с серебристой сердцевиной, лепестки которого образуют замысловатый круг с зияющим глазом в центре, медленно швартуется к прибрежным скалам. У мачты стоит человек, окружённый множеством суетящихся вокруг него. Кто-то спешит с вопросами, другие отводят взгляд, словно опасаясь встретиться с его присутствием. Добравшись до подножия, мужчина тяжело дышит. Деревянный трап с грохотом обрушивается в нескольких метрах от него, провозглашая, что путь открыт. Он поднимается на борт, опираясь на колени, и вокруг всё замирает. Человек с чёрной повязкой на лице, оставляющей открытыми карие глаза, один из которых украшает весьма заметный шрам, не задевающий веко, медленно приближается к вновь прибывшему. — Дитя, неужто ты выполнил свой долг? — раздаётся холодящий, глубокий голос, в покат шагам, отдающимся эхом в тишине. — Я… Я не мог… — запинаясь вымолвил виновный, встретившись со взглядом, таящем мрак. — гвардейцы… Они были повсюду. Я не мог рисковать быть пойманным. Я зажёг сигнальный огонь слишком рано. О, Осирис, прошу, пожалуйста! Я служил вам верой и правдой! Владыка, не проявляя ни малейшего сочувствия, жестом приказал своим солдатам под молящие крики приверженца. Они шагнули вперёд и обездвижили провинившегося, крепко схватив его за руки. Исполнители не желали этого, что было видно по их движениям и мимике. Однако их эмпатия и годы совместной службы бессмысленны – приказ был неоспорим. — Ты должен понять, что страх – не оправдание для великой цели, — он медленно шёл к мужчине, держа в руках маленькую склянку с зеленоватой жидкостью, которая переливалась в свете глубокой ночи, как масло. Подойдя ближе, глава культа Ирисов наклонился, и его лицо оказалось в непосредственной близости от того, на чьей руке клеймом выжжена уже бессмысленная приверженность. — Это поможет тебе увидеть истину, ради которой ты был избран, — тихо, почти шёпотом произнёс каратель. Жертва самосуда, ощущая горечь и странный привкус, закашлялся, а горло сжалось от неприятного ощущения. Владыка продолжал наклонять склянку, пока последние капли не вылились в рот. Он следил за каждым его движением, за тем, как его лицо искажалось, а организм пытался принять жуткую смесь. Его сердце колотится в груди, а сознание начинает мутнеть. Глава, удовлетворённый результатом, отстранился, оставив истязаемого с мучительными мыслями, перерастающими в нечто неописуемое. — Я… Я думал о семье… — с трудом выговорил он, но его голос стал почти неразборчивым. Владыка, не обращая внимания на слова, развернулся и начал удаляться в темноту, в даль корабля, оставляя за собой лишь молчаливый шлейф равнодушия. Солдаты, получив безмолвный сигнал, схватили дышащего на ладан и безжалостно выбросили за борт ненужный груз. Утро. Сквозь самодельные, изношенные занавески из старой ткани пробивается свет. Чан с трудом открывает глаза и потягивается на узкой кровати. В комнате всё ещё разбросаны карты, оставленные со вчерашнего. Не раздумывая, он накрывает глаза ладонями. Ночь прошла удивительно незаметно. Как только Хо покинул комнату, он сразу же залез в постель и погружаясь в отголоски собственных мыслей, мгновенно уснул. Чан лежит с закрытыми веками ещё несколько секунд, после чего резко подскакивает. Сонный мозг наконец осознал, что такой яркий свет около шести утра – явно странное явление. Неужели проспал? Почему Феликс не пришёл за ним? Что теперь делать с закупкой? Панически прокручивая всевозможные исходы про каждый из вопросов, Чан в спешке натягивает чёрные сапоги, в прыжке открывая дверь согнутым локтем. Он хочет спуститься вниз, так что хватается за хлипкие перила и делает шаг вперёд, но взгляд останавливается на двери напротив – комнате Ханны, потолок которой немного накренён из-за крыши. Воспоминания о вчерашнем вновь всплывают в сознании, с каждой секундой выкладывая лёгкую усталость на плечи. Чан резко входит внутрь, осматривая пространство с оранжевым шершавым ковром на полу. Никого нет. Видимо, она уже на рынке, в своём шатре. Что ж, придётся отложить разговор на несколько месяцев. Бан Чан выбегает из пустой комнаты сестры и спускается вниз по ступеням, окидывая беглым взглядом кухню, соединённую с залом. Исчезновение Минхо не вызывает особого удивления, только мимолётную текучесть на душе, растворившуюся в потоке более важной суеты. Об этом можно будет подумать позже, к примеру, поздним вечером на палубе. Зрачки, пробежавшие по первому этажу, задерживаются на дальней комнате, видимой сквозь открытую планировку, где в проходе колышется тонкая, полупрозрачная шторка. За ней можно разглядеть мирно спящую на перьевой подушке голову. Кристофер в раздумьях несколько секунд стоит в проходе прихожей. Нужно спешить, времени нет, и, действительно, лучшим решением будет дать ей отдохнуть после произошедшего накануне. Однако, нервно тряхнув головой, он поддаётся сердечному желанию и всё же делает шаг внутрь, под сопровождение предательской, скрипящей половицы. Следующий шаг он делает, стараясь передвигаться на цыпочках, и так продолжается ещё несколько метров, пока он не оказывается в пропахшей снадобьями спальне, у постели. Наконец, Чан наклоняется к матери и целует её в щёку. Она приоткрывает глаза, издавая неясные мычания, но след сына уже простыл, о чём свидетельствовала громко хлопнувшая входная дверь. Чан вылетает из дома, устремляясь к порту. Всего за несколько минут, прокладывая путь через узкие переулки и едва не сбив женщину с корзиной фруктов, он оказывается на центральной площади, где уже вовсю бурлит жизнь. Это плохой знак. На ходу сложно рассмотреть циферблат городских часов, поэтому он останавливается у мраморного фонтана, делая короткую паузу, чтобы сосредоточиться на цифрах и стрелках. Полдевятого утра. Он действительно сильно проспал. Последняя агония опаздывающего проносится на скрипучем деревянном пирсе, пробиваясь сквозь толпу моряков и грузчиков, нелестно выражающихся в спину. И вот перед ним стоит легендарный «Утопленник» с опущенным трапом. Блондин, заслоняя глаза рукой от слепящего солнца, смотрит вверх, стараясь разглядеть происходящее на судне, и отдышаться. Спиной, в засвете от ярких лучей, опираясь о фальшборт, стоит знакомый силуэт с собранными в пучок тёмными волосами. Будто почувствовав чей-то пристальный взгляд, силуэт мельком поворачивается, но, заметив капитана, полностью разворачивается к нему. Яркая жестикуляция: палец, бьющий по руке в жесте констатации опоздания, потом разведение рук в жесте непонимания и два резких маха, призывающих как можно быстрее оказаться на корабле. Бан Чан запрыгивает на трап, преодолевая жалкие полтора метра, и оказывается на палубе. Его внешний вид – от беспорядочно уложенных волос до лица, на котором отчётливо читаются следы бессонной ночи, – кричит о том, что он проспал. Справа, на том же месте, стоит Феликс, осматривающий прибывшего снизу вверх. А спереди до боли знакомый костюм патрульного вод Эллайта: строгий, ярко-красный, украшенный золотыми вставками. Рядом с ним – басом смеющийся седой мужчина в чёрном фраке. К счастью, он не заметил прибытия капитана в столь непрезентабельном виде. Однако тяжело не отметить, что люди, не имеющие отношения к назначенному плаванию, очевидно не должны были находиться здесь. Далее взгляд привлёк снятый парус, что вызывало ещё больше вопросов. Погодные условия? Непредвиденные обстоятельства? И в голове снова рой всевозможных гнетущих сценариев. Чанбин, искусно завлекая разговором двух неожиданных гостей, замечает, как Бан нервно пытается укротить свои торчащие в разные стороны волосы, стараясь скрыть и без того очевидные следы неоправданного опоздания. Не осознав, что акцентировать внимание на нём сейчас не следует, Чанбин громко, в привычной манере, зовёт Чана по имени. Оба гостя оборачиваются. Как и предполагал Бан Кристофер Чан, патрульный на корабле – это Ким Уджин. Рядом с ним стоит тот самый мужчина из парламента, поправляющий окуляр на правом глазу, чтобы лучше рассмотреть тепло встречаемого капитана. Однако его лицо медленно меняется: неизменная улыбка, вызванная разговором с навигатором, уступает место серьезности. Кристофер, находясь на дистанции, делает поклон, а затем подходит к ним. Уджин вновь смотрит на него с этой дотошной ухмылкой. Сколько бы Чан ни распинался о том, каким, отчасти, хорошим был патрульный в прошлом, сейчас он, в самом деле, заносчивая шельма. Наверняка пришёл похвастаться новым незначительным достижением перед командой, за которое правительство отвалило ему щедрые куски златых за службу государю. — Доброе утро, Бан Кристофер Чан, — произносит седой член парламентского состава с тонкой ноткой попрекающей иронии в голосе. Глупо уже второй день подряд, в разных обстоятельствах, ощущать себя мальчишкой, пойманным за проступком, находясь на собственном корабле. — Как приятно видеть вас в столь поздний час. Или, для вас это ранний? — продолжает он, разыгрывая начатый спектакль. Мужчина бросает предвкушающий взгляд на патрульного, ожидая аккомпанемент подхалимского одобрения, которое тот, конечно же, предоставляет. Чан, собравшись с мыслями и игнорируя колкость, делает короткий вдох: — Да, немного задержался. Важные семейные дела. — Как же интересно. Надеюсь, они были достаточно важны, чтобы оправдать ваше опоздание на борт. Расскажите подробнее? Секундная тишина повисла в воздухе. Он действительно ждёт ответа. Времени подумать и переварить произошедшее прошлой ночью толком не было, так что в сознании, именно в эту секунду, этап за этапом разражаются мысли, каждая из которых хуже предыдущей. Есть ли смысл лгать не последнему человеку в правительстве? Что, если всё вскроется? Но ведь это неизбежно. Как быть с работой? Не окажется ли его семья под подозрением в предательстве страны? А если он уже знает и задаёт вопрос лишь ради чистосердечного признания? Мгновение оборачивается палкой с двумя концами, и молчание затягивается. Неловкая улыбка с привычно проступившими ямочками становится временным ответом. Оба человека, внезапно оказавшиеся потенциальной угрозой, с большим недоумением всматриваются в лицо капитана, ожидая ответа. Чанбин, смиренно наблюдавший за происходящим, ощутил странное нарастающее напряжение, с которым Бан не мог справиться. Осознав, что ситуация требует вмешательства, он решил по-своему разрядить атмосферу: — Это нам ещё повезло, в прошлый раз... Но его прервали. — За что же вы так капитана своего не любите? — язвительно спросил Уджин. Мужчина во фраке хохотнул, прикрыв рукой рот. Феликс понял, что сатирическое встревание друга может вызвать ещё больше вопросов от утомительных личностей. Он быстро пересёк небольшое расстояние и, на ходу повысив голос, произнёс: — У капитана наверняка были свои причины. Переведём тему на более насущное? Темноволосый остановился рядом, скрестив руки на груди. Его выражение лица было серьёзным, но в глазах читалась лёгкая настороженность, готовая в любой момент извиниться за лишнее действие. Моряк другого подразделения усмехнулся, явно не желая отступать. Ему слишком нравилась реакция высокопоставленного лица на провокации уставшей команды. — О, не сомневаюсь, — сказал он, переполнив голос елейностью. — Но, знаете, в противном случае вас могут не дождаться не только на борту, но и в порту. Неуместная улыбка на лице Чана исчезла, когда стало ясно, что возвращение к теме его опоздания ведёт к всё более неразумному эквиваленту. На смену пришло неконтролируемое нахмуривание светлых бровей и взгляд, злостно молящий закончить действо. Уджин, отвлёкшись на старшего помощника, этого не заметил. Очень жаль, что «язык без костей» всегда сопровождается кем-то, кто даёт ему возможность говорить без последствий. Он просто пытается вывести из равновесия. Главное – поддаваться. — Я полностью разделяю мнение Феликса. Давайте сосредоточимся на более актуальных вопросах, — фамильярно вмешался Кристофер, неосознанно передразнивая манеру речи говоруна, на что Чанбин с лёгким, привлекающим внимание кашлем, кивнул в поддержку. — Точно, — подтвердил он. Патрульный хмыкнул, но, похоже, на этот раз действительно не собирался продолжать. Минхо в то время скитался по улицам родного города, наслаждаясь её видами и всеми возможными воспоминаниями. У него было достаточно золотых с собой, поэтому он позволил себе купить немного еды и воды, чтобы подкрепиться перед долгим отсутствием в море. Он медленно шёл, приветствуя знакомых женщин, которые когда-то помогали ему в юности. Долгих разговоров не было – только искреннее удивление от встречи, а потом Минхо исчезал, спеша по важным делам. Медленно, но верно он приближался к своей цели. Он обошёл пирс и продолжил путь вдоль берега, в ту часть, где не ходят люди. Оглядевшись, он нашёл самый чистый большой камень, и присел, пододвинув второй поближе к себе. На него он стал раскладывать свой скромный завтрак, а затем перевёл взгляд к морю. Во всех других странах и городах место встречи было одно и то же – пирс, но в этот раз всё было иначе. Минхо посмотрел в сторону, и воспоминания нахлынули, окуная его с головой. Минхо было пятнадцать, и он вновь убежал из чужого дома рано утром, не желая доставлять никаких хлопот. Дойдя до места, где проводил бо́льшую часть своего времени, он глупо смотрел на безбрежную голубую гладь и размышлял о своём будущем. Говоря честно, он его не видел. Он и представить не мог, куда он может поддаться, что с ним будет и выживет ли он. Неожиданно Минхо услышал стук подошвы об камни и обернулся на звук. Перед ним стоял светловолосый парень, который перепрыгивал с камня на камень, но остановился, когда их взгляды встретились. Минхо нервно жуёт губу, не отводя глаз. Человек напротив делает то же самое. Это впервые, когда здесь появился кто-то другой, да и достаточно молодой на вид. Обычно вся ребятня проводила своё время, лазая по лесу или бегая по городу, но никогда не заходили на пляж, особенно в эту его часть. И тут незнакомец заговорил. — Я Хёнджин, а тебя как зовут? Минхо недоверчиво хмыкнул, осматривая внешний вид Хёнджина. Он был красив чертами лица, одет опрятно, а длинные волосы идеально подходили ко всему его образу. Он выглядел безопасно и достаточно ярко. Да и красота этого мальчика заставила Минхо ответить ему. — Минхо, — он отвернулся, продолжая смотреть вдаль. — Минхо, значит? — шаги снова послышались, а потом Хёнджин уселся совсем рядом с ним, на соседний большой камень. — Я давно за тобой наблюдаю. Ты приходишь сюда почти каждый день, почему? Минхо тяжело вздохнул. Как он мог не заметить, что за ним наблюдают? — Мне больше нечем заняться. Я сирота. Повисла тишина, а Хёнджин лишь хмыкнул. Они оба просто смотрели на воду, и Минхо ощущал некое спокойствие. Оказывается, сидеть здесь с кем-то гораздо уютнее. Возможно, это могло бы продолжаться вечно, если бы парень рядом вновь не нарушил тишину. — Сколько тебе лет? Мне тринадцать. Минхо ухмыльнулся. За ним наблюдал малолетка? Даже смешно. — Пятнадцать. Разве ты не должен сейчас быть в училище? — заинтересованно поднял бровь старший. — Мне там неинтересно. — Интереснее наблюдать за мной? Уши младшего покраснели, и он возмущённо открыл рот, поднимая руку, будто собирался ударить Минхо по шее. — Ладно, я шучу. — В любом случае, ты прав. Минхо поднял бровь, во второй раз одарив Хёнджина взглядом. Признался всё же. С того дня они виделись почти каждый день, не занимаясь ничем особенным и в основном проводя время молча, только изредка перекидываясь несколькими фразами. А потом Хёнджин не пришёл. Минхо прождал его до заката, собираясь искать себе ночлег где-то на улицах южной части Эллайта. Он развернулся в сторону города, как вдруг резко остановился. Перед ним стоял запыхавшийся Хёнджин, поджимая губы. — Прости, — и бросился в объятия. — Ты о чём? — Я не смог прийти сегодня, — он обнял его крепче, в то время как руки Минхо оставались висеть вдоль его тела. — Я скучал без тебя. — Мы не виделись день, — Минхо мягко взял Хёнджина за плечи и отстранил от себя. — Да, но... — парень опустил голову и перешёл на шёпот. — Ты первый человек, который вызывает у меня интерес. Я бы хотел находиться рядом постоянно. Минхо не переставал удивлять этот мальчик перед ним. Он был прямолинейным и не фильтровал речь, из-за чего каждое его слово било прямо в сердце. Минхо вздохнул, вновь направляясь к городу, а Хёнджин последовал за ним. — Куда идём? — Искать место, где я сегодня буду спать. Он взглянул на небо, точнее, на солнце. Уже был полдень, а лодки даже не мелькали на горизонте. Может, Хёнджин забыл об их договоре и приплыл на пристань? Парень встал и направился к деревянному мосту. Они отправились в плавание в тот же день. Без карты, с тонким парусом и хлипким кораблём. Зато их. Они уплыли достаточно далеко, а небо уже стало мрачнеть. — Думаю, сегодня мы переночуем здесь. На нашей Психеи, — сказал Минхо, опуская парус и кидая в глубину булыжник, что служил якорем. — Психея? Что это? — В мифологии это душа, изображённая как бабочка. Наш корабль имеет свою душу, которую ты вложил в него, а значит, он теперь бессмертен. Мы никогда не умрём на этом корабле! — радостно воскликнул Минхо, укладываясь на доски и глядя в небо. Хёнджин впервые видел Минхо таким воодушевлённым. Он завороженно смотрел на него, на его жесты, его искреннюю радость и не мог оторвать взгляд. Во всём своём обличии он был прекрасен. Его хотелось слушать, наверное, бесконечно. До самой смерти, главное, чтобы он говорил. И Хёнджин был готов сделать всё ради этого. — Что ж, команда «Психеи» была полностью захвачена, за исключением главного разыскиваемого. Однако, полагаю, это лишь вопрос времени, — пробормотал политик, в похвальном жесте перекладывая руку на плечо Уджина. — «Психея»? — с недоумением тихо переспросил Бан Чан, оглядывая окружающих, чей уровень осведомленности явно превосходил его собственный. Феликс, услышав и заметив блуждающие в поисках ответа глаза, ответил в том же еле слышном тоне, слегка наклонившись, не отрывая взгляда от седого мужчины: — Это название корабля Минго. Удивление Чана не было прикрыто. Как могла такая выслеживаемая пиратская группировка, дошедшая до неприязни страны, быть замеченной и разгромленной обычным патрульным экипажем? Да быть такого не может! Но, как оказалось, реальность порой превосходит ожидания. Ответы на возникшие вопросы были предоставлены стоящим перед ним Уджином, который с превеликим удовольствием наслаждался лучами своей славы. Было заметно, что основной состав «Трёх Угла Защиты» за это утро слышит эту «увлекательную» историю не в первый раз. Чану, если быть откровенным, тоже не было интересно слушать подробный рассказ о том, как давний, самодовольный товарищ наткнулся на цель их операции чуть раньше. Более того, в его рассказе было явно больше приукрашенных деталей, чем реальных действий. Да, да, он лично приставил орудие к одному из них, прямо к горлу. Нужно изобразить удивление. Уджину жизненно необходимо вновь продемонстрировать свой подвиг перед политиком и человеком, который заполучил некогда столь желаемую должность. Его дело – пусть распинается. Чан, прислонившись к борту корабля, с наигранной заинтересованностью кивал на все слова назойливого товарища, но в голове всё ещё вертелось что-то более занимательное, чем эта пустая болтовня. Пираты выбрали себе имя отнюдь не самое банальное. Обычно в их арсенале использовались названия злостных морских чудовищ или злопамятных богов, но никак не олицетворение чего-то столь воздушного и прекрасного, как «Психея». Это противоречило самой сути их существования. Не является ли это аллегорией на то, что даже тёмные уголки способны порождать нечто прекрасное? Может, у них была какая-то иная цель, чем наживание на подвернувшихся под руку купцах? Хотя, вспоминая тот разыскной портрет их главаря… Теория о высоких идеалах сразу же отпала. Суждение по обложке – теперь единственный выход. Лично встретиться с загадочным предводителем корабля с фиолетовым флагом им, увы, не суждено. — Ну и, собственно, вам даётся, — в оконцовке произнёс мужчина, протирая линзу от налипшей пыли и мельком взглянув на капитана судна с укором. — Заслуженный отдых. Далее делом займутся сухопутные офицеры. Чан вышел из своего транса. Наконец-то эта воистину тяжёлая нагрузка подошла к концу. Понятно, зачем здесь Уджин. Но зачем человек из парламента лично порадовал глаз своим присутствием, поддакивая словам несчастного хвастуна? Или же теория о том, что таким образом Ким обеспечивает себе безопасность, верна? Впрочем, это уже не имело значения. Крепкое мужское рукопожатие с чином, с соответствующим уважительным поклоном и рукопожатие с Уджином, полное напущенной дерзости с его стороны. И вот оба спускаются по деревянному трапу вниз, пока команда провожает их взглядом. — Да, да. Суша вам морской дланью, — шикнул сквозь зубы, в необычной для себя манере, Феликс, усаживаясь на корточки и кладя голову на колени, ища личное утешение в своей позе. Чан тер глаза, покрасневшие от усталости и слепящего солнца. Самым сложным испытанием этого дня было не уснуть во время этого рассказа. Внезапно, с характерной для него жизнерадостностью, к нему присоединился Чанбин, непонятно откуда взявший силы. Он сел рядом, обняв плечо капитана и притянув его ближе к себе. — Пришёл помятый, отказался отвечать на вопрос о «семейных делах», — произнёс Чанбин, делая пальцами руки́, переваленной на плечо капитана, жест, в котором одновременно пару раз сгибались и разгибались указательный и средний. Явный намёк на абсурдность истории для только что покинувших их собеседников. — Ещё и молчит. Ну, рассказывай, с кем был этой ночью? — поддразнил он, щурясь и легонько толкая Бан Чана в плечо. Последний, чтобы сохранить равновесие, схватился за бортик, переводя совершенно безэмоциональный взгляд на навигатора. Этой ночью его единственным спутником был частичный инфантилизм младшей сестры и бумажная штурмовка западных вод с его давним другом. Личное правило о негласности семейных ситуаций распространялось на всех без исключения, кроме тех, кто узнал по стечению обстоятельств, по совместительству тех, кому можно доверять. То есть экипажу в любом случае придётся остаться без ответа. Даже тому, кого он когда-то воспринимал как своё личное темноволосое спасение, ныне сидящее чуть поодаль, свернувшись в произвольный в комок. Да и, в конце концов, разве они не вдоволь наслушались баек от патрульного? Всё-таки не дав устного ответа, он медленно обвёл взглядом практически пустой корабль, пытаясь дать себе время на осмысление. На палубе трудились лишь два матроса, сосредоточенные на зацепке нового паруса. — А где Сынмин? — устало спросил Чан, частично опираясь на Чанбина, уставившись на мачту. — Как только он узнал, что плавания не будет, — начал Феликс, не поднимая головы, — сразу же поехал ловить повозку до Кефалинии. — Везёт вам всё-таки, — с наигранной грустью произнёс Чанбин. Странно было слышать это от него. На предыдущем задании они провели полтора месяца в его родных краях, где он точно успел вдоволь насладиться встречей с семьёй. — Ну, ответишь или сам познакомишь? — снова переключился на ту же пластинку Чанбин, с ещё более игривым тембром, тормоша объект своего не имеющего смысла допроса из стороны в сторону, пытаясь вывести из равновесия. Во всех смыслах. Бан Чан, глубоко вздохнув, перевёл взгляд вниз, затем резко дернулся в сторону, выставляя руки вперёд с угрозой, что тот готов скинуть сокомандника с бортика в прибрежное море. Их глаза встретились, и напряжение рассеялось, уступив место смеху. Минхо же прождал до последних лучей, но Хёнджин так и не вернулся. Когда последний свет скрылся за горизонтом, Минхо, не сдерживая чувств, схватил лежащий рядом камень и кинул его изо всех сил, так что брызги долетели почти до берега. Что всё это значит? Куда делся Хёнджин? Он же не мог забыть своего капитана на суше! Следующий камень полетел к первому, затем третий и четвёртый. На пятом броске он выдохнул и посмотрел на смутный горизонт. Луна уже появилась, и Минхо мог только яростно сжать губы. Он не будет, как раньше, ночевать на улицах города, тем более что толком не спал. Остался лишь один выход – дом, из которого он благополучно сбежал сегодня утром. «Три Угла Защиты», более известный как «Утопленник», направился в местную бухту для проведения косметического ремонта под чутким руководством капитана. Феликс был бережно сопровождён до дома, где его и Чана тепло встретила семья Ли, настоятельно уговаривая последнего остаться хотя бы на шестую долю часа. Чанбин, в свою очередь, самостоятельно отправился в гавань, в постоялый двор. А Кристофер, теперь с трудом поднимаясь по склону с тремя мешками, переполненными вещами, иногда останавливался, чтобы осознать своё местоположение. Работы толком не было, наоборот – отпуск и блаженство. Но те жалкие часы сна знатно давали морскому офицеру понять, что из дремоты и полного бодрствования лучше было бы выбрать второе. Вдалеке, как пятно, обозначалась знакомая калитка и очертания родного дома. Минхо нервно топал по улочкам. Его грудь будто не могла наполниться в полную меру, и ему не хватало воздуха. Как бы он ни пытался казаться спокойным – это было далеко от правды. Такого никогда не случалось, и он надеялся, что не случится. Возможно, им пришлось уплыть подальше из-за внезапно появившегося офицерского корабля, или они забыли снять парус, и ветер унёс их далеко, поэтому им понадобится какое-то время, чтобы вернуться. А может, они забыли скинуть якорь, и их снова унесло. В любом случае, он завтра снова пойдёт к берегу и будет ждать Хёнджина там. Добравшись до дома, он увидел свет в окнах. Значит, родители уже вернулись, и ему следовало бы постучаться и попросить ночлег ещё раз. Но он не мог – вновь стыдно, будто ему опять двенадцать лет, и он вынужден упрашивать чужую семью приютить и спасти его от холодных ночей. Минхо стоял у двери, не решаясь открыть её. Его рука то тянулась к ручке, то останавливалась. Его брови надломились, и он попробовал ещё раз, хватая ручку, но так и не смог её прокрутить. Казалось, что открыть дверь – это так же тяжело, как поднять целый корабль. На третий подобный раз он не выдержал, ударил себя по руке и решил ждать на лавочке рядом с домом в надежде, что его заметят из окна. Его нервы были на пределе из-за сегодняшнего дня; он просто нервно стучал пальцами по дереву и раскусывал губу до крови. Почему у них нет телепатии, чтобы узнать, что именно случилось? Ему просто нужен ответ о том, что с ними. И он его получит. Наверное, он впервые так сильно о чём-то волнуется. Сердце Минхо будто чаще пропускало удары с каждой проведённой секундой в одиночестве. За окном слышался весёлый, что-то напевающийся голос, но на улице было тихо. Он сидел между шумом и тишиной, между своими мыслями и реальностью. И всё, что он мог ощущать, – тревога. Из-за бродящего в голове тумана Чан не заметил, как под ногами промчалась соседская собака. Споткнувшись о неё, Бан выронил мешок из руки. С тяжким вздохом он наклонился, чтобы поднять его, и угол обзора заметно изменился. Теперь он видел знакомые ботинки, свисающие возле лавки, чуть левее от входа. Всё ещё стоя лицом к земле, он начал присматриваться. Минхо! Вернулся! Но почему не зашёл внутрь? Снова стесняется? Темп шага и выражение лица заметно изменились: усталость постепенно уступает место искренней радости. Не имеет значения, с какими побуждениями Минхо вновь здесь, рядом и зачем ждал возвращения Кристофера на той же лавке. Он сам расскажет,когда захочет. Расскажет же, да? Подняв голову и заметив блондина, Хо не сильно оживился и не удивился его появлению. Напротив, он стал ещё более серьёзным, чем моментом до этого. Он тяжело встал с деревянной поверхности, оперев руки на колени. Чан, махая рукой в детском приветственном жесте, с глуповатой улыбкой на лице, не в состоянии сдержать нахлынувшие эмоции, направлялся к открытой настежь калитке. — Ты чего не заходишь? — громко спросил Бан Чан, проходя по двору и поправляя спавший с плеча мешок. — Мне никто не открыл. Чан вопросительно взглянул на него. Неужели никто не вернулся до этого времени? А, точно. — Ты даже не пробовал, — махнул Чан, продолжая свой путь к входной двери. — Ты почему не в плавании? — резкий холодный тон Хо прозвучал с упрёком и долей дрожи, когда он кивнул в сторону многослойных сумок, которые вернувшийся небрежно держал в руках и за спиной. Это простой интерес или нечто другое? — Ну... — Бан начал, медленно положив ладонь на ручку. Чтобы продолжить рассказ без сбивчивости, он замер и облокотился на дверь, наконец встретив этот проницательный взгляд Минхо, который заставил нутро капитана на секунду сжаться. — Нашу задачу выполнил обычный патрульный, — продолжил Чан, пожав плечами, демонстрируя безразличие. — Да и вообще, это странно, что они… Ты же не знаешь. Нам поручили задержать разыскиваемый пиратский корабль. Честно говоря, хорошо, что в конечном счёте не мы этим занимались, — Кристофер вновь распустил язык, увлечённо рассказывая, в то время как Минхо, находясь в состоянии полного нарастающего оцепенения, внимал каждому слову. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но Чан, словно предвидя его реакцию, опередил его. — Кстати, у них такое необычное название, знаешь какое? Минхо издаёт неясный вопросительный звук, который немного срывается в конце, но его выражение лица остаётся в корне безучастным. — «Психея». Странно, не так ли? Обычно выбирают имена мифических подводных или земных существ. Кстати, в начале своей карьеры, я… Минхо слышит название своего корабля, и дальнейшие слова блондина превращаются в ничто. Безразличие растворяется, глаза расширяются, а рот открывается. Это невозможно. Он, наверное, ослышался, да? Дыхание учащается, а сердце бьётся, словно он пробежал несколько километров без остановки. За восемь лет их плаваний такого не происходило. Они всегда были начеку, тренировались почти каждый день, оттачивали удары друг на друге. Они были готовы к любой драке, замечали самые дальние корабли. Что же произошло в тот день? Он до сих пор не верит. Чан, должно быть, просто ошибся. Или это его галлюцинации, вызванные недостатком сна. Точно. Да что за бред, какие галлюцинации? Минхо опускает взгляд; в его ушах начинает нарастать шум, а перед глазами мельтешит. Он тяжело дышит, а его глаза метаются по земле в поисках надежды на лучшее. Ощущение, будто это конец мира. Словно земля под ногами вот-вот разрушится. Минхо не замечает, как всё это время молчание давит на них. Чан не понимает такой странной реакции Минхо. Удивлён ли он факту о захваченном в начале карьеры судне? Вероятно, да. Были времена, когда «Цетус» наводил страх на Фетхию. Или, возможно, ему знакомо название прославленной Уджином поимки? Неужто был жертвой их разбоя? К тому же, было бы не лишним поделиться настоящей подноготной отважного охотника на пиратов. В голове старшего крутятся темы для обсуждения, стремясь упорядочено разобраться, как и о чём следует говорить. Но Минхо всё ещё даже не шевельнулся. Его выражение лица оставалось нечитаемым, зажатым между миром слов и миром собственных размышлений. Бан Чан, с застывшей улыбкой на губах, ожидал поздравлений или односложного комментария. Но на гектаре развернулась устрашающая гробовая тишина. Для одного это мгновение тянулось бесконечно, для другого – неощутимо. — Минхо? Он чем-то его обидел? Чан медленно опускает сумки из рук на землю, не отводя взгляда от гостя. Он делает шаг к нему, но тот резко отступает на полшага назад, одаривая неприязненным взглядом. Сейчас перед Минхо совершенно не Чан. Перед ним морской офицер, такой же, как тот, кто поймал его команду, его семью. Постепенно он начинает приходить в себя, его охватывает раздражение от каждого слова. Почему вновь другие, совершенно чужие люди, отнимают у него родных? Разве они имеют такое право? Для Минхо нынешний Чан – не человек, а лишь представитель своей должности, который стремится забрать у него хоть что-то ценное. Чан замер под молчаливым напором. Похоже, и тема пиратства оказалась достаточно щепетильной для Минхо. Что же произошло за эти восемь лет? В недоумении Бан Чан разглядывал собеседника, начиная с ног и заканчивая лицом. Затем он шумно выдохнул, разминая плечи и разводя руки в стороны, пытаясь снять напряжение. — Что ж… — хлопнув в ладоши, он неловко огляделся вокруг, будто пытаясь найти поддержку в окружающем мире. — А где… где ты был утром? Тишина. Ответ, видимо, был очевиден. — А где… где твой друг? Который… ну, с берега, да? Вы ещё общаетесь? Вы же вместе… пропали? — неловкий смешок, выдавленный из груди. Вечерний ветерок нежно колыхал воздух, наполняя атмосферу лёгкой прохладой. Занятия в училище только что закончились, и множество учащихся направлялись в сторону Эллайта, заполняя пространство смехом и шутками различных категорий. Кто-то на середине пути бросал прощальные слова, уходя в неизвестном направлении. Например, Бан Кристофер Чан, погруженный в рутину: спуск к берегу по лестнице, сделанной из обрубков; проход вдоль пляжа; снятие протоптанных ботинок; подкат длинных, купленных на вырост, брюк; пиджак, наспех надетый на одно плечо; и прыжки по камням. И, конечно же, он здесь. — Минхо! — раздался голос, но на его клич откликнулся не только он. Из-за спины друга выглянул мальчишка, явно помладше, с потерянным выражением лица, наблюдая, как его собеседник обтряхивает штаны от налипшего песка, а затем, перекинувшись словами на прощание, направляется к только что появившемуся из ниоткуда парню. — Так как зовут твоего нового… — немного замявшись, он всё же закончил фразу. — друга? — спросил Чан, поперёк сбивчивым попыткам восстановить дыхание от такой активности, аккуратно перепрыгивая с камня на камень и держа в руках обувь. Минхо лишь отмахнулся, не желая углубляться в разговор. Минхо слышит вопрос о Хёнджине. О его Хёнджине, который сейчас, возможно, лежит мёртвым на их корабле. На их Психеи. Злость, копившаяся в нём, рвётся наружу. Он хватает Бана за воротник рубашки, притягивая к себе, и бешеными глазами смотрит в его. — Я же говорил тебе... — Минхо мечется глазами по чужому лицу, мечтая ударить его. — Не смей упоминать его имя! Или ты думал, что можешь делать всё, что вздумается?! Минхо и Чан находились в комнате. Впервые – не тайком и не поздно вечером, а днём, раскиданные на кровати в обнимку. Но скоро вставать и уходить, ведь Хёнджин, без сомнений, сидит на берегу и ждёт его. В последний раз перевернувшись в объятиях, Минхо смотрел прямо в глаза Чану. Тот улыбнулся своими ямочками, и Минхо захотелось в них ткнуть. Минхо не стал сдерживать свой порыв и дотронулся до них. Чан лишь захихикал, крепче сжимая его руками. Минхо недавно исполнилось семнадцать, а гормоны, кажется, скачут сильнее, чем в переходный возраст. Он закусывает губу и переплетает ноги с Чаном. Хочется, чтобы Чан сделал уже хоть что-то; Минхо готов принять любое откровенное прикосновение, но Чан лишь гладит его по макушке. — Я рад, что мы можем просто вот так лежать, — произнёс Чан. — Возможно, мы могли бы не просто лежать... — Минхо стал гладить чужую шею, медленно переходя ниже одним пальцем. К ключицам и не более. — М? О чём ты? Взгляд Чана явно выглядел растерянным. Он серьёзно не понимал, что имеет в виду Минхо. Парень тяжело выдохнул, выпутываясь из объятий и усаживаясь на край кровати. Нет, Чан первый это начал. Он первым стал так много прикасаться, обнимать, гладить его. Это Чан во всём виноват. — Не важно. Мне пора идти, — Минхо встал с кровати, разминая затёкшие мышцы. — Что? Я думал, мы весь день проведём вместе... — Чан приподнялся на локте, глядя на спину Минхо. — У меня есть дела, Чан. — Ты пропадал несколько дней вместе с Хёнджином. Ты что, снова идёшь к нему? — голос Чана слегка изменился; в нём чувствовалось какое-то призрение при упоминании одного лишь имени. — И что? Он мой друг. — Я тоже твой друг! — Чан полностью поднялся с кровати, глядя на него злым взглядом. Минхо на это только хмурится и хочет ударить по лицу. Хочется закричать, что он может стать бо́льшим, но он сдерживает свой порыв. — Хёнджин и в правду тебе так сильно нравится, да? Ты всё меньше проводишь со мной время! Голоса друг друга становились с каждой секундой громче. — Ты и Хёнджин — это совершенно разное, — Минхо не знал, как ему объяснить это. Чан лишь закатил глаза. — Конечно, разное, естественно. Ты каждый раз говоришь это! Что же такого разного в нас? Чем же вы занимаетесь таким отличительным от нас с тобой? Минхо неверяще смотрит на Чана. Он сейчас обвинил его в...? Да как он мог такое подумать? — Что ты несёшь? — Сложно мне правду сказать, верно? Ну так иди к своему другу, займитесь чем-то особенным, чем-то, что так сильно различает наши отношения и ваши, — голос Чана стал звучать гораздо злее и опаснее. Минхо был в полном в шоке. Он не знал, что ответить на эти язвительные слова, поэтому тихо процедил: — Да иди ты к Цетусу, отродье! Минхо выбежал из комнаты, громко хлопая дверью, а после и вовсе скрылся на улице. Он почти бежал к берегу, а его мысли вертелись в жгучей обиде. Конечно, они были просто друзьями с Чаном, ничего большего, но он ждал это большее. Он хранил себя для этого большего. А Чан просто в лицо обвиняет его, почти называет блудником. Минхо ускоряется, переходя на бег. В голове вертелись только оскорбления в сторону Бана; он просто хотел показать ему, что тот идиот. Останавливаясь у камней, Минхо отдышивается и смотрит в ясные глаза напротив. — От кого бежал? — От себя. Хёнджин задумчиво промычал и отвернулся к воде, купаясь в приятных солнечных лучах и тёплом ветру. Его волосы красиво развевались, глаза были прикрыты, а руки – за спиной. Его льняная светло-голубая рубашка немного колыхалась из-за ветра. Он был очень красив. И Минхо готов был ударить уже себя. — Мне нужно немного вина. Хёнджин заинтересовано посмотрел на Минхо. Он редко слышал подобные слова. — Хорошо. Находясь в доме Хёнджина, который почти всегда пустовал, они пили вино. Точнее, Минхо пил, а Хёнджин смаковал каждый глоток. С каждым глотком, сделанным Минхо, слова Чана звучали громче. Он был так зол на него, так обижен. Ему хотелось просто отомстить. Хотелось сделать всё, чтобы он чувствовал себя паршиво. Вино потихоньку розовело щёки, а Хёнджин выглядел всё прекраснее. Его ресницы были очень длинными, родинка под глазом придавала шарм. Лицо выглядело великолепно. На секунду перед ним виднеется Чан, и Минхо вновь охватывает злоба. Он сжимает стакан, а мысли летят со скоростью света, но за них Минхо не может ухватиться. Кроме одной, но тогда Чан будет прав. Да плевать, Чан не хотел делать шаги, так что он просто сделает это. Он заставит Чана чувствовать себя ужаснее некуда. Минхо резко встаёт из-за стола, присаживаясь сверху на бёдра Хёнджина. Глаза того вопросительно оглядывают лицо Минхо. — Что ты делаешь? Минхо берёт чужие руки в свои и кладёт себе на бёдра. Он не отрывает взгляд от чужих глаз. — Минхо? Минхо наклоняется и слабо целует Хёнджина в шею одним поцелуем, но когда не чувствует сопротивления, целует ещё, иногда проводя зубами по тонкой коже, а чужими руками начинает гладить свои бёдра. Хёнджин испускает судорожный выдох. — Минхо, я серьёзно. Это не смешно. Что ты делаешь, ответь? Минхо раздражает поведение Хёнджина в данную минуту. Неужели он единственный, кто желает этого? Минхо так долго ждал подобного, даже если не с Чаном, а его засыпают глупыми вопросами. Он кусает его за кадык, из-за чего парень издаёт болезненный стон. Хёнджин начинает вертеть головой, а после и всем телом, пытаясь вытащить свои руки из-под чужих. Он не хочет этого, не хочет с Минхо. Он не может осквернить его. — Неужели ты не хочешь просто, — Минхо сжимает чужими руками свои бёдра и произносит на самое ухо шёпотом, касаясь губами мочки, — взять меня? Руки младшего начинают подрагивать, а член начинает пульсировать от слов Минхо. Он жмурится, не веря тому, что происходит. Его разочарованный выдох слышится совсем тихо. Он клялся сделать всё что угодно для старшего, так что он исполнит клятву в любом виде. — Я знаю, как ты смотришь на меня, — он перемещает чужие руки себе на ягодицы, Хёнджин их сжимает, и Минхо ликует внутри. — Я не поверю, если ты не представлял себе подобное. Ну же, Хёнджин, я весь твой. Он никогда не представлял подобного между ними. Как и Минхо. Оба не знают, что делают, и просто существуют в данный момент. Хёнджин больше не колеблется. Минхо принимает, и когда младший попадает по его простате, то перед глазами виднеются звёзды. Он представляет, что каждое касание, каждый толчок, что он чувствует – это всё Бан. Это его руки, это он его берёт сейчас, и Минхо кончает с тихим стоном в виде чужого имени. Хёнджин не услышал. Когда младший уснул, проваливаясь в сон быстрее, чем когда-либо, Минхо сидел рядом. Он сделал это. Сделал, и что теперь будет? Он хотел, чтобы Чан чувствовал себя плохо, но в итоге плохо лишь Минхо. Он совершил самую глобальную ошибку, поэтому встал на колени перед иконой, хватая свой крест в руку. Он молился, просил Бога вернуть время вспять, и первые слёзы выступили из его глаз. Он больше никогда не будет допускать подобного, он осквернён, но кто в этом виноват? Только лишь Минхо. Он уверяет, что никогда больше не будет принимать. Но разве теперь это имеет смысл? В ту ночь Минхо молился, искренне надеясь, что это поможет. Он безостановочно читал молитву, повторяя её пару десятков раз. Он не знал, что именно ему делать, он просто молил о прощении. У Хёнджина, у Чана и у Бога. Он простоял на коленях, со слезами на ресницах около двух часов. Его колени были красными и болели от перенапряжения, а кожа была растёрта вокруг глаз. Он надел свою одежду и выбежал из дома, скрываясь в ночи. — Минхо? — Чан ходил по берегу, в поисках пропавшего неделю назад. Не было смысла просить кого-то найти его, ведь он просто бродивший по городу, которому не было никакого дела. Около камней он замечает сидящего парня, что опустил вниз голову. — Нет, это всего лишь Хёнджин, его друг, — парень поднял голову, глядя на Чана. Его глаза были опухшими, а взгляд потерянным. — Не видел Минхо? Он не появлялся с четверга. — Чан подошёл ближе, оставшись стоять над парнем. — Нет. С того дня я тоже его не видел. Наступила тишина, и Хёнджин поджал губы, а брови его сломились. — Я искал его везде, а он будто испарился. Чан понимающе покачал головой, всё же присаживаясь рядом. Они вместе смотрели вдаль, море было спокойнее обычного. — Я боюсь, что он больше не придёт. — Придёт. Он... всегда возвращается, — хихикнул Чан, а потом протяжно вздохнул, откидываясь на камни. Солнце пекло прямо в лицо, он прикрыл глаза. — Он важен тебе? — Да... Конечно, важен. Тебе нет, что ли? Чан усмехнулся. Мальчик перед ним был явно ещё молод и слишком сильно любил Минхо. — И мне важен. Минхо сидел рядом, скрываясь за большой кочкой, накиданной сверху камнями. Он поджал ноги к груди и обнял себя. Всё ещё можно исправить. Хотя бы постараться. — Ладно, — Чан встал с камня и ещё раз огляделся. — Как найдёшь его, попроси, чтобы и ко мне завёлся, а не то я волнуюсь. Хёнджин кивнул, и Чан ушёл, оставляя его вновь одного. У Хёнджина нет никого, кроме Минхо, он готов извиняться за что угодно, лишь бы Минхо снова был рядом. Минхо закусил губу, собрался с силами и вышел из-за камней. Их взгляды встретились, и Хёнджин медленно встал, приоткрывая рот. Минхо выглядел виноватым, его взгляд был направлен вниз, а руки спрятаны за спиной. Они одновременно произнесли: — Прости. Оба не хотели того, что произошло, поэтому просто обнялись. Хёнджин не стал расспрашивать о том, что произошло в тот день, а Минхо лишь сказал, что хотел бы, чтобы их отношения не поменялись из-за ошибки, совершённой старшим. Хотя Хёнджин никогда и не думал что-то менять. Для него Минхо был чем-то выше плотских утех. Он просто счастливо обнимал его всё время, не думая выпускать из объятий, а Минхо и не был против. Он тоже был готов сделать что угодно ради прощения Хёнджина, даже если тот не обижен. В груди младшего наконец-то появилось спокойствие, которое он не мог приобрести всю эту неделю. — Можно попросить об одной просьбе?  — Конечно, Минхо, — парень готов был сделать что угодно, лишь бы Минхо его вновь не оставил.  — Не говори больше о Чане, не упоминай его. Не встречайся с ним за моей спиной. Хорошо? — кивок.  Минхо оказался около дома Чана, снова прокрадываясь через всех в доме и направился в комнату старшего. Открыв дверь, Чан удивлённо вскинул брови. Он только порывался что-то сказать, но не успел.  — Чан. Никогда больше не говори о Хёнджине, иначе я убью тебя.  — Чего? — Чан удивлённо смотрел на Минхо, не понимая, что произошло.  — Я запрещаю тебе говорить о нём, ты даже недостоин знать его. Поэтому будь добр.  Минхо хотел верить, что во всём виноват Чан, но принять этого не мог. — Минхо, успокойся! — Бан Чан кричит без малейшей попытки на эффективное сопротивление. Его руки выставлены вперёд, лишь с целью защиты. Карие глаза полностью теряют остатки сонливости и активно вглядываются в новый портрет Хо, наполненный отчаянной злобой. Тот портрет, который Чан никогда не хотел бы видеть в отношении себя. — Я не помнил… Нет. Я не знал, что тема с Хёнд… — Чан заикается на полуслове. Его голос становится чуть тише, но не теряет былую уверенность. Во взгляде нападающего бегает проблеск сомнения. Он готов выйти на диалог. — …С ним, всё ещё актуальна, понимаешь? — Кристофер продолжает и с долей мольбы смотрит на Минхо, стиснувшего зубы под давлением происходящего. Всё оказалось напрасным. Минхо выдыхает, гнев смешивается с тревогой и его кулак заносится над чужим лицом. Он сделал свой выбор. Чан, неожиданно для себя, зажмуривает глаза. Это далеко не инстинктивная реакция – у него её нет. Все защитные механизмы отпадают со временем службы. Он просто не желал осознавать, кто сейчас поднимет руку в его сторону. Дверь открывается и оттуда выглядывает мама Чана. — О, мальчишки, вы уже тут? — она замечает их странные позы. — Я помешала вам, что ли? — с прищуром смотрит на этих двоих. Минхо медленно отпускает чужой воротник и поднятый кулак. Он вновь прокусывает израненную губу, а после отрицательно вертит головой. — Отличненько! Заходите в дом, сегодня у нас крольчатина на ужин! — восторженно произнесла женщина, хитро улыбаясь и уходя в глубь дома. Оба переглядываются, а после Минхо хмурится, сдерживая себя, чтобы вновь не совершить попытку удара. Однако отсекает это, шагнув вперёд. В каждом его движении злость, а за этой злостью – настоящее волнение. В итоге Минхо снова проиграл Чану. Он не сможет забрать у него хоть каплю ценного, ведь Минхо саморучно направит кинжал мести в свою сторону. Чан остался на улице, вслушиваясь в разговор матери и Хо, медленно удалявшихся из прихожей. Грудная клетка, словно выжидавшая момент, начинает резво подниматься и опускаться. Собственное дыхание не может найти нужный ритм. В голове прокручивалось произошедшее, и что-то ныло внутри – то ли от обиды, то ли от чувства вины. Вины за то, что он всё испортил. Вины за то, что ничего не будет так, как раньше. Вины за то, что он поверил. Чан провёл рукой по глазам, шумно выдыхая и вдыхая через нос в размеренном темпе. Затем поправляет рубашку. Дом, где вчера все были цельной частью механизма, вновь наполнился, как оказалось, никуда не ушедшей пустотой. Крольчатина на столе, а матушка, как истинная труженица, занимается грамотной расстановкой столовых приборов, пытаясь выудить хоть слово из обоих. Она знала, что что-то произошло, и возвращение её, по сути, второго сына – абсолютно точно не могло пройти без тяжёлого разговора с глазу на глаз. Женщина не пыталась углубляться в ситуацию, считая, что все разборки – это их дело. Исключение составляли лишь случаи из юности Бан Чана, когда она старалась успокоить прежде вспыльчивый характер, но со временем и этот пыл сменился многолетним молчанием. Она лишь по-матерински прикасалась к нему и кивала, когда тот в сотый раз говорил о скором возвращении друга. — Чан, а почему ты не в плавании? Прогулял? — спросила Джессика, садясь за стол с приятной улыбкой. Она не ждала развернутого ответа, но всё же решила спросить – вдруг что-то случилось. Чан, поправляя спавшие на лицо кудри, кратко усмехается в ответ на последний шуточный вопрос. Рядом сидел Минхо, на том же стуле, что и день назад, но теперь он казался действительно оторванным от окружающего мира. Бан Чан, чувствуя настроение рядом сидящего, не хочет снова повторять произошедшее минутами ранее. Да и маме, вероятно, не будет в моготу слушать о насмешках политика с окуляром, на пару с Уджином. А вообще, их поведение на корабле могло бы стать основой для сольной сатирической пьесы Кристофера перед семьёй вечером, будь он не таким изрядно подавленным. Чан вздохнул, собираясь с мыслями и подбирая нужные слова, чтобы кратко объяснить сложившуюся ситуацию. Эта странная заминка заставляет Джессику Бан насторожиться в ожидании. Минхо, как и ожидалось, не проявил интереса, но Чан, словно ища надежду, что тот подключится к диалогу, бросает на него кроткий взгляд. Вопреки желаниям, ему нужно ответить на вопрос так, как он всегда и делал: — А… Ничего особенного. Задание передали другому экипажу. Я, получается, в отпуске, — с натянутой улыбкой произнёс Чан. Джессика округлила глаза, обсыпая сына своей личной словесной радостью. Она вновь встала и подошла к нему сбоку, поцеловав в щёку. Чан скромно улыбнулся и потёр рукой место материнского поцелуя. Во время ужина, который неожиданно превратился в праздничный, хранительница домашнего очага делилась своими планами на время отпуска Чана. Она рассказывала о том, что хотела бы сделать: например, попробовать долепить недостающую черепицу на крыше, сходить на рынок или дойти до местного храма Лотоса, в дань традициям держась с ним под руку, и многое другое. Чан, с жадностью поглощая мясо, покорно слушал, кивая головой, иногда вглядываясь в воодушевлённое лицо матери и стараясь ни в коем случае не смотреть на Минхо. Он был убеждён, что лишние жесты и взгляды только усугубят ситуацию. Минхо не желает болтать и совсем не слушает чужие разговоры. Он прокручивает варианты произошедшего. Если так подумать, то для морских офицеров должно быть странным, что на корабле всего трое пиратов. Возможно, их выследили из-за ошибки, совершенной на купеческом корабле. Только лицо Минхо они могут увидеть, остальные не снимали свои платки. Значит, они должны знать, что капитан пиратского корабля не пойман. С их стороны было бы глупо убивать всех членов команды, которые по сути являются лишь исполнителями... Тогда... — Минхо, солнце, ты чего к еде не притрагиваешься? — окликнула его чужая мать. Мать офицера. Но даже с этой мыслью он не мог ненавидеть её ни на каплю. Она ничего ему не сделала. Она ангел воплоти. Минхо лишь хмыкнул, приступая к трапезе. — Миссис Бан, не могу ли я остаться здесь на ночь? — спросил Минхо. Ему нужно отдохнуть. Он чувствует усталость слишком явно, особенно из-за пережитых ранее эмоций. — Конечно, Минхо. Я всегда рада тебе в нашем доме, — ответила женщина с яркой улыбкой, начиная собирать пустые тарелки. Когда тарелка опустела, Чан откинулся на спинку стула и резко отодвинул его от стола. Он встал на ноги, поблагодарил мать за ужин и, поцеловав в щёку, сообщил о желании поспать.  Медленно, слегка пошатываясь, Чан дошёл до лестницы, где каждая половица скрипела своим характерным звуком. На полпути он остановился и, будто в последний раз, бегло осмотрел кухню. В частности, он снова с сожалением взглянул на Минхо. Что-то внутри кричало о желании продолжить тот разговор, но не сейчас. Точно не сейчас. Позже может оказаться слишком поздно. Возможно, когда он проснётся, Минхо уже исчезнет из этого дома. Из этого города. Но говорить сейчас не о чем. Когда силуэт офицера пропал из поля зрения, Минхо только доел, оставаясь с Джессикой наедине. Она присела рядом, убрав тарелку, и смотрела в глаза парня, улыбчиво ища что-то. — Минхо, ты стал таким взрослым, — сказала она. Минхо хмыкнул, не скрывая слабой улыбки. Он был поистине слаб перед этой прекрасной женщиной. — Но остался всё таким же. — В каком плане? — Ты всё так же сдержан и молчалив. Ты можешь показывать свои настоящие эмоции только перед моим сыном, но если это кто-то замечает, ты сразу возвращаешься в своё привычное состояние. Я рада, что мой сын обладает для тебя чем-то особенным, — продолжила она. Минхо сжал губы. Он не думал, что сегодня у него состоится душевный диалог с кем-то из этого дома. Наступила уютная тишина, и Минхо наконец-то смог думать о чём-то, кроме тревожащих мыслей. — Знаешь, когда ты пропал, Чан не унимал надежды на твоё возвращение. Всё говорил, что ты возвращаешься всегда. Через пять лет он успокоился и не говорил об этом, да и мы частенько не видели его из-за плаваний. Я и сама думала, что ты больше не заявишься в наш дом, — женщина слабо кашлянула и выпила немного воды. Минхо лишь внимательно слушал, без попыток перебить. — Даже грустила немного из-за этого... Но Чан оказался прав. Есть в тебе какая-то таинственность. Она хихикнула, поднимаясь со стула и наливая себе новый стакан воды. Минхо ни разу не слышал о себе подобного. Он лишь растерянно смотрел то на неё, то на стол. В её тоне было что-то искреннее, что-то, что всегда успокаивает. Она пожелала ему доброй ночи, погладив парня по голове, и удалилась в дальнюю комнату на первом этаже, оставив Минхо наедине с собой, своими мыслями и переполняющимися чувствами внутри.