Ход королевы

Май

Время в пентхаусе текло иначе. Оно сгущалось вокруг нас, тяжёлое и сладкое, как патока. Я всё ещё сидела напротив шахматной доски, чувствуя на коже эхо его прикосновений — жгучее, навязчивое. Мой пульс отказывался успокаиваться, выстукивая ритм тревоги где-то в висках. Риндо стоял у бара спиной ко мне, доливая в бокал янтарную жидкость. Свет от торшера выхватывал из полумрака его профиль: линию напряжённых плеч под безупречно сидящей рубашкой, острую челюсть. Его глаза, в свете лампы, превращались в бриллианты холодной огранки — красивые и бездонные. Тишина была настолько плотной, что я слышала лёгкий, чистый звон хрусталя, когда он ставил бутылку на стеклянную стойку. — Я не ваша игрушка, — прозвучал мой голос, хриплый и тихий, нарушая гнетущий покой. Слова вырвались сами, вопреки всем инстинктам самосохранения. Он медленно обернулся, опёрся локтями о стойку бара, зажав бокал между длинными пальцами. — Всё в этом мире — игрушки, Май. Просто одни — ценные экземпляры в витрине коллекционера. А другие — расходный материал для одноразового развлечения. Кем ты хочешь быть? Этот вопрос повис в воздухе, острее любого обвинения. Я не знала ответа. Неужели вся моя борьба, вся моя карьера, сводилась к такому выбору? «Ценная вещь» или «мусор»? Он сделал шаг, затем ещё один, но не сел. Остановился в двух шагах, изучая меня, как неразрешимую головоломку, которую от злости уже хочется не решить, а сломать. — Ты ненавидишь, когда тебя трогают без разрешения, — констатировал он, его голос был низким, почти ласковым в своей жестокости. — Но твоё тело реагирует иначе. Разум пытается бороться, а инстинкты… сдаются. Интересно, что в итоге окажется сильнее? — Вы получаете удовольствие, причиняя другим боль? — спросила я, поднимая на него уставший, выгоревший взгляд. — Я получаю удовольствие от понимания, — поправил он. Его губы тронула та самая, едва заметная садистская усмешка. — Механизмов. Слабых мест. Того, что заставляет тикать сложные системы. — Он приблизился так, что я почувствовала запах его дорогого одеколона, смешанный с дымом и чем-то металлическим. — Я по своей природе — эгоист и садист, Май. Мне нравится наблюдать за слабостями людей, а затем использовать их против них самих. — Я могла бы вас ненавидеть, — прошептала я ему почти в губы, чувствуя, как от этого шёпота по коже бегут мурашки. — Ты и ненавидишь, — он протянул руку, и его холодные, идеально ухоженные пальцы коснулись моей щеки, затем медленно скользнули вдоль линии челюсти, будто намечая траекторию будущего удара. — Ненависть — это тоже сильное чувство. Я даю тебе топливо, Снежная Королева. Ты сама решишь, на что его потратить. Его пальцы опустились на мою шею, туда, где под тонкой кожей пульсировала жилка. Прикосновение было одновременно угрозой удушья и… бальзамом, которого я ждала, как изголодавшаяся. И в этом заключалась вся его суть — яд и противоядие в одном флаконе. Резкий, безжалостный звонок разорвал напряжённую нить, натянутую между нами. Риндо раздражённо выдохнул и, не отводя взгляда от меня, достал телефон из кармана. Он взглянул на экран. И что-то в его лице мгновенно изменилось — исчезла отстранённая игривость, появилась опасная, хищная собранность. — Говори, — бросил он в трубку. Прослушал короткое сообщение. Его черты застыли, превратившись в каменную маску. — Где именно? Понял. Не трогать. Я сам. Позвони Рану. Он, не глядя, бросил телефон на стол, сметая хрупкие хрустальные фигуры. Его взгляд, полный ледяной ярости, вернулся ко мне. — Один из наших ресторанов подожгли. Во мне всё похолодело. Неужели это из-за меня? — Насколько велики потери? — Каркас устоял, но внутри — пепелище, — он устало потер переносицу, но в этом жесте не было слабости, только сдерживаемая ярость. — Осака? — с трудом выдавила я. — Не их почерк. Они предупредили бы громче. Это… аккуратнее. — Его глаза сузились, впиваясь в меня. — Похоже на внутренние разборки. Кто-то внутри считает тебя угрозой устоявшемуся порядку. Он резко двинулся к вешалке, сдёрнул пиджак. — Ты остаёшься здесь. Спуститься без моего кода невозможно. Охрана у дверей. Никуда не выходить, ни с кем не контактировать. Ясно? Он уже был на пути к выходу, когда я встала. Голос сорвался прежде, чем мозг успел оценить риск. — Я не твоя пленница, чтобы дожидаться тебя здесь. Он замер, а затем развернулся с такой скоростью, что я не успела моргнуть. Его рука впилась в мое горло, перекрывая воздух. Боль, яркая и ослепляющая, вспыхнула в висках. — Я сейчас очень зол, — его голос был низким, змеиным шипением прямо в лицо. — Поэтому не советую меня провоцировать. Ты будешь той, кем я скажу, и будешь делать то, что велю. Сейчас я говорю — сиди здесь и не отсвечивай. Ты уяснила? В глазах потемнело, в уголках зрения заплясали чёрные точки. Я судорожно закивала, беспомощно барабаня по его железной хватке. — У тебя есть слова. Скажи вслух, чтобы я услышал, — приказал он, его взгляд буравил меня, не оставляя места для неповиновения. — Да… — прохрипела я, из последних сил выталкивая из себя это слово. Он отпустил меня. Я рухнула на холодный полированный бетон, жадно и бесстыдно глотая воздух, который обжигал горло. Риндо посмотрел на меня сверху вниз, его взгляд был пустым и безразличным, как будто он только что раздавил насекомое. Затем он скрылся за дверью, оставив меня в гулкой, леденящей тишине его склепа. Я осталась сидеть на холодном полированном полу, обхватив руками колени. Горло горело, в ушах звенело от адреналина и унижения. Следы его пальцев на коже пульсировали жгучим, стыдным напоминанием. «Ты будешь той, кем я скажу быть». Это не было игрой в шахматы. Это был прямой ультиматум. Воздух в пентхаусе стал ледяным и гулким, отдаваясь эхом в висках. Я поднялась, ноги дрожали, словно после долгой болезни. Подошла к панорамному окну, оперлась лбом о прохладное, неумолимо твёрдое стекло. Где-то там, в ночном городе, дымились остатки ресторана — символа его успеха, его власти. И кто-то внутри этой самой власти решил, что пришло время для чистки. Моё появление стало искрой, брошенной в бочку с порохом. И первой гореть начала не я, а то, что ему дорого. Внезапно осознание ударило с новой силой. Его ярость… она была направлена не только на неизвестного врага. Она была направлена и на меня. Потому что я — уязвимость. Я — слабое звено, которое уже начинают тестировать на прочность. И его реакция была реакцией хищника, защищающего свою территорию и свою собственность. Он не спасал меня. Он метил своё. Предупреждая других хищников. И в этот момент холодная, ясная мысль прорезала туман паники и унижения: чтобы выжить, мне нужно перестать быть слабым звеном. Я отошла от окна. Взгляд упал на шахматную доску, где хрустальные фигуры лежали в хаосе, сметённые его броском. Беспорядок. Хаос, который он создал, но в котором теперь предстояло разобраться мне. Мой внутренний адвокат, тот самый холодный, расчётливый голос, что вёл меня через все суды, наконец проснулся от шока. Оцени обстановку, Хирано. Ты в ловушке, но ловушка — это тоже позиция. У тебя есть крыша над головой, охрана, время. И у тебя есть доступ. Я медленно прошлась по открытому пространству. Ничего личного в гостиной, только дорогая, бездушная эстетика. Бар — коллекционные бутылки, отливающие тёмным янтарём, чистые стёкла, похожие на лёд. Кухня — стерильна, как в выставочном образце, ни намёка на жизнь. Я вернулась в гостиную, и мой взгляд упал на единственный предмет, который выглядел «живым» — массивный, футуристичный медиа-центр с тёмным, слепым стеклом. Под ним, на низкой полке, лежала стопка дисков в чёрных, неподписанных боксах. И… тонкий серебристый ноутбук, похожий на лезвие бритвы. Сердце заколотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки. Он ушёл в такой ярости, что мог что-то оставить разблокированным. Или… оставить намеренно? Проверка на любопытство? Ловушка в ловушке? Я опустилась на колени на мягкий ковёр перед полкой. Ноутбук был закрыт. Я протянула руку, коснулась крышки. Металл был холодным, как его взгляд. Он всё видит. Здесь наверняка есть камеры. Эта мысль заставила меня замереть. Но что он увидит? Испуганную женщину, мечущуюся по его дому? Или… человека, который начинает собирать информацию? Я не открыла ноутбук. Вместо этого взяла первый попавшийся чёрный бокс. Без единой надписи, только матовая поверхность, поглощающая свет. Я вставила диск в проигрыватель. Экран на стене ожил, залив комнату призрачным синеватым свечением. Это была запись. Качество кристальное, но звука не было, что делало картинку ещё более сюрреалистичной. Чёрно-белое изображение гаража или склада. Несколько человек. Я узнала Риндо — он был моложе, волосы короче, но взгляд тот же, ледяной, оценивающий. Рядом — Ран, с той же дикой, небрежной ухмылкой, будто наблюдал за цирковым представлением. Они о чём-то говорили с третьим мужчиной, тот жестикулировал, его поза кричала о панике. Потом Риндо что-то произнёс. Ран рассмеялся, закинув голову. И затем… Риндо двинулся. Мужчина рухнул на бетонный пол. Риндо наклонился, что-то сказал прямо в лицо лежащему, затем выпрямился и, не удостоив тело взглядом, ушёл из кадра. Ран последовал за ним, на ходу лениво пнув ногой неподвижную фигуру. Я выключила запись. Руки стали ледяными, пальцы онемели. Только сейчас, в полной, давящей тишине пентхауса, я осознала, кем был мой так называемый покровитель. Он был не просто человеком из преступного мира. Он был вершителем судеб в своём королевстве. Он мог даровать жизнь милостью или отнять её без тени сомнения. И то, что он оставил меня в живых, было не актом милосердия, а расчётом. Я вытащила диск, будто он был раскалённым, и поставила его обратно. Села на пол, прислонившись спиной к холодному стеклу медиа-центра. Он показывал мне свою сущность. Сначала через игру. Потом через грубую силу. Теперь — через холодную, беспристрастную хронику насилия. Он выстраивал передо мной картину мира, в который я попала. Мира, где правила устанавливает он. Где неповиновение карается молча и быстро. Где лояльность скрепляется не словами, а кровью и общей виной. И всё же… в этой жестокости была ужасающая, почти гипнотизирующая честность. Он не обещал защиты. Он демонстрировал мощь. Он требовал подчинения. В его мире не было места иллюзиям о добре и зле. Была только голая, пугающая, но чёткая реальность. Лёгкая дрожь пробежала по телу. Но теперь это была не дрожь страха. Это была дрожь осознания. Я поняла правила. Пусть они были ужасны, но они были понятны. А с понятными правилами можно работать. Я поднялась и прошла в ванную комнату, больше похожую на спа-салон. В огромном, идеально чистом зеркале на меня смотрело бледное, чужое лицо с алыми полосами на шее. Я медленно провела кончиками пальцев по синякам. Больно. Унизительно. И… отрезвляюще. Ты будешь той, кем я скажу. Хорошо. Но даже у самых ценных экземпляров бывают скрытые механизмы. Даже у самых покорных игрушек есть кнопки, о которых хозяин не подозревает. Я набрала в ладони ледяной воды и умылась, смывая следы слёз и пыль унижения. Потом снова посмотрела в свои глаза в зеркале. В них больше не было паники. Был холодный, пустой блеск отполированного металла. Как я могла превратиться в это? В кого-то без блеска жизни в глазах, без тепла, без… надежды? Он хотел сломленную игрушку? Он получит её. Идеально отполированную, беспрекословную, эффективную. Такую, которая будет чистить его грязные деньги и строить его легальные фасады с ледяной, безупречной бездушностью. А что будет происходить внутри этой игрушки… это останется моей тайной. Моим маленьким, тихим неповиновением. Моим ходом в игре, правила которой, как он сам сказал, устанавливает он. Но даже в его правилах можно найти лазейки. Нужно только быть умнее. Холоднее. Расчётливее. Я вернулась в гостиную, села на диван напротив пустой шахматной доски и стала ждать. С прямой спиной и пустым, ничего не выражающим взглядом. Как хорошая, послушная вещь, поставленная на полку. Но внутри, в самой глубине, где ещё тлели жалкие остатки той, кем я была, зарождалось нечто новое. Не надежда. Не месть. Стратегия. Тихая, медленная, терпеливая стратегия выживания в мире, где единственный способ не быть сломанным — это научиться ломать других первой. Или, по крайней мере, создать такую безупречную иллюзию. Дверь открылась ровно через три часа. Он вошёл один. От него пахло дымом, холодным ночным воздухом и едва сдерживаемой, остывающей яростью. Его взгляд сразу же нашёл меня в полумраке. Я не встала. Просто подняла на него глаза. Без вызова, без мольбы, без эмоций. Он остановился, изучая меня. Его взгляд скользнул по тёмным отпечаткам пальцев на моей шее, по моей неподвижной, почти статуарной позе. — Ну? — его голос был хриплым от усталости и дыма. — Ресторан? — спросила я ровным, безразличным тоном, каким могла бы спросить о прогнозе погоды. — Руины. — Он сбросил запачканный сажей пиджак на спинку кресла. — Никаких следов. Чистая, профессиональная работа. Предупреждение. — Кому? — спросила я, не отводя взгляда. — Вам? Или мне? Он медленно повернулся ко мне всем корпусом. В его глазах, на мгновение, мелькнуло что-то вроде уважения, быстро погасшее под слоем усталости. Потому что я задала единственно правильный вопрос. — Мне. Потому что ты — моя ответственность. И моя слабость, если я не смогу эту ответственность нести. Я кивнула, как будто получала сухой служебный отчёт. — Что дальше? Он подошёл, встал надо мной, заслонив свет торшера. — Дальше мы выясняем, кто осмелился. И делаем так, чтобы больше никто и никогда не решился на подобное. — Он наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от моего, я чувствовала тепло его кожи и холод его дыхания. — А ты, Май Хирано, будешь помогать мне. Ты будешь копаться во всех внутренних отчётах, во всех финансовых потоках каждого, кто имеет отношение к нашим легальным активам. Ты найдёшь того, у кого внезапно появились лишние деньги, необоснованные траты или, наоборот, подозрительно большие убытки. Я держала его взгляд, не моргая. — А что я получу за это? Он ухмыльнулся — устало, безрадостно, лишь растянув губы. — Ты получишь право дышать. Оставаться в живых. И моё… покровительство. Пока ты полезна. — Достаточно, — тихо, но чётко сказала я. Он выпрямился, разочарованно скривив губы, будто ждал большей борьбы, крика, слёз. Но ничего этого не было. Была только ледяная, рациональная капитуляция, которая походила на новую форму нападения. — Завтра с утра начнёшь. Сейчас иди спать. Вторая дверь справа. — Я не останусь здесь, — выдохнула я, заставляя голос звучать твёрже, чем чувствовала себя. — Я хочу поехать в свою квартиру. — Ты снова пытаешься поднять бунт? — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Это бесполезно. Ты не выйдешь отсюда. Можешь спать на диване. Выбор за тобой. Но я знаю, что ты умная девочка. Он развернулся и ушёл в глубину пентхауса, снова оставив меня одну в огромной, гулкой комнате. На этот раз я подчинилась без слов. Встала и пошла в указанную комнату. Спальня была такой же безличной и безупречной, как и всё остальное: гигантская кровать с серыми шёлковыми простынями, ничего на тумбочках, никаких картин на стенах. Я легла, не раздеваясь, уставившись в тёмный потолок. Усталость накрыла меня тяжёлой волной, и я провалилась в беспробудный, безсновидный сон. Я проснулась от того, что в комнату пробивался яркий утренний свет. Электронные часы на прикроватной тумбе показывали десять. Я села на шёлковых простынях, смятых моим беспокойным сном, и потянулась. Судя по звукам доносящимся с кухни — шипению кофемашины, лёгкому звону посуды — Риндо уже был на ногах. Кофе… Да, это было именно то, в чём я сейчас отчаянно нуждалась. Я встала с кровати. Я даже не переоделась перед сном. Для меня, помешанной на порядке и дисциплине, это было немыслимо. Я ненавидела ложиться спать, не сняв дневной одежды, не совершив вечерний ритуал. Но с появлением этого человека все мои принципы, мои привычки, сама моя личность — всё полетело под откос, разбиваясь о каменную стену его воли. Я вышла на кухню. Риндо уже сидел за столом из чёрного мрамора с чашкой дымящегося кофе. Напротив него стояла вторая, полная, от которой струился соблазнительный аромат. Я села и сделала глоток. Напиток был крепким, горьким и идеальным. Хайтани, сидевший напротив, не сводил с меня пристального, оценивающего взгляда. Поставив свою чашку, он опустил телефон на стол. — Как спалось? — он насмешливо приподнял тонкую бровь. — Было бы лучше в собственной постели, но спасибо за заботу, — парировала я, делая ещё один глоток. — Сегодня вечером Бонтен устраивает приём в честь присоединения нового района, — он отпил кофе, его движения были размеренными и точными. — Для тебя это будет первый выход в свет в качестве члена организации. — Разве не разумнее держать меня в тени? — возразила я, чувствуя, как в животе всё сжимается. — Вы же сами говорили, что я — мишень. — О твоём присоединении уже известно всем, кто представляет для нас интерес. Выведя тебя в свет, мы публично обозначим своё покровительство. Это дополнительная защита. И демонстрация силы. Я обречённо выдохнула, понимая бесполезность спора. Я никогда не любила эти пафосные, лживые светские рауты. Но выбора у меня не было. Ни в чём. — Мой помощник привезёт сюда платье и всё необходимое. Также приедет визажист, — он встал, беглым жестом поправив идеальный узел галстука. — У меня есть своё платье, — попыталась я возразить, но он одним взглядом заставил меня замолчать. — На мероприятии строгий дресс-код. И… Майки лично распорядился привести тебя в надлежащий вид. Так что выбора, как ты понимаешь, нет. С этими словами он вышел, оставив меня наедине с чашкой кофе и нарастающим чувством тошноты.

***

К тому моменту, как Риндо вернулся, чтобы забрать меня, я уже была готова. На мне было роскошное вечернее платье кроваво-красного цвета, плотный корсетный лиф переходил в струящуюся юбку. Вся ткань была густо усыпана мельчайшими блёстками, которые при каждом движении вспыхивали тысячами искр, превращая меня в живой, дышащий диско-шар. Глубокий разрез от бедра до самого пола обнажал ногу и туфли на умопомрачительной шпильке. Я бы никогда, никогда не выбрала подобный наряд сама. Но, как и во всём теперь, моё мнение не имело никакого значения. Алые, будто написанные кровью, губы приковывали внимание, а волосы, уложенные в глянцевую голливудскую волну, струились по обнажённым плечам. Хайтани оценивающе прошелся по мне взглядом, от макушки до кончиков туфель, и на его губах появилась та самая, знакомая ухмылка. — Вид достойный королевы Роппонги. Что? Я чуть не поперхнулась. Королевы… Роппонги? Это что, новое прозвище? Ещё один способ публично заявить о том, кому я принадлежу? Я не смогла сдержать гримасу отвращения и непонимания. Риндо закрыл расстояние между нами в два шага и приподнял мой подбородок большим пальцем. — Эти губы теперь принадлежат мне, — прошептал он, и его палец провёл по моей нижней губе, стирая краску. — Не позволяй никому к ним прикасаться. Ни слова поцелуев, ни намёков. Понятно? Он развернулся, не дожидаясь ответа. — Пойдём. Мы опаздываем. В этот раз за рулём чёрного лимузина сидел водитель. Я молча смотрела в окно на мелькающие огни ночного города, пытаясь подготовиться к предстоящему спектаклю. Всё моё тело было напряжённой струной. — Ты будешь моей сопровождающей, — его голос нарушил тишину. — Ни с кем первая не заговариваешь. Отвечаешь, если спрашивают — коротко, вежливо, без лишних деталей. Твоя задача — выглядеть дорого и молчать. Мы остановились у сияющего всеми огнями отеля «Оазис» — легендарного места, принадлежавшего Хаджиме Коконой, финансовому гению Бонтена. Именно через его схемы проходила львиная доля доходов организации. Широкие вращающиеся двери впустили нас в ослепительный водоворот роскоши. В банкетном зале всё кричало о деньгах и власти: многоярусная хрустальная люстра размером с автомобиль, фонтан, из которого струилось шампанское, бесконечные столы с изысканными закусками. Официанты в белых перчатках скользили между гостями — все свои, проверенные, с каменными лицами. Риндо подставил мне согнутую в локте руку. Я с неохотой, но без колебаний взялась за неё, чувствуя под пальцами дорогую шерсть его пиджака. Мы направились к группе мужчин в центре зала — к верхушке. Я узнала Рана и холодный профиль Манджиро Сано. Остальные были незнакомы, но их статус был очевиден по безупречным костюмам от кутюр, часам, стоимость которых равнялась моей годовой зарплате, и тому властному, непринуждённому спокойствию, с которым они держались. — Май Хирано, — произнёс мужчина с пронзительным взглядом. Какучо Хитто. Из досье: безопасность, подпольные казино. — Рад приветствовать нашего нового первоклассного юриста. Ваша репутация предшествует вам. — Действительно она, — ухмыльнулся следующий, мужчина с розовыми волосами, уложенными в небрежную причёску. Его улыбка была широкой и совершенно пустой. — Я Санзу Харучие. Приятно познакомиться, куколка. Он нагло взял мою руку и поднёс к губам. Его прикосновение было влажным, навязчивым, и внутри меня всё съёжилось от острого, физического отвращения. Но лицо моё оставалось непроницаемой маской. И тут, прежде чем я успела что-либо сделать, рука Риндо молнией пронеслась между нами. Он не просто отстранил Санзу — он схватил его за запястье с такой силой, что у того на мгновение исказилось лицо. — Не прикасайся к ней, — прозвучало тихо, но так, что даже гул голосов вокруг, казалось, на миг стих. Он отбросил руку Санзу, будто ту отслужившую вещь. — Воу, полегче, Рин, — розововолосый засмеялся, но в его глазах мелькнуло раздражение. — Я всего лишь проявил дружелюбие к нашей новой пташке. Не ревнуешь ли? Риндо не удостоил его ответом. Он просто положил свою руку мне на талию, и его ладонь, твёрдая и горячая даже через ткань платья, легла точно на место. Ужасающе, но это прикосновение не вызвало во мне желания отстраниться. Напротив, оно… заякорило. И эта мысль была страшнее любого оскорбления. — Начнём приём, — ледяным тоном прервал эту немую дуэль Сано. Он взял бокал шампанского у официанта и поднялся на небольшую возвышенность. Харучие, будто забыв о минутной стычке, звонко постучал ножом по бокалу, призывая к тишине. — Друзья, партнёры! — начал Сано, его голос, низкий и властный, нёсся по залу. — Мы собрались здесь в знаменательный день. Наша организация растёт, наши границы расширяются. Сегодня мы празднуем присоединение нового района, нового плацдарма для нашего влияния. Я благодарю всех, кто внёс вклад. И я рад представить вам нашего нового юриста — Май Хирано. Её ум будет служить укреплению нашего легального фундамента. Он поднял бокал. — За Бонтен! Зал ответил гулким эхом: — За Бонтен! И в этот самый миг, когда бокалы должны были встретиться в звоне, грохнул выстрел. Звонкий, чёткий, как удар хлыста. За ним — женский визг, звон бьющегося стекла, топот. Внутри у меня всё оборвалось. Я инстинктивно взглянула на Риндо. Его лицо не изменилось, только глаза сузились до щелочек. Он отодвинул лацкан пиджака и вытащил оттуда матово-чёрный пистолет. Остальные члены верхушки сделали то же самое, их движения были отточенными, привычными. Лицо Санзу озарила широкая, безумная, почти восторженная улыбка. — Стоило предвидеть, — сказал Риндо, его голос был спокоен, но в нём звенела сталь. Он шагнул ко мне, заслоняя своим телом. Зал погрузился в хаос, но островок, где стояли мы, был оазисом ледяного, смертоносного спокойствия. Игра началась по-настоящему. И первой фигурой на доске, которую нужно было защитить любой ценой — или принести в жертву — оказалась я.