Дикое вино

Чонгук отводит Баяну в стойло. Та фыркает, прядает ушами и сразу же тянет морду к сеннику. Пока она жуёт, хозяин скребёт ей шею и расчёсывает пальцами редкую, порядком вылезшую гриву. Думает, что надо бы завтра пройтись скребницей по её бокам и расчесать свалявшийся колтунами хвост. На винодельню он не ходил вот уже несколько дней. Стоило ему это немалых усилий — тело, душа, вся его суть рвались туда. Сколько раз он останавливался на полпути или когда шёл мимо, поглядывая в сторону башни из красного камня и дворика за аркатурой... Его терзало неведомое доселе ощущение внутри — будто в рёберной клетке ворочалась большая птица и никак не могла расправить крылья. Во рту становилось сухо, а глазам горячо. Чонгука тянуло туда, как верёвками, но он раз за разом поворачивался спиной и, ненавидя себя, упорно шёл домой. Из просто молчаливого парня он стал и вовсе немым. Он довёл мать до истерики тем, что упорно не отвечал ни на один её вопрос. Если она просила его что-то сделать, он делал это молча. Молча ел. Молча лежал в своём углу, отвернувшись к стенке. Мать в один момент бросилась на него с дерезовым веником, чтобы отхлестать, но он просто отобрал его, выдернув из её рук, и зло швырнул в сторону дровницы. Не удостоив мать ни единым взглядом, он так же молча ушёл к себе и свернулся калачиком под побитым молью шерстяным одеялом. Следы прикосновений Тэхёна никак не желали сходить. Невидимые глазом, они горели, как от ожога крапивой. Горели дорожки на рёбрах, горела плоть... Горели обожжённые страстным поцелуем губы. Чонгук осматривал себя несколько раз, ожидая увидеть красные отпечатки или язвы, но кожа так и оставалась нетронутой на вид. Однажды среди ночи он проснулся от того, как отвердело его естество. Он щипал себя, кусал, бил по щекам, надеясь болью сбить это напряжение, но оно продолжало изводить его на корню. Сгорая от стыда, Чон отвернулся к стенке и просунул руку себе между ног. До чего же он докатился. И как после такого Тэхён может утверждать, что Чонгук всё ещё невинен? Он зачал плод. Он позволил парню трогать себя, плавясь от того острого удовольствия, что приносили ему его касания. А теперь он и сам трогает себя, кусая угол подушки и чувствуя, как по виску щекотно скатывается капля пота. Он развратник. Сластолюбец. Блудливый пёс. Грешник. Оставив кобылу жевать сено, он запирает стойло и идёт умыться к бочке с водой. Плеснув на горячие лоб и щёки, он упирается руками в деревянные бока и тяжко вздыхает, глядя, как по воде расходятся круги от капель, срывающихся с его носа и подбородка. Тэхён тоже не появлялся в поле его зрения. Верно, решил, что не нужен ему такой непутёвый, как Чонгук. Зачем ему вообще возиться с этой неловкой колодой, когда вокруг него так много куда более падких и сговорчивых? При его красоте и обаянии любая за ним побежит, только пальцем помани. Размышляя обо всём этом, Чонгук чувствует себя больным и порченым. У него всё с самого начала пошло наперекосяк. Он настолько неправильный и сломанный, что не оттолкнул Тэхёна, когда он ухватил его там, где мужчина мужчину хватать не должен. Более того — возжелал этого мужчину, как женщину. Правильно Тэхён делает, что не ходит к нему. А Чонгук не будет ходить на винодельню. И всё сгладится и забудется. Всё пойдёт, как страшный с... Внезапное прикосновение к спине большой горячей ладони заставляет его вздрогнуть. Ладонь скользит между его лопаток, скользит по шее и зарывается в волосы на затылке. Чонгука обдаёт сухим жаром. Он слишком громко думал. Он призвал этого демона на свою бедовую голову. А демон прижимается к его спине всем телом. Его руки оплетают талию Чонгука, а нос утыкается в загривок. Тэхён говорит ему, что скучал. Говорит, что Чонгук снова его бросил. Говорит, что его место у колонны так и пустует. Чонгук задыхается. Он распахивает рот, хватая пересохшими губами ставший раскалённым остывающий вечерний воздух. Тэхён спрашивает, что он сделал не так. Говорит, что не желал Чонгуку ничего дурного. Говорит, что Чонгук так прекрасен, когда ему хорошо. Чонгук говорит, что их могут увидеть. И тогда Тэхён отлепляется от него и тянет за руку. Шурша желтеющей высокой травой, они преодолевают несколько локтей до амбара. В амбаре темно. Только три полоски света прорезают черноту светом заходящего солнца, прорезающимся через узкие маленькие окошки наверху. Тэхён запирает дверь изнутри на засов и поворачивается к Чонгуку. Неяркий свет выхватывает из мрака его щеку и глаз, бросая на остальную часть глубокую тень. Тэхён протягивает к нему руки и кладёт их на шею. Он делает шаг и оказывается с ним лицом к лицу, так, что кончики их носов почти соприкасаются. Чонгук цепляется за сгибы его локтей... И снова не отталкивает его. Тэхён повторяет свой вопрос. Глаза Чонгука увлажняются от того, сколько сильных чувств сплелось в его груди. Он говорит, что это неправильно. Он говорит, что они оба будут гореть в геенне огненной за то, что сделали, и за то, что хотели сделать. Говорит, что слаб и не может держать себя в узде. Говорит, что страдает от собственной похоти и боится своих желаний, когда смотрит на Тэхёна. А Тэхён обнимает его и гладит по волосам и спине. Гладит вздрагивающего и запинающегося Чонгука. Качает головой, потираясь щекой о его волосы, и улыбается. Он говорит, что только невинная душа может так сокрушаться от обычных человеческих желаний. Они оседают на устланный соломой пол. Чонгук цепляется за Тэхёна. Он ещё всхлипывает, но в его объятиях так тепло и спокойно. Тэхён говорит ему, что он — хороший и совестливый человек. Что отъявленные грешники не изводят себя так, как изводит Чонгук. Отъявленные грешники спокойно спят и хорошо едят, сколько бы злодеяний они не совершили. И почему его слова звучат так убедительно? Дело ли в голосе, которым он произносит все свои слова? Дело ли в собственной убеждённости Тэхёна в своих словах? Или дело в том, что это просто... он? А может, Чонгуку просто хочется верить, что он на самом деле не плохой человек. Стоит Тэхёну только исчезнуть, как сомнения снова обхватят его за горло липкими чёрными пальцами. Вся тяжесть мыслей снова навалится на него своей неподъёмной зловонной тушей. Снова он не будет находить себе места, не в силах отмыться от той грязи, в которой сам себя вывалял. Поэтому он обнимает Тэхёна крепче. Пусть эта вера проживёт с ним подольше. А Тэхён вдруг предлагает ему выпить вина. Пока Чонгук хлопает глазами, он снимает с пояса фляжку на кожаном ремне, выдёргивает пробку и протягивает её оторопевшему парню. Говорит, что это вино прошлогоднего урожая — с нынешнего ещё не готово. Но Чон медлит. Ведь как же, не попадёт ли Тэхёну, что он таскает вино из помещичьих закромов? Если попадётся — ему всыпят розг. Но тот лишь улыбается Чонгуку и встряхивает волосами. Усмехнувшись, он отхлёбывает из фляги сам, показывая, что ничего страшного не случилось. Говорит, что Чонгуку надо попробовать, а то тот весь взвинченный, как на иголках. Чонгук берёт флягу за медные бока. Вино гулко плещется внутри, а из горлышка тянет дразнящий ягодный аромат. Большой глоток ложится на язык душистой кислинкой, покалывает рот изнутри. Скатившись вниз по горлу, вино разливается за грудиной мягким теплом. Тэхён подталкивает флягу под донышко и говорит Чонгуку выпить ещё. Говорит не сразу глотать, а посмаковать, покатать во рту. Чонгук слушается его. Он не привык так делать — деревенские не балуют себя дорогими напитками. А ту бормотуху, что они гонят сами, настаивая на свекле или картошке, лучше действительно пить залпом, не давая ей обжечь рот. А сейчас Чону кажется, будто он снова на винодельне, во время давления ягод. Аромат винограда отдаёт в нос. Так, наверное, и пьют вино благородные лорды, заплатившие за бочонки серебром? Тэхён берёт из его рук протянутую флягу и прикладывается губами к горлышку, из которого только что пил Чонгук. Он блаженно мычит и запрокидывает голову, улыбаясь в соломенную крышу амбара. Облизывает яркие мокрые губы, собирая с них сладкие капли. Говорит, что за такой вкус можно при случае и розги потерпеть. Рвёт ворот сорочки на груди из-за того, что жар ударяет в щёки. Чонгук пьёт ещё. Он давно не ел, только утром, и потому вино пьянит его быстро. Виски наливает знакомой, но забытой уже тяжестью, а во всём остальном теле вдруг появляется небывалая лёгкость. Он даже улыбается рассеянной и несмелой улыбкой, глядя, как Тэхён широко расставляет ноги и подаётся чуть назад, упираясь руками позади себя и откидывая голову. Солнце за стеной амбара садится. Из-за горизонта выглядывает только самый его краешек. Огненные полосы бледнеют и гаснут, медленно, но верно сливаясь с мраком вокруг. Тэхён спрашивает, знает ли Чонгук, что это за вино? Тот качает отяжелевшей головой. Откуда ему, простому полевому работяге, знать о таких тонкостях, как качество и структура вкуса, чтобы мочь различать между собой сорта и оттенки. Такое доступно только работникам самой винодельни, которые готовят вино к продаже. Тэхён говорит, что это дикое вино. Чонгук замирает. Отнимает флягу ото рта. На дне плещется совсем немного, остатки. Боги, они на пару только что вылакали... Чонгук не может поверить. Тэхён что, стащил вино, предназначенное для королей? А Тэхён не смущается ничуть. Да, именно его он и стащил. А у Чонгука дыхание спирает. Да если кто прознает, что Ким сотворил — ему не просто розг всыпят. Его иссекут до кровавого мяса, будут бить, пока он не перестанет дышать. Где это видано, чтобы босоногие крестьяне пили то, что положено пить только сильным мира сего? А Тэхён так просто говорит, что это всего лишь вино. Что оно не дороже денег. Что он просто хотел, чтобы Чонгук почувствовал себя лучше. Шурша соломой, он подбирается к Чону. Нависнув над ним, Тэхён забирает из его рук флягу и опрокидывает в себя остатки вина. Отбросив опустевшую посудину, он наклоняется, приникает к губам Чонгука своими и вливает это вино ему в рот. По всему телу прокатывается нервическая дрожь. Напоив Чонгука, Тэхён не отпускает его. Тянет за собой, обнимая за шею, и целует горячие губы. Он прижимается к нему волнующимся гибким телом, ерошит ему волосы, проникает в рот своим языком... А Чонгук... Чонгук отвечает ему. Он обхватывает Тэхёна за талию и впивается пальцами в спину под сорочкой. Коварный демон опоил его, чтобы соблазнить и подчинить себе. Он подарил ему эту лёгкость, чтобы затащить его в самые глубины ада. Чонгук позволяет ему это. Он слишком устал бояться. Тэхён целует напористо, не давая ни передохнуть, ни испугаться от мысли, что же они оба творят. Он хватает губы Чонгука, сминает их, дышит прямо в лицо, горячо и шумно. Тот едва поспевает за этой страстью. Голова неумолимо кружится, а все чувства и ощущения сливаются в одно. Чонгук всё яснее понимает, что больше не вывернется и не сбежит, как в прошлый раз, как бы страшно ему ни было. Ему даже не страшно от мысли, что это дикое вино задурило ему голову, разбив все оковы его подавляемой похоти. Весь мир вокруг, огромный настолько, что такой маленький человек, как простой пахарь, не в состоянии объять, сузился до одной точки — укромного закутка в углу амбара, где Тэхён целовал его, извиваясь в его руках и слипаясь с ним в жарком танце на двоих. Он шепчет ему между поцелуями, мажа губами по щекам и виску, что ждал его каждый день. Шепчет, что так боялся, что напугал его или сделал больно своим порывом тогда, в бане... Но он сделал этот шаг только потому, что хотел, чтобы Чонгук перестал хоронить себя заживо. Чтобы его вечно хмурое лицо прояснилось хотя бы на миг. Он говорит, что думал о нём всё это время. Думал с тех пор, как увидел, как Чонгук смотрел на него, стоя в поле с сохой. Чонгук смотрел на него, как на божество. Как на чудо света. Сколько бы льстивых слов он ни слышал о себе, сколько бы девиц за ним ни бегало... Но так на него смотрел лишь один человек. Он говорит, шепчет в самое ухо, что ублажал себя, держа под закрытыми веками лицо Чонгука. То его лицо, когда он трепетал в его руках в помывочной. Такое трогательное. Такое мятущееся. Такое нуждающееся. Чонгук стонет от его развратных слов. Ему жарко. Ему безумно жарко. В нём кипит подогретая вином кровь, а от бесстыжего шёпота Тэхёна становится просто невыносимо. Тэхён прижимается к нему между ног. Он подаётся вперёд, трётся о Чона через два слоя грубой холщи. Целуя губы и щёки, он задирает его рубаху, закатывая её наверх раскрытыми ладонями. Чонгук поднимает руки, позволяя стянуть её с себя. Ким без слов повелевает им, и он просто отдаётся в его властные руки. И потому Чон, глядя, как его демон перехватывает подол своей сорочки руками крест-накрест и одним движением сдёргивает её через голову, взлохмачивая свои локоны, вдруг задумывается, как у них это должно произойти. Чонгук прекрасно знал о "грехе Содома". Такое в их среде было редкостью и никогда не обсуждалось так широко, как то, кто кого обрюхатил намедни, но он слышал, что есть подробно расписанный свод наказаний за это — в зависимости от степени тяжести. Пойманных за этим делом старались не выставлять на всеобщее обозрение, а заставляли что есть мочи замаливать совершённый ими грех мужеложества. Содомским грехом считалось даже то, когда муж брал жену сзади, на коленях, ибо он этим уподоблялся собаке. И сверху женщине быть не полагалось — как это женщина может быть выше главы семьи? Что уж говорить о двух мужчинах. Такое и обсуждали шёпотом, понижая голос и оглядываясь — не услышит ли кто? Но даже того, что Чонгук слышал от разных источников, хватало ему на представление, что такое тоже бывает. Единственное, чего он не мог представить — что с ним сделает Тэхён? Поставит его на колени? Или возьмёт его лицом к лицу, как женщину? Надо же. Раньше его ужаснуло бы только от того, что он вообще об этом размышляет. Но вино и жаркие поцелуи искушённого Тэхёна, его греховная красота и манящие линии гибкого загорелого тела, его дар убеждения и сбивающее с толку красноречие... Что ж. Чонгук ведь всё равно грешник. Негодный. Испорченный. Сладострастный. Пусть Тэхён разобьёт его на мелкие осколки. И Чонгук не сопротивляется, когда Тэхён обнажает его полностью и обнажается перед ним сам. Он укладывает парня спиной на солому и седлает его ноги. Вращая бёдрами, он подаётся вперёд-назад, потираясь своей плотью о плоть Чонгука, лежащую у него на животе. И в полутьме видно, что он делает это так плавно и красиво, будто у него нет костей и суставов. Он берёт руки Чонгука в свои и кладёт себе на талию, прямо над выпирающими тазовыми косточками. Сумерки всё сгущались, оставляя Чону лишь неясные пятна и контуры, и оттого обострились все другие чувства. Кожа на боках и бёдрах покрылась колючими мурашками, а пальцы сжались на жилистых боках. Тэхён едва слышно постанывает, чувственно вздыхая. Он гладит сжимающие его грубые руки, гладит напряжённый живот Чонгука и двигает бёдрами сильнее, имитируя те самые толчки. У Чона всё внизу обратилось в камень, а дразнящие касания только сильнее распаляли, не давая необходимого облегчения. Перетруженные мышцы в его ногах натягиваются канатами, когда он подбрасывает бёдра вверх, притираясь к паху Тэхёна. И, кажется, что это тот ответ, которого этот демон и ждал. Ким наклоняется к его лицу и, обжигая шёпотом его губы, спрашивает: позволит ли Чонгук сделать ему всё самому? Он обещает быть нежным и бережным. Он обещает, что Чон об этом не пожалеет. А у Чонгука уже нет пути назад. Он не хочет бежать. Языки адского пламени лижут его со всех сторон, но ему уже всё равно. И Чонгук даёт своё согласие. Он ждёт, что Тэхён раздвинет ему ноги. Но тот тянется к сброшенной рядом с ними одежде. Откуда-то из её складок он выуживает маленькую склянку. В такие обычно разливают духи или микстуры. Ким льёт её содержимое себе в ладонь. Слабый запах достигает ноздрей Чонгука, и тот понимает, что это. Розовое масло. Пока он соображает захмелевшей головой, Тэхён обхватывает этой рукой его плоть. Становится очень мокро и скользко, а слабый аромат усиливается, мешаясь с секретом мужского естества. Всё происходит очень быстро, так, что Чонгук не успевает ничего ни спросить, ни даже осмыслить, что Тэхён сейчас делает. Отбросив склянку, Ким одной рукой упирается в твёрдый живот Чонгука, а другой придерживает его плоть и... Он... Он садится на него. До конца. От неожиданности у Чона перехватывает дыхание. Он выгибается, вздыбливая грудь кверху, и распахивает рот в беззвучном крике. Тэхён удерживает его на месте, не давая себя сбросить. Он шепчет, что всё хорошо. Шепчет это, пока Чонгук полностью в нём. Чон хватается за его бёдра, закапываясь пальцами в их мякоть. Силы небесные, как же это... Это... Вот, значит, как решил Тэхён... Он не стал ломать его мужскую гордость до конца. Подумать только... Такой властный, уверенный, искушённый... И он предложил ему себя. У него внутри не так, как у дочери конюха. Не так влажно, но тесно и горячо. А когда он приподнимается и садится обратно, Чонгук не может сдержать дрожащего стона. Чон тянется за ним, хочет, чтобы тот сделал это ещё раз — и он делает. И второй. И третий. И десятый. Убедившись, что теперь Чонгук его не сбросит, он упирается ему в плечи и качается на нём, сладко вздыхая. Женщине не полагалось быть сверху мужчины во время соития. Но Тэхён не женщина. И если уж они падают в преисподнюю — так будут падать до конца. Влажные шлепки в ночной тишине кажутся непристойно громкими. Чонгук обнимает Тэхёна за талию и толкает на себя, дёргая бёдрами вверх. А тот стонет — бесстыдно и развратно. Казалось бы — демон добился своего, но эти стоны не похожи на стоны демона. Они чувственные, искренние и блаженные. От них тугой горячий узел внизу живота закручивается всё туже. Тэхён запрокидывает голову вверх, и его голос дробится в толстых деревянных балках над ними. Он гладит держащие его руки Чонгука, плавит его и плавится сам. Чон толкается в него размашисто и быстро, а Тэхён шепчет о том, как ему хорошо. Дикое вино и эти страстные вздохи сделали диким самого Чонгука. Где тот неловкий полунемой парень, боявшийся лишний раз посмотреть в сторону предмета своего обожания? Ещё несколько мгновений назад он готов был отдаться во власть Тэхёна, что бы тот ни пожелал сделать, а теперь сам сношает его, снова чувствуя себя мужчиной. Совсем как тогда, когда любился на том чердаке среди сохнущих шкур в свой первый раз. Тэхён падает на него, чтобы сорвать с губ глубокий поцелуй и попросить Чонгука брать его посильнее. Тот выполняет его просьбу. Ким вскрикивает от того, как Чон врывается в него, голодно и отчаянно. Он стонет в темноту, выгибаясь в сильных мозолистых руках и больше не может совладать с речью. Его гибкий торс дрожит от переполняющего его наслаждения, а с плоти вязко течёт и капает Чонгуку на живот. Дикое вино... Так сыро и горячо... Они оба в его власти. Во власти вина и похоти. Глаза привыкают к темноте настолько, что Чонгук может видеть, как проваливается и так впалый живот Тэхёна, обозначая грудную клетку. Он прекрасен в своём сладострастии. Он не грызёт себя изнутри, не посыпает голову пеплом от того, что получает наслаждение от совокупления. Его не заботит то, что он выполняет роль женщины, принимая в себя напряжённую, исходящую соками плоть. Как же Чонгук завидует этой беззаботности. Если бы только получилось отщипнуть хотя бы её часть, чтобы не сходить с ума самому. Но Чонгук так не может. Если только с ним... Тэхён уравновешивает его. Гасит в себе его боль и растерянность. Ложится на больное место, как кошка. Ким изливается первым. На живот Чонгуку брызгает тёплым и густым, ложась на него длинными полосами. Тело Тэхёна крупно трясётся в руках его любовника, и он надрывно воет и дерёт горло, захлёбываясь в своём экстазе. Этот его вид великолепен особенно, и Чон жалеет, что не может рассмотреть его во всех красках, только намёками и полутонами в сумеречном мраке. Но и эти намёки вкупе со сладостной дрожью и натянутыми канатами мышц под кожей подстёгивают его, словно хлыстом. Чонгук толкается вверх, грубо и неаккуратно, желая лишь разрубить этот мучающий его узел. И разрубает, как только разбитый Тэхён зовёт его по имени своим тихим хриплым голосом. Чон выпускает семя в горячее тело в своих руках, отрезая себе путь назад окончательно. Можно ли отмолить то, что он сотворил сейчас, одурманенный вином и усталостью от своего вечного стыда? То, что он излился в мужчину, отмолить можно. А то, что он полюбил его... Это он отмолить уже не сможет.

***

Чонгук сгребает скошенную траву в большую кучу и облегчённо выдыхает. Оперевшись сложенными руками на грабли, он утирает затекающий в глаза пот рукавом и выуживает из-за пазухи найденное упавшее яблоко. Обтерев об рубаху, Чон осматривает его и надкусывает со звонким хрустом. Сладкое. И даже не червивое. И день не такой испепеляюще-жаркий, как весь август. Солнце то и дело натягивает на румяное лицо комковатые облака, давая хоть небольшую, но передышку. Чонгук хрумкает яблоко, разглядывая снующих мимо людей. Две босоногие девчонки с косичками тянут на верёвке белую козу. Та то и дело упрямится и трясёт мордой, не испытывая трепета перед детьми. Старик-молочник несёт домой починенную кузнецом лопату, закинув её на плечо. Усталая женщина с соседней улицы с длинной веткой в руке гонит стаю гусей. Птицы то и дело вступают в свары между собой, гогоча, хлопая крыльями и вытягивая длинные шеи, и пастушка прикрикивает на них и взмахивает своей веткой. Она ведёт их на луга, где они ещё не объели всю траву, рядом с мутной зеленоватой речкой, в которой они смогут вдоволь поплескаться. Бросив в кусты оставшийся черешок от яблока, Чон со вздохом снова берётся за грабли. Не успевает он сделать и пары взмахов, как его окликают. Он поднимает голову и видит, как к нему спешит полная румяная женщина с корзинкой. Поймав взгляд парня, она улыбается ему и ускоряет шаг. Чонгук узнаёт её — это мать Фриды, которая попалась взбесившемуся вороному жеребцу под горячее копыто. Женщина приветствует его и интересуется делами. Чон односложно буркает, что всё хорошо. Та в ответ охает и всплёскивает руками. Рассказывает, как распухла нога Фриды и как они посылали за лекарем в соседнее село, а у того по дороге сломалась телега — колесо отлетело на полном ходу. В итоге вывих пришлось вправлять местному ветеринару, а Фрида так раскричалась, что тот обозвал её поросюхой и заметил, дескать, что и свиньи так не верещат, как она. В итоге девушка запустила в него сапогом и расколола любимую чашку. Весь этот поток выливается на голову Чонгука, пока он молча ковыряет цапку на древке граблей, не понимая, куда женщина клонит. С Фридой они близко знакомы не были, а в тот раз он просто оказался в нужное время в нужном месте. Но он её не перебивает, а в итоге женщина, заметив, что заболталась, хлопает себя по лбу и протягивает ему накрытую полотенцем корзинку. Говорит, что Фрида очень ждала его и другого парня в гости — отблагодарить, значит, за спасение. Чонгук отстраняется и хмурится, не желая брать подношение в руки, но настойчивая женщина буквально вкладывает плетёную ручку ему в ладонь. Сомкнув его пальцы, она похлопывает по ним с улыбкой, цепко глядя ему в лицо. Приблизившись, она понижает голос почти до шёпота и говорит, что была бы счастлива заиметь такого зятя, как Чон — работящего и молчаливого. Тот тушуется. Фрида же того... Замужем. Какой ещё зять? Мать девушки как-то нехорошо усмехается и тянет угол рта в холодной улыбке. Говорит, что нынешний муженёк дочери — ни рыба ни мясо. Пузо растёт, а хвостик сохнет. Уж три года в браке, а детишек всё нет и нет. Видать, того... Бракованный. А уж как девки от Чонгука залетают, знает вся деревня. Улыбнувшись ему ещё раз, женщина напутствует его съесть всё, что в корзинке, и, как ни в чём не бывало, разворачивается и идёт прочь. А Чонгук остаётся с чувством, будто его из лужи окатили. Наверняка в представлении матери Фриды её слова — это похвала и даже лесть какая-никакая. А ему совсем не улыбалось становиться кому-то выгодной заменой и быком-осеменителем. Чон смотрит на корзинку со смешанными чувствами. Гадко это всё, но еду выбрасывать грешно. Отдаст матери — пусть ест, наедается. Может, хоть немного помолчит, пока жевать будет. Да и не до пирогов ему сейчас. Не до Фриды и её матери. Мыслями он там, в амбаре, в куче наметённой в углу соломы. Уж больше суток минуло, а Чонгук как будто оттуда так и не ушёл. Их разбудил крик петуха. В окошки под потолком уже прокрался дрожащий зеленоватый свет первых рассветных лучей. Чонгук потёр пальцами слипшиеся веки, открыл глаза. Некоторое время он никак не мог понять, почему над его головой не белёный потолок его дома. И почему под головой шуршит солома. И почему одно плечо лижет лёгкий утренний холодок, а другому тепло, будто он лежит на печке. Чон повернул голову и упёрся носом в черноволосую макушку. Тэхён уткнулся лицом в изгиб его шеи и мирно посапывал, щекоча своим дыханием кожу. Его рука покоилась на груди Чонгука, прямо над сердцем. Тот обвёл взором их нагие тела, прижатые друг другу, и захлопал ресницами, спросонья соображая слишком медленно. Картинки прошедшей ночи всплывали постепенно, одна за другой. Вино... Вон и фляга лежит, поблёскивая натёртыми боками. Поцелуи с его привкусом. Губы горят и саднят — до того они были жаркие. И Тэхён... На нём. Как в седле норовистого скакуна. Он... Он объездил Чонгука. Отдался ему. Одурманил и слился с ним в своём демоническом танце. Но не растворился наутро. Лежал и сопел ему в шею. И его лицо... Такое безмятежное. Такое трогательное. Такое... Человечное. Хоть и не по-человечески прекрасное. Разве может у демона быть такое лицо? Чонгук поднял руку и осторожно убрал локон-пружинку, влезший острым кончиком во внутренний уголок глаза Тэхёна. Оказывается, у него есть ещё одна родинка на лице — совсем маленькая, под рядом ресниц на нижнем веке. Руки изящные, и не скажешь на первый взгляд, что крестьянские, хотя на подушечках под пальцами явственно ощущались жёсткие мозоли. Винные пятна с ног никуда так и не делись — въелись намертво. Чонгук воспользовался моментом, чтобы рассмотреть внимательно каждую чёрточку, которую не мог бы рассмотреть на том расстоянии, на котором держался от предмета своей страсти. Шрамик на животе, у самого пупка. Родимое пятно на бедре. Линию загара на руке — границу, где заканчивался закатанный рукав. Все эти маленькие крючки рассказывали свою историю. Рассказывали, что их обладатель действительно родился и прожил жизнь на земле, а не извергся из пучин ада, чтобы мучить бедного Чонгука вожделением, про которое он и успел уже забыть. Чон пытался не ёрзать, но какой-то острый сухой стебель впился ему в поясницу. Он пошарил рукой под собой, шурша соломой, а когда поднял взгляд, то столкнулся с открытыми глазами Тэхёна. Тот щурился и моргал, привыкая к яркому свету. Поймав взгляд Чонгука, он сонно улыбнулся ему и пожелал доброго утра. Чон не оттолкнул его, когда Ким коснулся своими сухими губами его щеки. Напротив — сгрёб своими мозолистыми лапищами тёплое со сна лицо, целуя и щёки, и губы. Всё это ощущалось так... Легко и привычно, что ли. Сколько Чонгук сходил с ума, бил себя по щекам и проклинал на чём свет стоит от своего мерзкого, как ему казалось, желания. Но то, чего он так боялся, случилось... А небеса не раскололись. Земля не разверзлась. И вот он лежит в амбаре, зарывшись в сноп, обнимает мужчину, целует мужчину, гладит его волосы и сжимает спину руками... И впервые за многие годы чувствует себя нужным и желанным. Вместе они с Тэхёном потеряли счёт времени, пока миловались в том снопе. Лишь когда с улицы раздались первые голоса — деревенские выгоняли на выпас коров — наконец-то смогли отлепиться друг от друга. Надо было одеваться и начинать очередной трудовой день. Тэхён наказал ему идти первым. Если они выйдут вместе и их застанут, могут пойти вопросы. Пока Чонгук искал, выворачивал и натягивал свои изношенные и порядком запылённые тряпки, Ким полулежал в снопе и наблюдал за ним с блуждающей полуулыбкой. Он спросил Чонгука, не жалеет ли он. Чонгук ответил, что нет. Просто и однозначно, без прикрас и отступлений. Тэхён смежил веки и сказал, что рад это слышать. У него на ногах засохли длинные белёсые дорожки. Чонгук зацепился за них взглядом, и в затылке вмиг стало горячо. Снова замелькали те картинки с прошлой ночи, а в голове эхом отдались стоны Тэхёна. Может, он и не демон. Просто он позволяет себе то, что не мог позволить обжегшийся однажды Чонгук, и потому это кажется чем-то запредельным. А может, Чонгук потерял последние крохи способности мыслить трезво, потому что потерял голову. На прощание Тэхён, прежде чем его выпустить, обнял своего любовника сзади поверх рук, коснулся губами выпирающего позвонка на загривке и прошептал в ухо, что будет его ждать на исходе третьего дня у винодельни. Он наказал Чонгуку быть после заката у внутреннего дворика за дровницей. Чон пообещал, что будет там. Им нельзя слишком вольно гулять рука об руку. Деревенские весьма охочи до любых странностей, в особенности касавшихся того, кто с кем в каких отношениях. Чонгук не знал, что именно ему грозило бы, если бы они попались... Но вряд ли он отделался бы так легко, как с нечаянным плодом дочери конюха. Возможно, вместо того, чтобы просто его измочалить и поломать кости, его растащат на части. А вслед за ним растащат и Тэхёна. Жуть пробирала от одной мысли, что на самом деле творят с попавшимся на содомском грехе. Себя ему уже давно не жалко. Он и жил-то так... Потому что не подох ещё. Но Тэхён... Пусть он живёт и улыбается так же, как улыбался тем утром Чонгуку. Большего ему и не надо.

***

Облокотившись о плетёную изгородь, Чонгук терзает в пальцах сорванный им по дороге зелёный листочек. Он отщипывает по кусочку между прожилками, вертя головой по сторонам, и не замечает, как в кровь разгрыз себе нижнюю губу, скусывая с неё куски кожи. Вокруг стрекочут цикады, одна, кажется, даже у него под ногами. На чернильно-синем небе зажглись уже мелкие блескучие звёзды. Оговоренный срок пролетел, как мгновение, но Чон места себе не находит. А ну как Тэхён и позабыл уж о своём приглашении? Мог замотаться, заработаться, утомиться и уже видеть третий сон у себя дома... А он тут стоит и подпирает эту чёртову изгородь, как последний болван. Вокруг тихо и спокойно, если не считать цикад. Вся деревня будто вымерла в один миг для того, чтобы воскреснуть с первым криком петуха. Чонгук не раз прогонял у себя в мыслях ту знаменательную ночь. И что такого Тэхён в нём нашёл? Сколько ни силится он понять, всё никак не находит единственно верного ответа. Ну смотрел он на него, и что с того? На него все смотрят. Как на такого-то и не посмотреть? Ответа нет, но... Кажется, Киму и правда было с ним хорошо, если он... Прямо так вот... От воспоминаний о том, как дрожал в его руках Тэхён, достигнув пика наслаждения, кровь бросается в лицо. Чонгук кусает себя за губу снова и сжимает в кулаке истерзанный листок. Ох, и опасную игру он затеял. Но от одной только мысли, что он снова сможет прикоснуться к этому трепещущему податливому телу... Телу, которое так хорошо и ладно вкладывается в руки... Ох, матерь... Из туманных размышлений его выдёргивает мягкое прикосновение к руке. Забывшийся Чонгук резко вдыхает, рывком разворачивает голову и упирается взглядом вожделенное лицо. Вокруг них снова темнота, но эту улыбку, что оставила на сердце отпечаток, он всё же видит. Тэхён берёт его за запястье и молча кивает в сторону винодельни. В узких каменных коридорах прохладно. Шаги отдаются гулким эхом. На стенах кое-где горят факелы в железных корзинках. Огонь дрожит и бросает вокруг себя нервные всполохи. Тэхён ведёт Чонгука за собой, чутко прислушиваясь. Они петляют по закоулкам и проходят в каменные арки в направлении, известном одному только Киму. По пути он снимает один из факелов и освещает им дорогу. Перед узкой и крутой каменной винтовой лестницей он замирает, несколько секунд смотрит вниз, стараясь заглянуть за поворот, затем кивает самому себе и, одарив Чона ободряющей улыбкой, снова манит идти за ним. В самом низу лестницы их встречает тяжёлая дубовая дверь. Тэхён сдёргивает с пояса большое кольцо с несколькими ключами и, выбрав нужный, отпирает висячий замок. Дверь скрипит, как ворчливый старик, но всё же пропускает их во владения, которые так тщательно охраняет. Подвал пахнул пришельцам в лицо сыростью и прохладой. После дневного зноя она казалась истинным благом. По стенам висит несколько свечей в подсвечниках, загодя зажжённых перед их приходом. Видимо, сам Тэхён и постарался. Перед Чонгуком открываются сокровища винодельни. Десятки, если не сотни рядов бочек. Стройные ряды на длинных полках. Некоторые обозначены мелом или краской — работники делали пометки, чтобы потом найти нужный сорт и срок выдержки. Воздух в подвале спёртый, и в нём висит это слияние ароматов. Ароматы богатства и изысканности, утончённости и роскоши, недоступной простым смертным. Тэхён показывает ему на бочки и рассказывает, где что хранится. Говорит всякие заумные изящные слова, которые звучат для Чонгука как звон. Вот тут лежит каберне совиньон, здесь — пино нуар, на самых верхних полках — мерло и шираз. Он вещает что-то про купаж и моносепаж, про сусло и мезгу, а Чону остаётся только хлопать глазами да улыбаться растерянно. В один момент Ким осекается и смеётся, глядя в его смущённые глаза. Он понимает, что сейчас говорит для Чонгука будто на иностранном языке и что ему все эти тонкости знакомы примерно так же, как рыбе проблемы сломанных ног. Тогда он берёт к руки бронзовый кубок и идёт к одной из бочек. Чон видит как он поворачивает кран и подставляет под струйку этот кубок. Пару мгновений ему требуется, что сообразить. Он бросается к Тэхёну. Он просит его закрыть кран. Ким уже таскал хозяйское вино для него — неужели ему мало? Неужели он так хочет, чтобы его поймали за тем, как он распивает драгоценные запасы, и жестоко с ним за это расправились? Тот лишь отмахивается. Не воспринимает всерьёз беспокойство Чонгука. Говорит, что ничего страшного не случится. Беспечно наполняет кубок и заглушает струю только тогда, когда вино почти достигает края. Тогда Тэхён берёт его в обе руки и говорит Чонгуку, что если тот только от вина соглашается принять его чувства к нему, то он готов потерпеть эти проклятые розги. С этими словами он протягивает кубок Чону. С улыбкой уверяет его, что это мальбек — очень богатое вино с бархатистым вкусом. Жидкость плещется и сверкает в свете свечей кроваво-красными бликами. Его аромат ввинчивается в ноздри и так и зовёт пригубить. Сделать один глоток, чтобы потом не смочь остановиться и осушить кубок до дна. Но Чонгук мотает головой. Богатое, бархатистое, королевское — каким бы ни было вино, оно недостойно того, чтобы Тэхёну причинили боль. Чтобы иссекли это молодое гибкое тело уродливыми рубцами из-за того, что какой-то лорд выпьет этого вина на один бокал меньше. Он мягко отталкивает от себя протянутые к нему руки Тэхёна и даже ступает назад на один шаг, качая головой и снова кусая несчастную губу. Ким вздыхает. В тёмных глазах плещется грусть и сожаление. Он же из лучших побуждений, а тут... И он так печально спрашивает: Чонгук всё-таки сожалеет о ночи в амбаре? Потому не хочет дурманить себя? Боится, что наделает ещё больше глупостей? Чону приходится снова сделать шаг вперёд. Он клянётся, что не соврал Тэхёну тогда. Слова подбираются тяжело, каждое приходится будто выискивать на морском дне, доставать по одному. Он слишком привык молчать, замкнувшись в себе, и с непривычки фразы выходят косноязычными и совершенно не убеждают. Да и вообще он никогда не умел складно петь. Так складно, как это делает сам Ким. Чонгук понимает это, когда Тэхён, улыбнувшись ему своей грустной улыбкой, поднимает тост за его здоровье и прикладывается к кубку сам. Чонгук беспомощно смотрит, как пьёт Ким. Чёртов увалень, ну почему, почему он не может связать и двух слов, чтобы не видеть эту грусть и отчаяние? Почему всё, что он может — это принимать ту заботу, то понимание, которыми с ним делится его возлюбленный человек? Может ли он и сам сделать хоть что-то? Чонгук не даёт Тэхёну допить несколько глотков — он вырывает кубок из его рук. Часть вина плескает тому на ворот сорочки, и по светлой ткани тут же расплываются кроваво-красные пятна. Кубок летит на пол, а Чонгук притягивает Тэхёна к себе за талию и впечатывает в себя. Он стискивает его руками, глядя в распахнувшиеся глаза напротив, и не даёт ни двинуться, ни дрогнуть. И вот стоят они вот так, пока в звенящей тишине потрескивает слабое свечное пламя. Тэхён забывает дышать, а Чонгук наоборот — дышит так, будто всю деревню оббежал и только затем поймал его в свои объятия. Он собирается с мыслями. Несколько раз повторив про себя, Чон размыкает губы и, цедя по одному слову, выдаёт то, что вертелось на языке с самого начала. Он говорит, что ему не нужно вино, чтобы любить Тэхёна. Говорит, что вино не помогло бы случиться тому, что случилось, если бы он ничего к нему не чувствовал. Губы Тэхёна расплываются в умилённой улыбке. В уголках глаз блестит набежавшая влага. До чего же он прекрасен, когда улыбается. Тэхён просит: если слова Чонгука — правда, то пусть поцелует его сам. А Чонгуку не нужно повторять дважды. Волей-неволей он распробовал этот мальбек. Губы и язык Кима сохранили на себе его вкус. Сладкий. Бархатный. От него подкашиваются колени, а та птица в груди, что ворочалась и не могла освободиться, теперь хлопает крыльями и поёт заливистые трели. Хотя нет. Это не от вина. Они слипаются между собой, будто жизнь разлучила их на долгие годы, и после этой разлуки они встретились вновь. Тэхён напился вина, а теперь пьёт Чонгука. Пьёт из его искусанных губ пополам со свежей кровью. Зарывается пальцами в волосы, ломко вздыхает, сталкивается языком с языком Чона, хватает губы по очереди, гладит горячими ладонями лицо. А Чонгук вновь чувствует себя пьяным. На голодный желудок пьянеют быстро, а он... Он изголодался. Он изголодался по тем ощущениям, когда так: жарко, сильно, исступлённо... Будто мира за этими стенами и не существует. Будто есть лишь этот миг и дыхание одно на двоих. Есть лишь смелые губы Тэхёна, его руки на коже под рубахой и та наглость, благодаря которой Чонгук вновь смог почувствовать, что живёт на этом свете не зря. Когда ты любим и значим, когда тебя ждут и желают... До этого момента стоило дожить. Когда перестаёт хватать воздуха, они отрываются друг от друга. Чонгук целует щёки и плечи Тэхёна, натыкаясь губами на расплывшиеся винные пятна, а тот подставляет под жадные касания шею с тонкими синими жилками под кожей. Его тело отдаёт губам Чонгука накопленный за день жар. Тэхён едва слышно всхлипывает и пригибает голову парня к себе, мягко, но доходчиво направляя его туда, где бы ему хотелось ощутить жар его губ прямо сейчас. Отдаваясь в эти грубые руки, он всё равно верховодит. Позволяя Чонгуку чертить мокрые узоры на его шее, он тянет его за волосы, ласково и деспотично одновременно. Он позволяет любить, позволяет хотеть, позволяет ублажать себя. Но это не вызывает у Чона протеста и отторжения. Это поощряет его давать больше, целовать глубже, обнимать крепче. Это сводит с ума, но придаёт сил. Полы испачканной вином сорочки разлетаются в стороны. Чонгук теснит Тэхёна и прижимает его к сыроватой каменной стене. Не разрывая ненасытного поцелуя, Ким закидывает ногу ему на бедро, притискивая ближе к себе. Чон хоть и простоват и звёзд с неба не хватает, но этот намёк считывает ясно. Он подхватывает Тэхёна под бёдра и подсаживает на себя, позволяя обвить ногами свою талию и скрестить лодыжки за спиной. Губами чувствуется улыбка Кима, довольная и сытая. Он ведёт дорожку по щеке Чонгука от самого подбородка наверх, пока не касается губами некрасивого шрама на брови. Он елозит по нему кончиком языка и тут же прихватывает губами, а у Чона сладко щемит где-то за грудиной. Он ненавидел этот шрам. Ловя своё отражение где-нибудь в реке или начищенном до блеска тазу, Чон неизменно морщился и спешил отвести глаза. Мало того, что он сам себе казался каким-то чудищем из детской сказки, угрюмым и сварливым, так отметина ещё и напоминала о том унижении, когда он валялся в пыли и собственной крови, а на него обрушивались две пары кулаков и ног. И когда он на трясущихся ногах с чудовищной болью во всём теле плёлся домой, держась за заборы, ловя на себе укоризненные, неприязненные и насмешливые взгляды. Шрам навсегда испортил его лицо и сделал его таким, каким он и был сейчас — мрачным, нелюдимым, цедящим по слову в неделю бирюком. И хотя девушки всё же проявляли к нему знаки внимания время от времени, но они натыкались на его глухое недовольство самим собой и беспрестанное самобичевание, пугались и не решались лезть в это болото. А Тэхён в нём будто и ног не запачкал. Не то перепрыгнул, не то перелетел, протянул руку во мрак и коснулся израненной души, не испугавшись ни тяжёлого взгляда, ни глупого косноязычия. Сам взял и решил всё за него. И оттого Чонгук целует его сейчас со всей страстью, на которую способен. Он с каждым прикосновением всё больше растворяется в Тэхёне. Растворяется в своей глупой и преступной любви. Ким забирается почти ему на голову. Пальцами он цепляется за густые тёмные волосы, встрёпывая их до полного беспорядка. Острые ключицы проступают через кожу особенно отчётливо, когда Чонгук целует его в шею, а сама кожа покрывается мурашками. Звуки соединяющихся мокрых губ в каменном мешке звучат раскатисто, и кажется, что их слышно и на поверхности, и за пределами винодельни. Кажется, что сейчас сбежится целая толпа и застукает их за тем непотребством, что они творят, и призовёт на их грешные головы громы и молнии... Но тяжёлая дубовая дверь хранит за собой все их охи и вздохи. Тэхён отрывается от Чонгука и своими зацелованными раскрасневшимися губами просит, чтобы тот поставил его на ноги. Как только его ступни касаются пола, Ким берёт любовника за запястье и привычно уже ведёт за собой. Они ныряют между длинных полок с бочонками, проходят до самого конца и натыкаются на большую груду мешков. Безликие и серые, они навалены друг на друга неровно, но надёжно. Из прорехи в нижнем из них просыпались длинные мелкие зёрнышки. Ячмень. Тэхён, ничтоже сумняшеся, берёт Чонгука за руки и толкает его на эту груду, понуждая сесть. Видимо, в эту ночь их постелью станет ячмень. Он и заменит солому. Совсем рядом с ними, почти над головами, потрескивает одна из свеч. Теперь Чонгуку видно — не намёками и отдельными пятнами, а целиком и полностью — то, как Тэхён, глядя ему прямо глаза из-под подрагивающих ресниц, стягивает с себя сорочку, оставляя её висеть на локтях. Дрожащий огонёк свечи выхватывает его изящный силуэт, играя на теле всполохами и прорезая глубокие тени. Чонгук, забывая дышать, смотрит, как Тэхён распускает верёвочку на поясе, запускает большие пальцы за кромку штанов и тянет их вниз — нарочито медленно, не так заполошно и торопливо, как в прошлый раз, когда он боялся, что Чон его оттолкнёт. Грубая ткань оказывается на полу, и Ким переступает с ноги на ногу, делая шаг к своему любовнику. Он берёт его руку в свою и прикладывает ладонь себе над выпирающей косточкой внизу живота слева, прижимая её сверху. Чонгук гладит его бархатистую загорелую кожу, очерчивая пальцами этот выступ. Он уже видел Тэхёна совершенно обнажённым при свете дня, но это... Это представление только для него. Это обнажение не ради повседневной рутины, а для наслаждения. Чон протягивает и вторую руку, чтобы взяться с другой стороны. Тэхён похож на одну из тех фарфоровых статуэток, что лорды заказывают для своих капризных дочерей — такая изящная, такая филигранная работа... И вдруг так легко даётся в его шершавые обветренные крестьянские руки. Тэхён спрашивает, нравится ли ему то, что он видит, поглаживая эти самые руки и пружиня пальцами толстые вены на кистях и предплечьях. Не пугает ли его, что под пушком внизу живота он такой же, как и сам Чонгук? Не пугает ли его то, что там нет влажной женской щели? Ведь тогда, в темноте, им удалось обойти этот важный вопрос. Но теперь Тэхён хочет быть уверенным, что всё случилось не только или не столько от вина и вызванного им дурмана. Задай он это вопрос в тот самый первый раз, Чонгук, скорее всего, струсил бы. Это было слишком смело, слишком невообразимо... Слишком грешно. Но Чонгук тут же вспоминает, как Тэхён извивался в его руках, как звал его своим хрипловатым бархатистым голосом, как заставлял пробудиться ото сна его внутреннего зверя... И теперь... Теперь Чонгуку не нужна целая фляга дикого вина, чтобы касаться Тэхёна так, как хочется. Распалённый его простодушным признанием, Ким выдыхает порывисто. Он стягивает с Чонгука штаны и залезает коленями на мешки, расставляя их по обе стороны от его ног. Руками он обвивает шею и вынуждает запрокинуть голову назад. Тэхён смотрит на него сверху вниз затянутыми поволокой бездонными глазами, ставшими совершенно чёрными от захлестнувшего его вожделения. Порывисто дыша через приоткрытый рот, он ныряет одной рукой вниз, между пылающими телами, и обхватывает ладонью обе их плоти. Чонгук ахает ему в подбородок и морщит брови, а Тэхён двигает рукой вверх-вниз, то собирая, то откатывая тонкую и чувствительную крайнюю плоть. Из щелей на головках сочится белым, и становится скользко и мокро. Чонгук хоть и переступил ту самую грань, которую так страшился переступать, но он понимал, что только начинает свой путь. Для него многое ещё было в новинку — например, то, как ноги невольно сами собой приподнимаются на кончики пальцев от ощущения, когда тебя ласкают ещё и вот так. Самого себя касаться ведь тоже считалось грешно. Все мужики в деревне это делали, но вслух обсуждать отказывались, ибо табу. И Чонгук делал, беззвучно плача от собственного бессилия перед искушением. А уж то, что творил Тэхён... Его руки вообще без привязи. А душа — без совести. Движения на плоти ускоряются. Чонгук чувствует, как из него течёт мелкими толчками, сминая пальцами распахнутую сорочку и царапая короткими ногтями кожу под ней. Он поднимает голову, заглядывает Тэхёну в лицо и видит, как тот сжал зубы, щеря верхнюю губу, а глаза его плывут и подёргиваются плёнкой желания. Он шепчет сбивчиво, что не может больше терпеть. Шепчет, что всё сделает сам. Как и в прошлый раз. Ведь им обоим было хорошо тогда, верно? Ким перебирает коленями по грубой мешковине, подползая повыше. Он упирается рукой в плечо Чонгука, стремясь уложить его на мешки, вновь беря бразды правления в свои руки. Но Чонгук не ложится. Вместо этого он резко подаётся вверх, обхватывает Тэхёна за талию, сдёргивает с себя и рывком меняет их местами, раскладывая любовника на этом импровизированном ложе. Тот ошеломлённо распахивает глаза — совсем не ожидал от робкого молчуна такого кульбита. Чон очень быстро перенимал правила игры — ещё не так давно сжимался от каждого прикосновения, сбегал и прятал глаза, а теперь вот... Кубок выхватил, поцеловал первый, уложил Тэхёна на лопатки... А у Чонгука внутри всё ходуном ходит. Кажется, что трясутся все внутренние органы. Он подминает Тэхёна под себя, накрывая своими широкими плечами, просовывает руку между их телами и берёт в неё исходящую мутными слезами плоть. Находит наощупь вход. Смотрит в лицо Кима — всё ли он делает правильно? Но тот его не останавливает. И Чонгук заполняет его собой, не сдержав блаженного стона от тесноты. Тесно и... Скользко. Этот демон-развратник... Сам себя?.. Сам собой вспоминается запах розового масла. Думать и сопоставлять не получается, как Чонгук ни старается. Внутри так хорошо и приятно, что только об этом он и может думать. Об этом и о распахнутых растравленных губах Тэхёна, о разметавшихся по мешковине кудрях, о ногах, которые упираются пятками в поясницу... Но он наскребает оставшиеся крохи совести и здравого смысла, чтобы дрожащим полушёпотом спросить, так ли всё происходит, как должно происходить. Тэхён соглашается, повторяя раз за разом своё лихорадочное "да". Он оплетает руками его загривок и шпорит пятками, толкая в себя. Чонгук подчиняется. В этот раз сверху он, лицом к лицу, как и положено... Но всё равно подчиняется. Он следит за каждой чёрточкой на прекрасном смуглом лице, когда двигается осторожными толчками. Осторожничать получается не очень. У Чонгука очень долго никого не было. Он уж решил, что и не будет больше, но тут в его жизни появился этот демон. И только когда он впервые оседлал его, сломав напором все жалкие попытки Чона остановить его и остаться "чистым"... Настолько, насколько это вообще возможно... Только тогда Чонгук понял, насколько он голоден. Упираясь коленом в один из мешков, он обнимает Тэхёна и дёргает его на себя, толкаясь ему навстречу. Тот гладит его по шее и спине, закидывая ноги едва ли не до ушей. Ким поджимает пальцы на ступнях, а из его собственной плоти ему течёт на живот. Разгорячённый вином, ласками и поцелуями молодого пахаря, он не стесняется стонать в полный голос, прося о большем. Чонгук двигается в нём, будто пилой работает — Тэхён видел как-то, как он это делает. Чонгук не знает о многих моментах, когда предмет его тайного восхищения, которое тайным было лишь для него, наблюдал за ним исподтишка. Этот угрюмый бирюк и сам не подозревал, насколько непристойные мысли вызывал у Кима, когда работал руками, подставляя испепеляющему солнцу свои плечи и затылок. И вот в эти плечи сейчас впивает пальцами Тэхён. И на этом затылке ерошит рассыпающиеся жёсткие волосы, пока их обладатель сношает его в этом тихом уединённом подвале, жадно и голодно. Ким и правда не ожидал от него такой смелости. Он думал, что придётся силком тащить его из его скорлупы. Приручать к себе, как маленького оленёнка на ломких ножках. Но Чон взял его, как мужчина. И берёт, берёт, берёт снова, таская спиной по мешковине, пока Тэхён захлёбывается стонами и запрокидывает голову, так, что кадык за малым не пропарывает нежную кожу на шее, на которой уже в паре мест наливаются следы, которые к утру станут багровыми. Цвета вина. Не сбиваясь с ритма, Чонгук переползает руками, которыми держался за бока любовника, к его лицу. Поцелуй, сорванный в порыве страсти, выходит смазанным, но таким нужным сейчас, что Ким отвечает на него, мыча парню в рот. Внизу всё хлюпает и чавкает, по ягодицами щекотно течёт, а звуки дробятся эхом в каменных стенах. Плоть Тэхёна, лежащая у него на животе, подёргивается и сочится сильнее. Оторвавшись от губ Чонгука, он подвывает с надрывом и выгибается грудью ему навстречу. Одной рукой он держится за любовника, скребя по загривку, а другой шарит вокруг, не находя, за что бы ухватиться. Наконец, он находит уголок одного из мешков, сжимает его и выкручивает от переполняющих всё тело ощущений. Нитки скрипят, а Тэхён стонет и закатывает глаза, теряя всякую власть над самим собой. Чонгук заполошно лижет его беззащитно обнажённую шею, так доверчиво подставленную под его зубы. Он чувствует, как с каждым толчком в Тэхёна в его груди будто поднимается волна. Она напитывается и напитывается водой, поднимается всё выше и выше, стремясь смести всё на своём пути. Это просто невозможно... Слишком сильно, слишком страстно, слишком неистово... Но она не обрушивается. Она ждёт разрешения. И получает его, когда Тэхён кричит его имя, выгибаясь оглоблей в грубых руках. Чонгука сшибает так, как если бы тот вороной жеребец всё же достал его своим задним копытом. Перед глазами темнеет, а силы и горячие потоки со всего тела бросаются к паху, чтобы выплеснуться вместе с семенем внутрь Тэхёна. Это происходит долго — дольше, чем в любой раз до сих пор. Сладкая мука заставляет вцепиться в тело под собой и плотно припасть раскрытыми губами к обнажённому плечу, трясясь всем телом, как мурашки прокатываются волной по спине и горячим узлом стягиваются на загривке. На мгновение Чонгуку кажется, что он и впрямь заглянул в адскую бездну. Ведь не может быть так хорошо и... Безнаказанно. Он долго не может прийти в себя. Моргает осоловело да дышит через пересохший рот. Сквозь пелену тумана чувствует, как его гладят по голове. Животу мокро. Между ног тоже. А ему в щёку, которой он лежит на груди Тэхёна, через рёберную клетку бьётся его сердце. Колотится, как от бега. Ким тянет его к себе. Чонгук укладывается сверху, утыкаясь лбом в мешки над плечом любовника. От недавних криков остался лишь звон в ушах да потрескивание свечей на стенах. Тэхён говорит, что теперь он убедился, что Чонгук не считает его своей ошибкой. И, возможно, вино действительно не помогло бы случиться их близости в амбаре. Чонгук слушает это и вдруг осознаёт, что ни разу за эту ночь не сравнил Тэхёна с Элен. Только с ней он был так, как положено — лицом к лицу. Но не вспомнил о ней, глядя на пылающее лицо любовника, закатывающего глаза от того, как ему было хорошо с ним. Кажется, что он окончательно перешёл свою черту. Потому что ему больше не страшно от своих желаний.