Запретная вечеринка

— Федя… — Иван, уже одетый, позвал его тихо, и положил теплую, тяжелую ладонь на плечо, — На, выпей водички, мой хороший.  После неожиданного физического наказания, всплеска адреналина,  и последующей за этим близости Федька просто-напросто отключился на несколько минут — задремал, все так же уткнувшись лицом в диван. Иван снял с него наручники и растирал затекшие запястья.  Фёдор слабо приподнял голову, не сразу сообразив, где он находится, и, хлопая длинными ресницами, провёл вокруг взглядом — затуманенным, полным трогательной растерянности. Иван даже не стал протягивать ему стакан — понимал, что сейчас Басманов его не удержит. Сам, аккуратно, поддерживая затылок, поднёс его к припухшим губам мальчика. Федька жадно напился, а после посмотрел на Ивана снизу вверх — с каким-то странным, покаянным выражением, от которого у Грозного в груди что-то защемило — его дерзкий, наглый мальчишка никогда еще не смотрел на него так. Почти отеческим жестом он убрал со лба Федьки непослушную прядь и, не говоря ни слова, наклонился, поцеловал мальчика в висок. В этом поцелуе не было ни страсти, ни желания — лишь простое и безмолвное: не сержусь. Уже нет. — Пойдём в ванную, — сказал он наконец, — Надо тебя в порядок привести, герой.  — Ваня… — Федя поморщился, изображая страдальца — Я устал… Совсем... Даже ног не чувствую… и попа болит... — Знаю, — мягко ответил Иван. С этими словами он подхватил обнаженного Федора на руки — так легко, будто это был не взрослый парень, а сонный щеночек или котенок, который не шипит и не кусает, а покорно позволяет хозяину нести себя. Федька потерся носом и щекой о плечо Ивана, незаметно улыбнувшись. Несмотря на саднящие ягодицы, ему было слишком хорошо сейчас — просто ощущать, как Иван держит его крепко и надёжно. И главное — больше не гонит от себя.  Ванная встретила их теплым приглушенным светом, мягким паром и ароматом эвкалиптового масла. Иван заранее подумал и об этом и приказал Даше все подготовить — всё же в планировании, и не только бизнес-процессов, ему не было равных. Он осторожно опустил Федю в тёплую воду; тот едва слышно ойкнул, когда вода коснулась покрасневших ягодиц, но почти сразу же расслабился, с тихим вздохом погружаясь в ласковое тепло.  Тёплая вода тихо плескалась в широких бортах мраморной ванны. Ароматный пар поднимался лёгкими клубами, размывая очертания окружающих предметов. Откинув голову на подголовник просторной ванны, Федька вытянулся и прикрыл глаза, наблюдая за Иваном через щелочку длинных ресниц, отчего все происходящее еще больше казалось иллюзией. Перед его глазами предстала совершенно невозможная картина: Иван, закатав рукава рубашки и обнажив сильные руки, присел на скамью рядом с ванной и выдавливал на губку душистый гель. Неужели он и впрямь собирается его купать — как несмышлёного ребёнка? Федя не успел опомниться, как губка уже мягко скользнула по его шее, затем по плечам, оставляя за собой едва уловимый аромат мёда и жасмина. — Щекотно, — хихикнул Федя, когда Иван с особым пристрастием и хитрой улыбкой намыливал его розовые соски, — Что это ты там долго натираешь?   — Натираю, где хочу, и сколько хочу — с улыбкой в голосе ответил Иван, — ты, после всего что натворил, не в том положении, чтобы капризничать.  — Ничего бы и не случилось, если бы ты взял меня с собой, — пробурчал Федя, надув губы, но в голосе уже не было упрёка — лишь то детское притворство, что призвано вызвать улыбку. Иван не ответил сразу. Он мыл его волосы, аккуратно втирая пену в густые кудри, пока не сказал, словно между делом: — Если бы я тебя взял, ты бы не сдал экзамен. А то еще и устроил бы мне что-нибудь в Германии. Напился бы шампанского… сплясал бы там на столе… спел… — голос Ивана звучал серьезно, но уголки губ дрогнули.   — Ты что, уже видел то видео? — прошептал напуганный Федька, резко сел, отчего в ванной поднялось маленькое цунами, и схватил Ивана за руку. Иван пожал плечами.  — Пришлось посмотреть, — видя, что Грозного вся эта ситуация уже не злит, а скорее забавляет, Басманов расслабился, — а что такого? Надо признать, ты был великолепен… теперь вместо медвежонка буду называть тебя моя царица.  — Ваня! — Федька легонько брызнул на него водой, — не надо!!! Это кринж! — щёки его пылали, то ли от пара, то ли от стыда.  — Ну… если ты станцуешь лично для меня так, как в том видео, то, может быть, я не стану… Со страдальческим стоном Федька погрузился под воду с головой, а Иван рассмеялся — негромко, но искренне. Он вдруг ощутил, словно с души его свалилась неосознаваемая тяжесть — та, что тяготила его с самого дня отъезда. *** Федя, уже высушенный, облачённый в шелковую пижаму от Гуччи, с намазанной толстым слоем лечебного крема попкой, устроился на широкой кровати среди подушек. Он выглядел совершенно милым и сонным птенцом в гнезде. Грозный тем временем вернулся из кухни с чашкой ароматного чая и молча протянул её мальчику, мягко погладив по влажным еще волосам. В комнате было почти темно, горела лишь лампа на прикроватном столике, освещая спальню теплым светом. В воздухе витал аромат мяты, жасмина и тот самый, такой родной, запах туалетной воды Ивана с тонкими нотками ладана — запах, по которому Федька уже успел соскучиться. Грозный разделся, оставшись в одних боксерах, и устроился на своей половине кровати, закинув руки за голову и с облегчением вытянув уставшие за день длинные ноги.  Федька, как всегда, залюбовался его сильным, мужественным телом — таким идеальным, будто высеченным из камня. Но в этот раз взгляд невольно остановился на другом: на лице Ивана лежала такая печать усталости, что у Басманова защемило сердце. Тонкие морщинки на высоком лбу казались глубже, под глазами залегли темные тени. Когда он в последний раз спал? Федя не знал, и даже не подумал об этом…  Впервые за весь день Федя перестал думать о себе, о своих страданиях и обидах. Ему в голову вдруг пришло: каково же было Ване, измотанному после конференции и перелёта, оказаться в квартире, где всё вверх дном, где вещи — важные, дорогие сердцу — сломаны и испорчены, да еще и вместо отдыха разгребать последствия его эгоистичной и глупой выходки. А ведь Ваня вернулся раньше не просто так — спешил домой к нему, к Феде. Ему вдруг захотелось плакать — впервые в жизни не от жалости к себе, а к другому. От горькой, щемящей мысли о том, какой его Ваня, на самом деле, хороший — добрый, терпеливый, надёжный. Разве может такой человек по-настоящему любить такого глупого, испорченного оболтуса, как он, Федька, который даже экзамен сам сдать не в состоянии? Их отношения — это ошибка, нелепая случайность, мимолетное увлечение. Рядом с Иваном должен быть совсем другой человек  — умный, зрелый, достойный… такой, как Анастасия. Его покойная жена. — Ты злишься на меня за маску? — спросил Федя, не поднимая глаз, глядя в чашку, где на поверхности воды тихо покачивался одинокий листочек мяты. Голос его был почти детским — тихим и напуганным, — ты же видел то видео… я там… с маской этой…  — Уже нет, — спокойно ответил Ваня. И это была правда. Он не любил копить и лелеять свои обиды. Федя, набравшись смелости, вдруг выпалил с неожиданной откровенностью: — Я разбил её не случайно. Это… нарочно было. Она всё время смотрела! Как будто напоминала — каждый раз, каждый вечер, — что я тут ненадолго. Что я не тот, кто должен быть рядом с тобой… что я не она. Ваня прикрыл глаза. Некоторое время он молчал, будто подбирая слова, слишком важные, чтобы произнести их поспешно. Наконец сказал сдержанно, с болью в голосе: — Это была вещь из другой, прошлой жизни. Да, она многое значила. Но ты — моя жизнь теперь. С тобой я дышу. С тобой засыпаю и просыпаюсь. А то, что она «смотрела»… Глупенький, это ты пересмотрел ужастиков. — Прости, — прошептал Федя, опустив голову, — Я тогда… я был на вечеринке этой не в адеквате… я даже не очень помню, как бросил маску эту. Но ведь и ты не убрал её, когда я просил… Мне было обидно!  — Может, и правда не воспринял всерьёз. Прости, если так. — Иван вздохнул, легко коснулся его щеки. — Я не понял, что это тебя пугает, медвежонок, что тебе… обидно. Не подумал. А должен был. — Я думал, ты будешь смеяться, если я скажу, что она меня пугает… — смущенно пробормотал Федька.  Но Иван, казалось, не слышал — он уже ушёл мыслями вглубь, туда, где покоилось то, что давно отболело, но всё ещё отзывалось иногда — как старая рана. — Не бойся, медвежонок, — Он медленно провёл ладонью по Фединой спине, обнял крепче, прижал к себе, — Настя бы хотела, чтобы я был счастлив. Я это чувствую… я это знаю. Тот слушал, затаив дыхание — впервые Иван говорил о своем трагическом прошлом с такой откровенностью.  Некоторое время они молчали, слушая, как за окном завывает холодный ветер — поднималась метель. Потом Федя вдруг тихо выдохнул: — А ты… правда… со мной… — Да, счастлив, — сказал Иван просто.  — Даже несмотря на то, что я... иногда веду себя как... — Федя замялся, подбирая слова. — Как глупый избалованный ребёнок? — с мягкой усмешкой подсказал Ваня.  Федька хихикнул, кивнул, не пряча смущённой улыбки. — Ну что ж, значит мне придется тебя воспитывать, — Иван приподнял бровь, — кажется, тебе даже понравилось.  — Можно оставить только вторую часть? — протянул Федька с улыбкой. *** Федя лежал, прижавшись к Ивану так крепко, что было тяжело дышать. Ему было спокойно, как бывает в детстве, когда рядом кто-то родной, и не нужно быть ни хорошим, ни сильным. Только дышать и слушать, как ровно стучит сердце рядом. Ванина рука крепко обнимала его за плечи — тёплая, надёжная.  От всех сказанных слов Федьке стало так легко, будто в мире больше нечего было бояться. — Прости меня, Ванечка, — прошептал Федя куда-то ему в шею, и в этом тихом шепоте было больше искренности, чем во всех предыдущих криках и рыданиях. Иван не ответил. Только притянул к себе и прижался губами к его лбу и держал так долго, бережно, чтобы Федя ни на миг не усомнился: он именно тот, кто должен быть рядом.