Профессор Темных Искусств

      Грейс проснулась от собственного крика.              Горло саднило, будто она глотала осколки. Простыня намокла от пота и прилипла к спине второй кожей. В комнате стояла духота — воздух казался плотным, как вата, пропитанная запахом пыли и застоявшегося страха.              Арка. Снова эта чертова арка.              Она зажмурилась, пытаясь стереть из памяти картинку — как Сириус отлетает назад, удивленное выражение на лице, как его поглощает завеса. Как эхо его смеха растворяется в пустоте. Но чем сильнее она пыталась забыть, тем ярче становились детали. Блеск его глаз в последний момент. Низкий гул, исходивший от завесы.              Грейс дотянулась до очков, лежащих на тумбочке, затем села на кровати, обхватила колени руками. На столе у окна валялась стопка писем — конверты от Рона, Гермионы, близнецов, даже от Невилла. Все нераспечатанные. Белые прямоугольники укоряюще смотрели на нее, но она не могла заставить себя прикоснуться к ним.              Что, если они спросят, как дела? Что, если предложат помощь? Что, если…              Она отвернулась от стола и уставилась в потолок. Там, прямо над кроватью, змеилась трещина — тонкая, как волос, но с каждым днем становившаяся все заметнее. Интересно, развалится ли потолок раньше, чем она свихнется окончательно?              Часы на тумбочке показывали половину седьмого утра. До завтрака оставалось полтора часа — полтора часа одиночества в этой коробке, которую дядя Вернон называл ее комнатой.              Тик-так. Тик-так.              На подоконнике шевельнулось что-то белое. Это Хедвиг сидела, нахохлившись, и рассматривала задернутые занавески. Даже сова выглядела подавленно — перья взъерошены, клюв тускло поблескивает в полумраке. Когда Грейс попыталась привлечь ее внимание, Хедвиг демонстративно отвернулась.              — И ты тоже? — прошептала Грейс.              Голос прозвучал хрипло, чужеродно. Она не разговаривала вслух уже дня два. Может, три. Дни сливались в одну серую массу, различить их можно было только по смене блюд на кухне Дурслей. Если поначалу она еще пыталась разнообразить свою жизнь, выбиралась в город, то сейчас совершенно скатилась в уныние.              Грейс потянулась к стакану воды на тумбочке. Жидкость была теплая, с привкусом хлорки — водопроводная, обычная, маггловская. Никакой магии. Никаких чудес. Только реальность, тяжелая как свинец.              Грейс закрыла глаза, но сон не приходил. Вместо этого перед внутренним взором всплывали лица — Седрик, бледный и неподвижный на кладбищенской земле. Сириус, исчезающий за завесой. Все те, кто умер из-за нее. Из-за того, что она — Девочка-Которая-Выжила.              Девочка-Которая-Убивает-Всех-Вокруг.              Она резко села, стряхивая липкие мысли. Хватит. Хватит жалеть себя. Хватит прятаться в этой комнате, как крыса в норе.              Но даже произнося это мысленно, она знала, что никуда не денется. Куда идти? К Дурслям, которые шарахаются от нее, точно от прокаженной? К друзьям, которые не смогут понять, что значит нести на себе этот груз?              Хедвиг издала тихий утешающий звук и расправила крылья, будто собираясь обнять. Грейс почувствовала, как боль острой иглой пронзила грудь — первые слезы за последние недели жгли горло. Но она привычно загнала их вглубь.              Кухня встретила Грейс запахом поджаренного бекона и напряжением, которое можно было резать ножом.              Дядя Вернон сидел за столом, спрятавшись за развернутой газетой — «Дейли Мейл» шуршала при каждом его движении. Крупные пальцы сжимали края листов так сильно, что бумага мялась. Время от времени он громко перелистывал страницы, демонстрируя, что полностью поглощен чтением.              Тетя Петунья стояла у раковины спиной к столу и терла уже чистую тарелку.              Дадли сидел напротив пустого места Грейс, уткнувшись в тост с джемом. Жевал он медленно, задумчиво, не поднимая головы. За последние месяцы он заметно похудел — ходил на бокс.              Грейс опустилась на свой стул. Перед ней уже стояла миска овсянки — серая, остывшая, с пленкой на поверхности. Она взяла ложку, зачерпнула каши и проследила, как комок медленно сползает обратно в миску.              Аппетитно.              — Спасибо, — пробормотала она.              Дядя Вернон резко перевернул страницу. Петунья выронила тарелку — та звякнула о дно раковины, но не разбилась. Тетя замерла, не поворачиваясь. Дадли поднял голову и быстро посмотрел на кузину, потом снова вернулся к тосту. Но Грейс успела заметить выражение его лица — не злобу или отвращение, как раньше. Что-то другое. Осторожность? Страх?              Они боятся меня.              Дурсли всегда ее не любили, презирали, считали уродом. Но теперь… теперь они боялись. После событий в Министерстве, после всего произошедшего что-то изменилось. В ней самой.              Что со мной не так?              Грейс встала. Миска была еще наполовину полной, но есть больше она не могла — ком в горле мешал глотать. Она дошла до двери и обернулась.              Дадли все еще наблюдал за ней. В его поведении не было ненависти, к которой она привыкла за годы. Только осторожность и что-то еще… сочувствие?              — Грейс, — позвал он тихо.              Дядя Вернон и тетя Петунья застыли.              — Все будет… — Дадли запнулся, подбирая слова. — Все будет нормально. Наверное.              Это было самое доброе, что он когда-либо ей говорил. И самое честное — это неуверенное «наверное» стоило больше любых утешений.              — Спасибо, Дадли, — ответила она и вышла из кухни.              За спиной остались трое людей, которые не знали, что с ней делать. Как и она сама.              Может, они и правы, что боятся.       

***

             Вечер тянулся как смола.              Грейс лежала на кровати, разглядывая трещину в потолке и считая удары капель по стеклу. За окном шел типичный английский дождь — не ливень, а такая мелкая морось, что намокаешь, даже не заметив. Какое-то время занимало у капель, собирающихся на отливе окна, набухнуть и упасть вниз. Занавески были задернуты, но сквозь щель пробивался тусклый свет уличного фонаря. Внизу работал телевизор — дядя Вернон смотрел новости. Обычный вечер в обычном доме на Тисовой улице.              Если не считать ненормальную племянницу на втором этаже.              Грейс закрыла глаза и попыталась представить себя где-нибудь еще. В Хогвартсе, в Норе, даже в палатке в лесу — где угодно, только не здесь. Но воображение упорно возвращало ее в эту комнату, к этой кровати, к этому потолку с трещиной.              Внезапно воздух в комнате изменился.              Стал плотнее, наэлектризованнее. Волосы на затылке встали дыбом. Хедвиг резко проснулась и тревожно ухнула.              А потом дверь просто… растворилась.              Не повернулся замок, не скрипнули петли. Дверь стала проницаемой, будто сделанная из воздуха, и сквозь нее прошел Дамблдор.              Грейс подскочила на кровати так резко, что у нее закружилась голова. Директор выглядел именно так, как она его помнила — длинная серебряная борода, полумесяцы очков, мантия цвета полуночи. Но что-то было не так. Он выглядел… усталым. Старым. Точно последние события состарили его на годы.              — Добрый вечер, мисс Поттер, — сказал он тихо, но его голос прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты.              Внизу телевизор внезапно замолчал. Потом раздался топот тяжелых ног дяди Вернона по лестнице.              — Профессор Дамблдор, — выдохнула Грейс. — Как вы…              — Проник в дом? — брови директора приподнялись с намеком на прежнее веселье. — Магия, моя дорогая. Очень полезная штука, когда нужно обойти маггловские замки.              В коридоре раздались тяжелые шаги и сопение.              — ЧТО ТАМ ПРОИСХОДИТ? — заорал дядя Вернон, останавливаясь за дверью. — КТО ТАМ?              Дамблдор повернулся к проему и негромко сказал:              — Мистер Дурсль, не могли бы вы спуститься вниз? Мне нужно поговорить с вашей племянницей.              Грейс почти физически почувствовала, как дядя Вернон замер за дверью. Потом раздался звук — что-то среднее между всхлипом и рычанием.              — Я… я сейчас вызову полицию! — голос дяди Вернона дрожал. — Вы не имеете права…              — О, но я имею, — спокойно ответил Дамблдор. — И полиция здесь не поможет, боюсь. Спускайтесь, мистер Дурсль. Пожалуйста.              В последнем слове было что-то, что заставило дядю Вернона замолчать. Через несколько секунд раздались медленные, тяжелые шаги вниз по лестнице.              Дамблдор повернулся обратно к Грейс. Теперь, когда он рассматривал ее в полумраке комнаты, она видела усталость в его движениях. Глубокую, костную усталость человека, который несет слишком большой груз.              — Как дела, Грейс? — спросил он, и в его голосе не было обычной торжественности. Только искренняя забота.              Как дела? Она могла бы рассказать ему о кошмарах, о том, как не в силах заставить себя прочитать письма от друзей. Вместо этого она пожала плечами.              — Нормально.              Дамблдор окинул взглядом комнату — задернутые занавески, стопку нераспечатанных писем, исхудавшую фигуру Грейс в мятой пижаме. Его внимание задержалось на письмах, потом вернулось к ней.              — Нормально, — повторил он задумчиво. — Понятно.              Он не стал расспрашивать дальше, не стал читать лекции о важности поддержания связи с друзьями. Просто кивнул, точно понимал.              Конечно, понимает. Он тоже видел, как люди умирают.              — Я пришел, чтобы забрать тебя отсюда, — сказал Дамблдор. — Думаю, ты провела здесь достаточно времени.              Грейс моргнула.              — Но… защитные чары…              — Остаются в силе. Твоя кровь все еще течет в жилах тети Петуньи, что обеспечивает защиту. Но тебе не обязательно постоянно находиться под этой крышей.              Он сделал паузу, изучая ее лицо.              — К тому же, я думаю, мистер и миссис Дурсль будут рады небольшой передышке.              Небольшой передышке от меня.              — Куда? — спросила она.              — В Нору. Молли уже готовит твою комнату. — Дамблдор улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. — Кстати, в Хогвартсе нас ждут некоторые изменения в этом году. У тебя будет новый преподаватель Защиты от Темных искусств.              Грейс почувствовала, как что-то внутри нее немного оттаяло при мысли о Норе, о тепле уизлевской кухни, о друзьях. Но одновременно накатила волна тревоги.              — Кто?              — Томас Гонт. Он оказался весьма достойным кандидатом. — Голос Дамблдора звучал ровно, но Грейс уловила в нем нотку напряжения. — Я надеюсь, его знания помогут ученикам лучше подготовиться к… к тому, что нас ждет.              К войне.              — Он знает о… о Волдеморте?              — Да. Мистер Гонт полностью в курсе ситуации.              Дамблдор подошел к окну и раздвинул занавески. Комната наполнилась золотистым светом фонаря, смешанным с отблесками дождевых капель на стекле.              — Собирай вещи, Грейс. Мы отправляемся через десять минут.              Она поднялась с кровати на дрожащих ногах. Свобода. Наконец-то свобода от этой комнаты, от этого дома, от напряженных взоров Дурслей.              — А дядя Вернон…              — Я поговорю с ним, — Дамблдор повернулся к ней. — Думаю, он будет вполне разумен.              Грейс начала бросать вещи в чемодан. Книги, одежда, фотографии — все то немногое, что принадлежало ей в этом доме. Хедвиг возбужденно перепархивала в клетке, чувствуя приближение перемен.              Я выбираюсь отсюда. Наконец-то выбираюсь.              Но даже в этом облегчении была примесь страха. А что, если в Норе тоже начнут наблюдать за ней с опаской? Что, если и там она будет чувствовать себя чужой?              Дамблдор, словно читая ее мысли, мягко сказал:              — Уизли по-прежнему считают тебя частью семьи, Грейс. Ты нужна им. И они нужны тебе.              Она кивнула, не доверяя собственному голосу. Через десять минут они покинули Тисовую улицу, но ощущение тяжести на сердце осталось. Некоторые тюрьмы находятся не в домах.              Они находятся внутри нас самих.       

***

             Парная аппарация ощущалась как падение в холодную воду с последующим выжиманием через игольное ушко. Грейс материализовалась рядом с Дамблдором на лужайке перед Норой, пошатнулась и едва не упала. Директор придержал ее за локоть — его рука была на удивление крепкой для человека его возраста.              — Осторожно, — предупредил он.              Грейс кивнула, пытаясь справиться с тошнотой, и поправила очки, почти свалившиеся с носа. Но даже сквозь неприятные ощущения она чувствовала что-то — воздух здесь был другим. Не спертым, не пропитанным страхом и недоверием. Просто… свежим. Ночная прохлада касалась лица, принося запахи травы и далекого дыма из трубы.              Нора возвышалась перед ними, кривая и невозможная с точки зрения маггловской физики, но удивительно уютная. В окнах горел свет — теплый, золотистый, домашний. Из кухни доносились приглушенные голоса и звон посуды.              Дом. Впервые за месяцы это слово не казалось насмешкой.              — Лучше? — спросил Дамблдор, отпуская ее руку.              — Да, — Грейс вдохнула полной грудью. — Намного лучше.              Они медленно пошли к дому. Дорожка была неровной, выложенной камнями разных размеров — некоторые покачивались под ногами. В саду что-то шуршало — вероятно, садовые гномы, готовившиеся к ночным вылазкам.              — Профессор, — Грейс нерешительно начала, — этот новый учитель… Томас Гонт. Что он за человек?              Дамблдор замедлил шаг. В лунном свете его лицо выражало задумчивость.              — Гонты — очень древняя семья, — ответил он. — Впрочем, большинство представителей этого рода… скажем так, прославились не самыми благородными деяниями.              — И вы не думаете, что… — опасливо начала Грейс.              — Томас произвел на меня весьма благоприятное впечатление, — Дамблдор остановился и повернулся к ней. — Мы встречались лично на прошлой неделе. Образованный, вежливый человек с обширными познаниями в темной магии. Что важно — у него есть железное алиби на время основных событий войны. Он преподавал в Дурмстранге, когда Волдеморт вернулся, и провел там весь прошлый год.              Грейс почувствовала облегчение.              — Значит, он не связан с…              — С Волдемортом? Нет, определенно нет, — Дамблдор снова зашагал к дому. — Но это не единственная причина, по которой я принял его на работу. Мистер Гонт может быть весьма полезен. Его знания о защите от темных искусств впечатляющи, а семейные связи… могут пролить свет на некоторые важные вопросы. Уверен, мистер Гонт нам пригодится.              Он посмотрел на нее внимательно, изучающе.              — Особенно тебе, Грейс. У тебя есть нечто, что многие хотели бы получить.              — Что именно у меня есть?              — Сила, — просто ответил он. — Сила, которая растет с каждым днем. Сила, которая пугает даже тебя саму.              Грейс вздрогнула.              — Профессор…              — В этом году, — продолжил Дамблдор, — ты узнаешь больше о природе магии. О том, как она связана с эмоциями, с травмами, с потерями. Мистер Гонт поможет тебе понять некоторые аспекты темной магии. Знание — это сила, Грейс. Но помни — знание и мудрость не одно и то же.              Они дошли до двери. Изнутри доносились родные звуки: звонкий смех Джинни, басовитое гоготание близнецов, спокойный голос миссис Уизли. Звуки нормальной, живой семьи.              — Профессор, — Грейс положила руку на ручку двери, но не открыла ее. — А что же вы имели в виду, говоря о семейных связях мистера Гонта?              Дамблдор мягко улыбнулся, но в его глазах мелькнула осторожность.              — Древние рода хранят множество секретов, — сказал он уклончиво. — Тайны, которые могут оказаться полезными в нашей борьбе. Но об этом мы поговорим позже, когда наступит подходящее время.              Дверь распахнулась, заставив Грейс пошатнуться от неожиданности, и на пороге появилась миссис Уизли — круглолицая, запыхавшаяся, в переднике, заляпанном мукой.              — Грейс! — она бросилась обниматься, и Грейс почувствовала запах корицы и ванили, тепло маминых объятий, которых у нее никогда не было. — Дорогая моя, как же ты похудела! Немедленно на кухню, я разогрею ужин.              Но даже в этом тепле, в этой заботе, Грейс не могла избавиться от любопытства. Что за семейные тайны скрывают Гонты? И почему Дамблдор так уклончиво отвечает на ее вопросы? Где-то в глубине сознания шевельнулся странный интерес — впервые за месяц что-то, кроме горя и вины, привлекло ее внимание.              Миссис Уизли потащила ее в дом, но Грейс успела обернуться. Дамблдор стоял на пороге, силуэт на фоне звездного неба, и его задумчивый взор был направлен не в темноту, а на нее.              Кухня семьи Уизли пахла корицей, растопленным маслом и чем-то неуловимо домашним — смесью магии и любви, которую невозможно было воспроизвести никакими заклинаниями. Миссис Уизли не отпускала Грейс ни на секунду, ведя ее к столу и одновременно причитая:              — Посмотри только на себя, дорогая! Сплошные косточки да кожа. — Она засуетилась вокруг плиты, где в больших кастрюлях что-то булькало и парило. — Немедленно садись, я разогрею тебе супа. И пирога с мясом. И картошки. О, и еще осталась запеканка…              — Мама, — мягко прервал ее Рон, поднимаясь из-за стола. — Дай Грейс хотя бы присесть.              Он выглядел выше, чем весной, и загорелее — видимо, много времени проводил на улице, играя в квиддич с близнецами. Но когда он повернулся к Грейс, на его лице читалась та же осторожная забота, что и у матери.              — Привет, Рон, — сказала Грейс, пытаясь улыбнуться.              Улыбка вышла натянутой, и она знала это. За долгие недели изоляции она разучилась притворяться, что все в порядке. Но здесь, в этой теплой кухне, хотелось хотя бы попытаться.              — Грейс! — Гермиона вскочила из кресла у камина, где читала толстую книгу. Волосы у нее были аккуратно заплетены в косу. — Как дела? Ты получала наши письма?              Короткая пауза. Грейс почувствовала, как щеки горят от стыда.              — Получала, — призналась она. — Просто… не смогла заставить себя ответить.              Гермиона моргнула, потом медленно кивнула.              — Все нормально. Мы понимаем.              Но в ее голосе была едва заметная нотка обиды — очень тихая, очень осторожная, но Грейс ее уловила. Конечно, обижена. Они беспокоились, а она их игнорировала.              — Где все остальные? — спросила Грейс, оглядывая кухню.              — Близнецы опять делают опыты для магазина, — ответил Рон, снова садясь за стол. — Дела идут отлично, они зачастую допоздна там торчат. Джинни ушла болтать с Луной через камин. Папа на работе — в Министерстве сейчас бардак, после… — он запнулся. — В общем, много дел.              После битвы в Отделе Тайн. После того как она привела туда Пожирателей смерти.              Миссис Уизли поставила перед Грейс дымящуюся тарелку супа. Запах был божественный — овощи, травы, что-то мясное. Желудок предательски заурчал.              — Ешь, дорогая, — мягко сказала миссис Уизли, присаживаясь рядом.              Грейс взяла ложку и попробовала суп. Он был идеальным — не слишком горячий, не слишком соленый, именно такой, какой нужен человеку, забывшему, что значит хорошая еда.              — Вкусно, — сказала она, и впервые за вечер улыбка получилась искренней.              — Конечно, вкусно, — фыркнул Рон. — Мама готовит лучше всех.              Миссис Уизли покраснела от удовольствия, но ее взгляд оставался озабоченным, когда она повернулась к Грейс.              — Дорогая, — начала она осторожно, — мы все очень переживали. После того, что случилось… мы знаем, как тяжело тебе сейчас.              Грейс сжала ложку крепче. Вот оно — разговор, которого она боялась. Сочувствующие взгляды, аккуратные слова, попытки помочь там, где помочь невозможно.              — Я справлюсь, — сказала она автоматически.              — Не обязательно справляться одной, — тихо заметила Гермиона. — Мы же друзья.              Друзья. Да, они друзья. Но как объяснить им, что она чувствует себя радиоактивной? Что все, к кому она приближается, умирают или страдают?              — Знаю, — Грейс отложила ложку. — Просто… мне нужно было время.              — И это нормально, — миссис Уизли протянула руку и накрыла ее ладонь. — Совершенно нормально. Но теперь ты здесь, с нами, и это главное.              Прикосновение было теплым. Грейс почувствовала, как обожгло глаза — на них навернулись первые слезы за многие дни.              — Миссис Уизли…              — Молли, — поправила женщина. — Просто Молли. Ты же почти член семьи.              Член семьи. Слова, о которых Грейс мечтала всю жизнь. И теперь, когда их произносили, они пугали ее. Потому что семью можно потерять. Как она потеряла Сириуса. Он тоже говорил, что она — его семья.              — Расскажи нам про лето, — предложил Рон, явно чувствуя напряжение и пытаясь сменить тему. — Дурсли совсем с ума сошли?              Грейс попыталась улыбнуться.              — Они меня боятся теперь. Думают, что я опасная.              — Ну, технически, ты и правда опасная, — заметил Рон с кривой улыбкой. — Помнишь, как ты Амбридж в лесу уделала? Это было…              — Рон! — одернула его Гермиона.              — Что? Это же правда! — Рон посмотрел на Грейс. — Ты же понимаешь, что мы гордимся тобой? За то, что ты сделала? За то, что рискнула всем ради Сириуса?              При упоминании имени крестного Грейс вся сжалась. Боль была острой, свежей, как рана, которая никак не хочет зажить.              — Рон… — начала миссис Уизли предостерегающе.              — Нет, — Грейс подняла голову. — Он прав. Я рискнула. И из-за этого Сириус мертв.              Тишина упала на кухню как тяжелое одеяло. Только тикали часы на стене да потрескивали поленья в камине.              — Это не твоя вина, — тихо сказала Гермиона.              — Еще как моя, — Грейс встретилась с ней взглядом. — Если бы я не поверила видению, если бы не помчалась туда сломя голову…              — То Сириус все равно был бы в опасности, — перебил ее Рон. — Волдеморт все равно добрался бы до него. Рано или поздно.              — Ты не знаешь этого.              — А ты не знаешь обратного, — Рон наклонился вперед, изучая ее серьезно. — Грейс, ты не можешь винить себя во всем плохом, что происходит в мире.              Миссис Уизли сжала ее руку крепче.              — Сириус сделал свой выбор, дорогая. Он пошел спасать тебя, потому что любил тебя. Это не твоя вина — его любовь.              Слезы, которые Грейс сдерживала неделями, наконец прорвались. Она всхлипнула, потом еще раз, а затем совсем расплакалась — тихо, горько, освобождающе. Миссис Уизли обняла ее, не говоря ни слова. Просто держала, пока Грейс плакала, выпуская наружу всю боль, которую копила в себе летние месяцы. Рон и Гермиона молчали, но их присутствие было поддержкой — они находились рядом, они понимали, они не уходили.              «Может, — подумала Грейс, — может, я действительно не одна».              Когда слезы наконец иссякли, она почувствовала себя опустошенной, но в то же время… стало легче. Точно сбросила груз, который несла слишком долго.              — Спасибо, — прошептала она.              — Всегда пожалуйста, дорогая, — ответила миссис Уизли, гладя ее по волосам.              

***

      Волдеморт проходил мимо зеркала на стене в третий раз за вечер, и каждый раз его внимание на мгновение задерживалось на отражении. Темные волосы с проседью у висков, четкая линия скул, глаза цвета хмурого неба — красивый мужчина лет сорока рассматривал его из глубины старинного стекла. Совсем не тот, кого видели сейчас сидящие за длинным столом Пожиратели Смерти.              — Долохов, — его голос эхом отзывался от каменных сводов зала Малфоев. — Министерство. Мне нужны имена всех, кто работает в Отделе тайн.              Антонин кивнул, не поднимая головы.              — Руквуд, — Темный Лорд продолжил прогулку по залу, руки сцеплены за спиной. — Связи в Визенгамоте. Особенно те, кто голосовал против ужесточения мер безопасности.              — Да, милорд.              В зеркале мелькнула улыбка — едва заметная, но достаточно человечная, чтобы показаться совершенно чужой в этих стенах. Волдеморт остановился у окна, за которым чернела августовская ночь.              — Белла, — он не обернулся. — Боунс до сих пор жива?              — К сожалению, милорд, — в голосе Беллатрисы слышалась досада. — Авроры оказались на удивление изобретательными в вопросах защитных чар.              — Исправь это недоразумение.              — Будет исполнено.              Яксли ерзал на стуле. Пий Толстоватый изучал свои руки с таким выражением, будто видел их впервые. В воздухе висело напряжение, густое, как дым от факелов.              — Пий, — Волдеморт наконец повернулся к собранию. — Ежедневный пророк. Мне нужны статьи о героических подвигах министерства. Особенно о том, как успешно они справляются с угрозой.              — Но милорд, — Толстоватый поднял голову, — разве не лучше сеять панику?              — Паника заставляет людей требовать действий. Самодовольство делает их беспечными.              В зеркале отразилась еще одна улыбка — на этот раз с саркастичными нотками, которые не портили, а лишь добавляли шарма правильным чертам лица.              — Яксли, — Темный Лорд подошел к столу. — Отдел международного магического сотрудничества. Мне интересны все визиты зарубежных делегаций в ближайшие месяцы.              — Конечно, милорд.              Волдеморт остановился позади кресла Снейпа. Тот сидел неподвижно, но в линии его плеч читалась настороженность.              — Северус, — голос стал тише. — Ты и так знаешь о своей роли.              Снейп чуть повернул голову и едва заметно кивнул. Его черные глаза встретились с красными на долю секунды — достаточно, чтобы между ними промелькнуло понимание.              Волдеморт снова начал ходить. Шаги его были размеренными. В зеркале краем глаза он выцеплял то плечо в дорогой мантии, то профиль с благородным носом.              — В этом году, — он говорил медленно, смакуя каждое слово, — мне придется часто отлучаться. Очень часто. Поэтому каждый из вас должен проявить максимум самостоятельности.              Белла нахмурилась:              — Милорд, если позволите вопрос… Куда вы намерены отлучаться? Мы можем помочь?               Волдеморт едва сдержал усмешку, вспоминая то собеседование неделю назад. Интересно, что подумал бы старик Дамблдор, узнав, как легко его провели? Альбус сидел за своим массивным столом, изучающе поглядывая поверх очков-полумесяцев, и в его выражении не было ни тени подозрения. Только вежливый интерес и даже некоторое одобрение.              «Ваши познания в области защитной магии действительно впечатляют, мистер Гонт», — говорил он тогда, перелистывая липовые рекомендательные письма. Как же отличался его тон от того ледяного приема, который он устроил Тому Реддлу сорок лет назад. Тогда, в пятьдесят седьмом, тот же старик сидел в том же кресле и смотрел теми же глазами — но как же по-другому! Настороженно, почти враждебно, чувствуя что-то неладное.              Что изменилось? Только внешность. И заклинание, скрывающее истину. Новых знаний по сравнению с тем он не демонстрировал, никаких исходящих от него темных флюидов не убавилось — просто Дамблдор не мог догадаться, кто перед ним. И сразу же и его эрудиция показалась достаточной, и манеры — безупречными, и рекомендации — убедительными.              Предрассудки. Одни только предрассудки помешали старому дураку взять его на работу тогда. А теперь он сам распахнул двери замка и пригласил волка в овчарню.              — Туда, где меня меньше всего ожидают увидеть, Белла.              Он приблизился к зеркалу и коснулся его поверхности кончиками пальцев. Отражение повторило движение. Оно показывало лицо Томаса Гонта — спокойное, интеллигентное, располагающее к доверию.              — Магия, — прошептал он, — гораздо глубже, чем полагает большинство волшебников. Гораздо… изощреннее. А теперь идите, — голос Темного Лорда вернулся к привычным командным ноткам. — У каждого из вас есть работа.              Пожиратели поднимались со стульев, кланялись и исчезали один за другим в языках зеленого пламени. Воздух наполнился запахом серы и жженой магии.              — Белла, — остановил он ее у самого камина. — Задержись.              Она замерла, рука уже протянута к горшочку Летучего пороха. В зеленоватом свете пламени ее лицо казалось еще более бледным, чем обычно — похоже, испугалась.              — Подойди ко мне, — он заговорил чуть мягче, чем во время собрания. Белла всегда реагировала на такие перепады тональности. Слишком хорошо знала разницу между его гневом и благосклонностью.              Она повернулась медленно. Каблуки цокали по каменному полу — звук гулкий и одинокий в пустом зале.              — Милорд, — она остановилась в нескольких шагах, опустив взор.              Классическая поза покорности. Но он видел, как напряжены мышцы ее шеи, как быстро поднимается и опускается грудь под темной тканью мантии.              — Взгляни на меня.              Белла подняла глаза, и он поймал в них ту самую растерянность, на которую рассчитывал. Она чувствовала — что-то изменилось, но не могла понять, что именно. Заклинание Тайны работало безупречно — блокировало не только знание, но и интуицию.              — Я рассчитываю, что ты присмотришь за всеми, пока я буду в Хогвартсе.              — Конечно, милорд, — кивок, но в голосе прозвучала нотка неуверенности. — Но… в Хогвартсе? Как это возможно?              Он подошел к зеркалу. Томас Гонт смотрел на него из глубины — спокойный, уверенный, притягательный. Совершенное оружие для совершенного плана.              — Я понял, Белла, — он говорил, изучая свое новое лицо, — что некоторые задачи требуют… близости.              Любопытно было наблюдать, как меняется ее дыхание.              — Нельзя изучить врага на расстоянии. Нельзя найти слабости, не видя их каждый день.              — Грейс Поттер, — прошептала она.              Умная девочка. Всегда быстро схватывала суть.              — Именно. Она ускользает от каждого покушения, точно защищена самой судьбой.              Он повернулся к Белле, отмечая, как расширились ее зрачки. Страх смешивался в них с чем-то еще — восхищением его дерзостью, возможно.              — Но судьба не защитит ее от того, кто будет рядом каждый день. Кто изучит каждую ее привычку, каждый страх, каждую слабость.              Белла наблюдала за ним с тревогой, и это было… неожиданно. Обычно она воспринимала его планы с безоговорочным восторгом.              — Милорд, это… это невероятно опасно. Дамблдор…              Беспокоится за него. Как трогательно.              — Дамблдор, — он улыбнулся, и это была именно та улыбка, которую он отрабатывал перед зеркалом. Человеческая, обаятельная, полная уверенности. — Дамблдор сам пригласил меня в свой замок.              В ее выражении мелькнули испуг и непонимание. Хорошо.              — Я овладел магией глубже, чем любой из ныне живущих, — он позволил голосу стать интимным, почти шепотом. Белла всегда таяла от такого тона. — Увидь же перед собой Томаса Гонта.              Древняя магия откровения, позволяющая Хранителю тайны показать избранному скрытую истину. Он ощущал, как невидимые нити коснулись сознания Беллы, как дрогнул воздух вокруг нее. И тогда она увидела то, что наблюдал он сам в зеркале.              Белла ахнула и рухнула на колени так резко, что он услышал, как ударились о камень ее коленные чашечки. Превосходно.              — Милорд, — голос дрожал от потрясения, — вы… вы великолепны.              Он подошел ближе, наслаждаясь тем эффектом, который производит. Белла всегда была красива в своем преклонении, но сейчас в ней было что-то новое. Растерянность, смешанная с восхищением.              — Нет, — быстро добавила она, когда он коснулся пальцами ее подбородка, поддевая его. Кожа горячая, пульс частый. — Вы всегда великолепны, милорд. Но сегодня… сегодня особенно.              Слова путались у нее на языке, щеки пылали. Интересная реакция. Томас Гонт производил на женщин совсем иной эффект, чем змеелицый Темный Лорд. Что ж, это можно использовать.              — Ты готова послужить мне, Белла? — он сделал голос тихим, почти нежным.              — Всегда, — выдохнула она.              В этом слове было больше, чем обычная преданность. Гораздо больше. Он видел, как дрожат ее руки, как она рассматривает его снизу вверх — уже не только как господина, но и как мужчину.              Ее пальцы потянулись к его брюкам, нащупали пояс, скользнули ниже к ширинке…              Он ухмыльнулся. Белла всегда понимала его с полуслова. И всегда была готова служить ему любым способом.