Ход королевы

Май

Прошло три дня. Три гребанных дня с того момента, когда я позволила себе показать свою искалеченную душу, свои страхи, трещины на отражении в зеркале. Я показала слабость. С самого детства я сдерживала все эмоции, показывая окружающим лишь холодную маску. Последний раз я смогла испытать что-то настоящее более восемнадцати лет назад. В той аварии, где лишилась родителей. Лишилась себя. Тот день стал роковым, и последующие годы я так и не смогла оправиться. Я всё ещё помню лицо бабушки, когда ей сообщили, что её единственный сын с невесткой погибли, а в живых осталась только их шестилетняя дочь. Семнадцатое августа двухтысячного года. День, когда изменилось всё. День, когда моя душа разбилась на осколки, словно лёд, который со всей силы ударили об землю. Я сидела у окна в офисе и смотрела на оживлённый город. Жизнь шла, каждый куда-то торопился. У кого-то случалось счастье, а кто-то разрывался изнутри от горя. Если быть честной, я не знала, к какой из категорий отношусь. У меня была роскошная квартира, первоклассная машина, возможность обедать в ресторанах со звёздами Мишлен. Однако стоило ли это того? Ответа у меня не было. В дверь раздался стук. Я устало прикрыла веки и отодвинулась от стола. — Войдите, — тихо сказала я. Дверь открылась, и на пороге я увидела ту, кого совсем не ожидала. Кавараги Сенджу. Невысокая, хрупкая на вид блондинка в чёрном платье-футляре. Она вошла и бесшумно прикрыла дверь, будто боялась нарушить грозовую тишину, нависшую в кабинете. От неё исходила странно спокойная, почти светлая аура, резко контрастировавшая с мрачностью Бонтена. Не суди книгу по обложке, — сухо напомнила я себе. — У вас есть вопрос к юристу? — я скептически приподняла бровь, стараясь не выдать ни крохи интереса или удивления. — Вообще-то, не совсем по этому поводу, — её голос был мягким и мелодичным. Она скрестила руки на груди. — Мне рассказали, что в организации появилась девушка-адвокат. Мне стало интересно. «Рассказали?» Кто? Риндо? Вряд ли. Может, кто-то из охраны? Или у неё были свои каналы информации, что было весьма вероятно. Сенджу входила в верхушку Бонтена. Я видела её активы в папке, которую мне дал Майки. — Интересно взглянуть на диковинку? — я не смогла сдержать лёгкой, горькой усмешки. — Что ж, вот она. Сидит, перебирает чужие грехи и пытается не сойти с ума. Всё как в цирке. Мои слова явно не задели её. Она сделала несколько шагов вглубь кабинета, её взгляд внимательно скользнул по стопкам папок, по монитору, по моему лицу, на котором, вероятно, всё ещё читались следы недавнего срыва. — Диковинки здесь не выживают, — почти шёпотом произнесла она. — Их либо ломают сразу, либо… дают время сломаться самим. Её слова задели что-то глубоко внутри, пошатнув ледяную скорлупу. — Пришли ускорить этот процесс? Какое задание приготовил на этот раз господин Сано? — я не могла избавиться от подозрительности. Доверять здесь было смерти подобно. Доверишься — станешь лёгкой добычей. — Нет. — Она покачала головой, и её короткие светлые волосы колыхнулись. — Я пришла, потому что увидела тебя в лифте позавчера. Твой взгляд… я увидела в тебе себя когда-то. Мы все прошли через это. Она подошла ближе к столу и положила на него маленький, изящный бумажный пакетик. — Это не задание. Это улун. Молочный. Он сладкий даже без сахара. И пахнет… как что-то хорошее из детства, которого, наверное, не было. — Она слегка улыбнулась, и её тёплый взгляд встретился с моим. — Когда кажется, что весь мир — это горечь кофейной гущи и пепел сигарет, иногда стоит попробовать что-то простое. Просто чтобы напомнить себе, что другие вкусы тоже существуют. Я смотрела на пакетик, потом на неё. Это был самый неожиданный, самый иррациональный поступок за всё моё время здесь. Ни угроз, ни расчёта, ни скрытых мотивов — по крайней мере, явных. Просто… чай. — Почему? — наконец выдохнула я, и в голосе прозвучало искреннее, почти детское недоумение. — Зачем тебе это? Сенджу вздохнула. Её взгляд стал отстранённым, направленным в пустоту за моими плечами. — Потому что когда-то я тоже сидела взаперти, перебирая чужие грехи и свои. И мне тоже никто не принёс чаю. Пока однажды я не принесла его сама себе. В тот момент я поняла, что иногда самое сложное — это позволить себе немного доброты в мире, где её нет. Она повернулась к выходу, оставив пакетик на столе — странный, инородный артефакт из другого, почти забытого измерения. — Если захочешь не просто чай, а… поговорить. Мой кабинет на сороковом. Там вид получше. И тишина не такая гулкая. Она ушла так же тихо, как появилась. Дверь закрылась беззвучно. Я долго смотрела на бумажный пакетик. Потом осторожно взяла его в руки. Он пах — через бумагу — сладковатым, тёплым ароматом, абсолютно чуждым этому кабинету, пропитанному запахом страха, сигарет и нотками гвоздики моих духов. Внутри что-то дрогнуло. Что-то маленькое и тёплое, что я давно считала мёртвым. Надежда на человеческую доброту. Не на сделку, не на контроль, а просто на понимание. Это было страшно. Гораздо страшнее, чем находиться рядом с Хайтани и выслушивать его угрозы. Потому что это можно было потерять. А когда обретаешь что-то, падать с высоты становится ещё больнее. Впервые за три дня я почувствовала не леденящий страх, а странную, щемящую тяжесть в груди. Это было невыносимо. И бесценно.

***

Я вышла из машины и направилась ко входу в ресторан «Затмение». До чего же мерзкое место. Здесь, под изящные звуки классической музыки, обычно вершились самые грязные сделки и решались судьбы. Почему сейчас это вызвало у меня такую острую тошноту, если ещё недавно я сама была ключевой шестерёнкой в этом механизме? Меня встретил метрдотель с лицом, высеченным из камня, и без единого слова провёл вглубь, в отдельный зал с бамбуковыми ширмами, где уже сидел младший Хайтани. Он был не один. За столом напротив, развалившись с бокалом кроваво-красного вина, сидел его брат, Ран. Увидев меня, он медленно, оценивающе окинул меня взглядом с головы до носков моих туфель. — Ну вот она, наша совесть в юбке. Вживую даже симпатичнее, чем на фото в паспорте, — его ослепительная улыбка была такой же фальшивой, как новенькая стодолларовая купюра. — Заткнись, мудак, — отрезал Риндо, не глядя на него. Он указал жестом на стул рядом с собой, а не напротив. Его собственность. Под его защитой. — Садись. Ешь. У тебя вид вымотанного призрака, это портит аппетит. Ужин проходил в странной, трёхсторонней тишине. Ран говорил о чём-то связанном с работой, Риндо односложно отвечал, а я молча ковыряла идеально приготовленный стейк, чувствуя себя живым экспонатом на показе. Это была демонстрация. Риндо вывел меня в свет. Показал одному из своих и чётко обозначил моё место — его продолжение. Челюсти свело от злобы и беспомощности, но я не издала ни звука. Метрдотель, наклонившись, что-то тихо прошептал Риндо на ухо. Лицо того не дрогнуло, но в аметистовых глазах на мгновение вспыхнула и погасла холодная искра. Он медленно отпил вина и взглянул на Рана — тот мгновенно всё понял. Они общались на языке, известном только им двоим. — У нас гости. Из Осаки. Проявили вежливость, предупредили о визите, — произнёс Риндо ровным тоном. Губы старшего Хайтани исказила злобная усмешка, отчего его лицо стало по-настоящему опасным. — Интересно, с каким визитом, — пробормотал он, поправляя манжет. В зал вошли трое. Двое — типичные «тени», крупные, с каменными лицами. А впереди — мужчина. Средних лет, в безупречном тёмно-синем костюме от кутюр. Он шёл с лёгкой, почти пренебрежительной улыбкой человека, уверенного в своей неуязвимости. Здесь и сейчас его не тронут. — Хайтани-сан, — он поклонился, соблюдая формальности, хотя по его лицу было видно, что он плевать хотел на эти церемонии. — Прошу простить за вторжение. Меня зовут Хирото Сато. Я представляю интересы семьи Куросава из Осаки. Мы слышали, что у вас появился новый… ценный специалист. Решили лично поздравить. Его взгляд скользнул по мне — быстрый, сканирующий, чисто аналитический. В нём не было ни угрозы, ни похоти, лишь оценка. Пытался понять, несу ли я угрозу его клану. — Специалист занят, — голос Риндо прозвучал, как удар лезвия по льду. — И наши отношения с Осакой не предполагают обмена кадрами. — О, мы и не надеемся заполучить такое сокровище, — улыбка Сато стала шире, приобретя откровенно ядовитый оттенок. — Мы просто хотели убедиться, что столь ценный талант в надёжных руках. В наше неспокойное время… — он сделал многозначительную паузу, — увы, даже лучшие юристы могут столкнуться с неприятностями. Несчастные случаи, внезапные проблемы с законом… Мы же все заботимся о стабильности, верно? В его тоне уже звучала откровенная угроза. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Тошнота подкатила к горлу, и я потянулась к стакану с водой, но движение рядом заставило меня замереть. Риндо медленно поднялся. Ран тихо присвистнул — он знал, что это не к добру и сейчас может начаться кровавая баня. Риндо был выше Сато, и сейчас казалось, что он нависает над всем залом. — Передайте господину Куросаве: то, что под моей защитой — трогать смертельно. Для всех. Даже для тех, кто мнит себя в безопасности у себя в Осаке. Вежливость взаимна. Ваша иссякла. Убирайтесь. Напряжение в воздухе сгустилось, стало физическим, ощутимым для всех присутствующих. Охранники Сато слегка напряглись. Ран тихо положил салфетку на стол и откинулся на спинку стула — его рука исчезла под столом, и я не сомневалась, что сейчас в ней зажат пистолет. Сато лишь кивнул, будто получил именно тот ответ, которого и ждал. — Я передам. Всего доброго, Хайтани-сан. И… вам, госпожа Хирано. Удачи в вашей новообретённой карьере. Надеюсь, она окажется долгой. Они удалились так же бесшумно, как и появились. Тишина, которую они оставили после себя, была тяжёлой, наэлектризованной. — Сукины дети, — спокойно выдохнул Ран, доставая руку из-под стола. — Они уже рыщут. — Они не рыщут. Они метят, — поправил его Риндо. Он не сел. Стоял, глядя в сторону, где исчезли незваные гости, а потом его взгляд упал на меня. В нём читалось не просто раздражение, а собственническое раздражение. Как будто кто-то посягнул на его личную, только что приобретённую и уже обжитую территорию. — Теперь ты мишень. С сегодняшнего дня никуда не перемещаешься одна. Ясно? Я кивнула, слова застряли в пересохшем горле. — И смени духи, — неожиданно бросил Ран, доливая себе вина. — Слишком запоминающиеся. За версту слышно. Риндо ничего не сказал, но его взгляд подтвердил слова брата. Моя индивидуальность, мои мелкие привычки — всё это превращалось в уязвимость. В деталь, по которой можно вычислить и достать. Мужчина сел и продолжил трапезу, периодически обмениваясь с братом короткими фразами и бросая на меня тяжёлые, оценивающие взгляды. Спустя некоторое время Риндо кивнул Рану, давая безмолвный сигнал. Он поднялся, и его взгляд приковался ко мне. — Вставай. Мы уходим. Он схватил меня за руку выше локтя и поспешно вывел из зала. Я спотыкалась о подол атласного платья, но покорно следовала за ним. За моим палачом, надзирателем, чьё прикосновение отзывалось на коже предательским, приятным покалыванием. На улице я дёрнула руку, пытаясь высвободиться. — Куда, чёрт возьми, вы меня тащите? — Садись в машину. — Он стиснул челюсти, буквально запихнул меня на пассажирское сиденье и следом сел за руль. — Куда мы едем? — осторожно повторила я вопрос. — Ко мне. Я же хотел сыграть с тобой в шахматы. Помнишь? Мы мчались по ночному городу. Огни вывесок и фонарей мелькали за тонированными стёклами, но мой взгляд был прикован к профилю мужчины слева. Каковы его истинные мотивы? Что он хочет получить в конце? Никто не мог дать мне ответ. «Бугатти» резко остановился у подножья небоскрёба в Роппонги. Риндо вышел, не дожидаясь меня, — он знал, что мне некуда бежать. Мы вошли в лифт. Он нажал кнопку тридцатого этажа. Двери бесшумно сомкнулись, оставив меня наедине с главным героем моих кошмаров в зеркальной кабине. Его пентхаус встретил меня оглушительной тишиной. Интерьер в стиле хай-тек был безупречен и абсолютно безличен. Ни фотографий, ни безделушек, ничего, что говорило бы о жизни. Казалось, здесь никто не живёт — только ночует. Он прошёл к бару, налил в гранёный стакан бурбон, затем механически протянул его мне. Я отрицательно покачала головой. Тогда он двинулся в гостиную и сел за низкий стеклянный стол, на котором красовалась шахматная доска с фигурами из матового хрусталя. Риндо занял позицию напротив чёрных фигур. Первый ход он предоставлял мне. Я медленно опустилась на стул напротив. Хрустальные фигуры ловили отблески ночного города за панорамным окном, переливаясь холодными, зловещими искрами. Они казались хрупкими, но каждая ощущалась тяжёлой и значимой в пальцах, когда я взяла белую пешку. Е2 на Е4. Классика. Безопасно. Предсказуемо. Риндо не взглянул на доску. Его глаза, цвета тёмного аметиста, были прикованы ко мне. Он ответил почти мгновенно, повторив мой ход зеркально. Его пальцы, державшие фигуру, были длинными, точными, без единого лишнего движения. — Ты думаешь, что это игра по правилам, — произнёс он тихо, пока я обдумывала следующий ход. — Но правила здесь устанавливаю я. Я передвинула коня. — Всегда? — спросила я, не отрывая взгляда от доски, пытаясь сосредоточиться на логике, а не на его опасной близости в его же неприступной крепости. — Всегда. — Он ответил ходом своего коня. — Потому что я знаю, чего хочу от партии. А ты до сих пор играешь, чтобы не проиграть. Это слабая позиция. Воздух был прохладным, стерильным, но под кожей начало разливаться тепло — от напряжения, от его пристального взгляда, от выпитого им виски. Я сделала агрессивный, почти глупый ход слоном, атакуя слабое поле. Он усмехнулся — коротко, беззвучно — и передвинул своего слона, создав зеркальную угрозу. Теперь мы оба давили на центр. Пространство на доске сужалось. Возможности таяли с каждым ходом. — Ты спрашивала, чего я хочу, — сказал он, двигая пешку. — Всё просто. Я вижу потенциал. Мне интересно, удастся ли его… направить. Или он сломается окончательно в процессе. — Я уже сломана, — парировала я, защищаясь пешкой. Всегда защищаясь. — Нет. — Его голос прозвучал резко. Он сделал ход, который я пропустила, — его конь прыгнул вперёд, атакуя моего центрального коня. — Сломанные вещи не горят изнутри огнём. Не ищут брешей в чужих системах. Ты не сломана, Хирано. Ты переродилась. И я хочу посмотреть, на что способна новая версия. Мне пришлось отступить, забрав его коня своей пешкой. На доске раздался чистый, хрустальный щелчок. Я взяла его фигуру. Он, не моргнув, забрал мою пешку своим слоном. Обмен. Казалось бы, честный. Но позиция стала лишь сложнее. — Новая версия, которая отмывает деньги для торговцев оружием? — в моём голосе прозвучала не сдержанная горечь. Я рокировалась, уводя короля в безопасную зону. — Новая версия, которая обеспечивает выживание, — поправил он, делая рокировку. Его действия были зеркальны моим, но за ними чувствовалась иная, пугающая глубина. — Выживание структуры. Моё. Твоё. В нашем мире это единственная мораль, имеющая вес. Он отхлебнул виски, но его взгляд не отрывался от доски. От меня. — Твой ход. Я изучила позицию. Всё казалось сбалансированным. Но я чувствовала ловушку, невидимую петлю. Я передвинула слона, пытаясь усилить давление на его королевский фланг. Он не задумывался. Его рука потянулась к королеве и совершила немыслимое — пожертвовала самую сильную фигуру, чтобы забрать моего атакующего слона. Я замерла в аналитическом ступоре. Это был откровенно проигрышный обмен. Зачем? — Бери, — мягко, почти ласково приказал он. Я, почти на автомате, взяла его королеву своей пешкой. Звук был уже не таким чистым. Теперь в его позиции зияла дыра. Но что-то было не так. Ужасно не так. И тогда он сделал свой ход. Его конь, до сих пор безобидный на краю доски, прыгнул. И я внезапно увидела её — матовую сетку. Через два хода. Он пожертвовал королевой, чтобы расчистить линии для ладьи и коня. Я попала в ловушку, которую сама же и активировала, сосредоточившись на «ошибке». — Шах, — тихо произнёс он, передвигая ладью. Защиты не было. Только бесполезное отступление, оттягивающее развязку. — Видишь? — его голос прозвучал прямо у моего виска. Он встал и обошёл стол, чтобы смотреть на доску с моего ракурса. Его тень накрыла хрустальные фигуры. — Ты сфокусировалась на самой яркой, самой очевидной угрозе. На королеве. И пропустила тихую, неприметную перегруппировку сил. Которая и привела к разгрому. Его руки, тёплые и сильные, легли мне на шею. Большие пальцы нащупали точки пульса и слегка, угрожающе надавили. Он наклонился так близко, что его дыхание, с примесью виски и дорогого табака, обожгло кожу уха. — Так же и в жизни, Май. Тебя сломил громкий провал в суде. Тебя пугают вражеские группировки. Но настоящая опасность… — он взял с доски моего беспомощного короля и зажал хрустальную фигурку в кулаке, — …она всегда приходит с той стороны, откуда ты её не ждёшь. От тихих решений. От незначительных, на первый взгляд, союзников. От твоего собственного страха быть сломленной, который мешает тебе увидеть, что ты уже изменилась. Он разжал ладонь. Король лежал на его бледной коже. Поставив фигуру обратно на доску, он приподнял мой подбородок, заставляя встретиться взглядом. — Мне не терпится разгадать тебя. Заглянуть внутрь и увидеть полностью, Май. Я задержала дыхание, когда его рука медленно скользнула с шеи на ключицу, а затем вниз, к вырезу платья. Его ладонь, грубая и уверенная, сжала мою грудь через тонкую ткань. Я непроизвольно издала тихий, сдавленный стон. Он пугал меня настолько же, насколько и опьянял. Я боялась его так же отчаянно, как и желала. Его рука двинулась дальше, к подолу платья, скользнула под атлас и нашла влажную предательскую теплоту сквозь тонкое кружево белья. Он ухмыльнулся, ощутив её. Провёл пальцами вверх-вниз по раздражённой, отзывчивой плоти, выжидающе наблюдая, как моё тело выгибается навстречу. А затем — резко отстранился. Я издала другой стон — хриплый, полный досады и невыносимого разочарования. — Игра окончена, — произнёс он, и в его голосе не было ни торжества, ни наслаждения. — Запомни этот урок. Я сидела, разгорячённая, униженная, не в силах пошевелиться, глядя на разгром на доске и чувствуя на коже жар его прикосновений. Это была не партия в шахматы. Это была демонстрация абсолютного превосходства. Самое ужасное было в том, что я поняла его. Поняла слишком хорошо. Он был прав. Я до сих пор играла, чтобы не проиграть. А он уже играл, чтобы выиграть. И в его правилах не было места для моих старых принципов или детских страхов. Было только движение вперёд. Даже если единственный путь вперёд вёл в самую гущу тьмы, а его рука на моей шее была одновременно и ошейником, и единственной нитью, удерживающей от падения.