Я приду туда где ты

Вите кажется, что его заперли в кладовке, наглухо заколотив двери, да и все щели в придачу. Выбросили ключ, оставили в полном одиночестве прозябать в безвременьи, подарив лишь возможность судорожно вслушиваться в далекие отзвуки жизни. Он не знает, за что его так жестоко наказывают. Все превращается в бессмысленную череду дней с бессмысленным валянием в кровати или сидением у стены. Дальше стен палаты выходить страшно — Витя боится натолкнуться на чью-то капельницу или ходули. Занять себя в больнице тоже особо нечем, да и большая часть развлечений предоставлена тем, у кого все в порядке с глазами. Поэтому все, что ему остается — ловить отзвуки чужих шагов и перешептываний, слушать усталый голос врача и довольствоваться редким перебрасыванием фразами с другими пациентами. Последние, впрочем, не оценили то, что с ними в одной палате лежит «мент». И не важно, что бывший. Витя ерзает на постели, скрипя пружинами матраса, и понимает, что нужно встать. Нужно двигаться. Хотя бы вдоль стенки, хотя бы немного. Все это рекомендации врача, а не прихоть самого Вити. Он правда пытается — садится на краю кровати, свешивает ноги, но стоит коснуться ими пола, как тело каменеет. Сквозь саркастичное «Ну что, товарищ начальник, ходунки вам может принести» он старается перебороть себя и двинуться чуть дальше четырех стен палаты. Каждый раз приходится совершать над собой усилие, чтобы добрести по стеночке до умывальника или подоконника. И все это, без исключений, в сопровождении верного чувства собственной никчемности. Жалкий. Бесполезный. Ничтожный. От безысходности Вите хочется разбить себе голову — биться до тех пор о бетонную стену пока черепушка не треснет. В голове так и вертится: «Да кому я буду нужен?». Обуза. «Емко и лаконично», — как сказал бы Юра. Лучше слова и не подберешь. Юра. Мысли о друге Витя гонит прочь, прячет по ящикам, закапывает в глубине собственного сознания, не щадя себя. Иначе будет только хуже. Иначе он действительно вздернется на одной из ламп — он не знает как, но дело нехитрое, разберется. Он думает, что лучше бы им не встречаться больше. Никогда. Так будет проще. И ему. И Юре. Но когда Витя слышит подозрительно знакомые шаги — он и не мог подумать, что сможет узнать человека лишь по этому, — все меняется. Он вскидывает голову, как верный пес, и наверняка со стороны выглядит жалко. Но все соседи убрели по своим делам, словно в наказание оставив непутевого «товарища милиционера» в полной тишине. Еще немного, и Витя начал бы говорить сам с собой — так сильно давило одиночество. Стоит услышать Юру, как мысли в голове вспыхивают подобно фейерверкам. Витю разрывает между желаниями спрятаться и броситься вперед, сгрести в охапку и больше никогда не отпускать. Медленно, но верно первое начинает побеждать, и ему приходится себя одернуть — это Юра, его друг, его, пожалуй, самый близкий человек. Тот, у кого самые нежные руки в этой стране, тот, у кого самое большое и открытое сердце в это безумное время, тот, кто трепетнее всего прижимает к себе, пока за окном рушится мир. Витя шумно выдыхает через нос, считает до пяти и приказывает себе успокоиться. — Привет, — шепчет Юра с улыбкой на губах, и Вите даже не нужны глаза, чтобы увидеть ее. Она проскальзывает в голосе, делает его более нежным, мягким, заставляющим мурашки пробежать по загривку. Витя медленно садится, пытаясь не касаться ногами ледяного пола, что довольно проблематично с его-то ростом. Матрас рядом прогибается, а пружины скрипят похуже Витиной старой колымаги. — Ну ты как? — спрашивает Юра, усаживаясь совсем уж близко, так что родной запах доносится до Вити, пробуждая в нем нужду ткнуться в чужую макушку. Но он вместо этого складывает руки на коленях, не зная, куда себя деть в новых обстоятельствах. Обычно он бы боднул Юру своим плечом, сказал какую-нибудь глупость, позволил легко пробежаться пальцами по коже, испещренной родинками. Сейчас же это кажется неправильным — в перевернутом-то вверх дном мире. Поэтому Витя держится подальше, разрываемый от противоречивых желаний. Внутри клокочет с каждой секундой все громче, кажется, что и Юра вот-вот услышит эту бурю. — Тапочек смотрю нет, — продолжает тараторить он, занимая собой все пространство. Вите не хочется говорить, что он и сам понятия не имеет, где они. Может из соседей по палате кто спер — народ сейчас злой, тем более на представителей власти. А у него нет никаких сил на борьбу, да и не нужны ему эти чертовы тапочки. — Я тогда в следующий раз принесу, — кажется, Юра так перевозбудился от их встречи, что ему и не требуется собеседник. Витя открывает рот и останавливает себя в последний момент, прежде чем выдать сдавленное: «Я скучал». В ушах начинает звенеть, и ему кажется, словно весь мир превратился в одно пульсирующее нечто. Как бы он ни убалтывал себя спрятать все чувства к Юре подальше, свои страхи и переживания, одно все еще остается неизменным — Витя по нему скучает. Всегда и везде. Скучает по радостному смеху, по волосам, в которых так часто плещется солнце, по рукам, измазанным в краске, по его мягким губам. Осознание приходит резко, нахрапом и уже не отпускает, забивая собой каждый сантиметр легких. Хочется ударить себя в грудь, лишь бы организм перестал сбоить и подводить его. — Тебе что, еще и язык отрезали? — нервно хихикает Юра и тут же захлопывает рот — щелчок слышен даже Вите, — когда понимает что сказал. Ему бы возмутиться. Но Витя слишком привык к идиотским шуткам Юры, сказанным местами невпопад, но таким по-дурацки смешным. Вот и сейчас он хмыкает, пока парень давит из себя: — Прости, я не то хотел… несу какую-то… — Юр, — Витя вскидывает руку в его сторону, не зная, куда попадет, и коротко шкрябает по плечу и руке, — Все нормально. Юра выдыхает, выпуская все напряжение, родившееся внутри хрупкой фигуры. А сам Витя скользит кончиками пальцев ниже вдоль предплечья, пока не проскальзывает по ладони и не утыкается следом в бедро. Такое знакомое, привычное — до него медленно доходит, что он знает Юру наизусть. Все тонкие белые полоски шрамов, все крапинки родинок, знает, где кожа нежнее. Витя резко вдыхает, понемногу заземляясь. Может и стоит убрать руку, но он наоборот сжимает только крепче. Не обязательно же это что-то крамольное, грязное и неправильное. Да и кого это вообще волнует? Главное, что Юра не против — робко касается костяшками чужих пальцев, но так и не накрывает их. Вите большего и не надо. Этого короткого знака хватает, чтобы понять: Юра рядом и никуда не уйдет. Не в ближайшее время так точно. Они молчат, и Витя судорожно вслушивается в чужое размеренное дыхание. Юра не спрашивает про врачей, не спрашивает про восстановление, не спрашивает, насколько здесь хреново. Про последнее можно и не говорить — все видно и так. Видно… ага. — Теперь придется Родьке первому показывать все зарисовки, — хмыкает Витя, пытаясь спрятать ужас за смехом, но забывает, что друг его слишком хорошо знает. Юра накрывает его руку своей и крепко сжимает, проводя знакомым жестом по тыльной стороне. Чувства обостряются, и Витя не понимает, всегда ли подушечка большого пальца была такой шершавой. Зная Юру, он мог и вляпаться в какую-то нелепую историю. Жаль, увидеть все своими глазами не получится. Теперь Витя может только осязать. И это огромная проблема. — Да ладно тебе, заживет еще, — Юра фыркает и явно пытается улыбнуться. Витя слышит, что он врет — делает вид, пытаясь храбриться, а на самом деле трясется больше него самого. Кажется, что он физически чувствует чужую дрожь. Она подобно блохе перепрыгивает на него, вынуждая самого мелко затрястись. Чтобы хоть как-то удержаться, Витя сжимает тонкие пальцы сильнее. — А если не заживет? — Витя старается звучать не особо угрюмо, но выходит как выходит, — Будешь мне свои картины словами описывать? — Ну почему словами, — уже всамделишно хмыкает Юрка, — Сделаю фактурную живопись. Будешь по мазкам читать. — Звучит как-то не впечатляюще, Юр, — честно кривится Витя, хотя улыбку сдержать не может. — Сам ты… — Юра обрывает себя на полуслове, и это делает больнее, чем так и несказанное «сам ты не впечатляющий», — Я всегда хотел попробовать абстракцию. Или скульптуру. Знаешь, я могу глины натаскать и… — Юр, — зовет Витя и слепо (ну а как еще в его-то случае?) подается вперед, утыкаясь-таки в родное плечо. Юра считывает в этом емкое «Заткнись», поэтому тут же послушно замолкает. Он шумно вздыхает, прежде чем притянуть друга ближе к себе, окутывая знакомым теплом. Витя зарывается носом в чужую шею, остро ощущая и жесткую ткань куртки, и ворсистый свитер, и уголок торчащей рубашки. С повязкой нужно бы обращаться поаккуратнее, но сейчас об этом думать не получается. Хочется лишь одного: зарыться носом поглубже в складки ткани и забыться. Бег времени замедляется, успокаивается вместе с сердцебиением, и вокруг все замирает. Витя только и чувствует, что руки, обхватившие за плечи, да исходящее от Юры тепло. Такое родное и такое любимое. Заставляющее погрузиться в воспоминания — раньше он обязательно бы запустил руки под одежду, оглаживая крепкую спину, проходясь по давно изученному маршруту. Но сейчас они не в мастерской, не в квартире Вити и даже не в спальне Юры. Осознание работает лучше любой отрезвляющей пощечины. — Ладно, отпускай, — тихо бубнит Витя, опасаясь что происходящее увидит кто-то из посторонних. — Да нет никого, — губы Юры у самого уха, задевают марлю и едва ощутимо ерошат волосы. Витя протестующе мычит, но не пытается вырваться. Наоборот — утыкается холодным носом в Юркину шею, заставляя парня поежиться. — У тебя же должно было обостриться твое ментовские чутье, — продолжает Юра глупую старую шутку, пробуждая в Вите смех, — Или оно только с глазами работает? Пока его трясет от хохота, Витя не знает, как сказать, что все его чутье сейчас сосредоточено в одной точке. На Юре. Прямо как на пресловутой путеводной звезде. Или как там любят говорить в кино? Витя не знает, в какой момент они расцепляются, но определенно делают это вовремя — в коридоре слышится приглушенное шарканье, а в самом Вите просыпается желание поцеловать Юру. Оба неловко ерзают, прокашливаются и отворачиваются. Как будто в случае Вити это что-то изменит — он все равно ничего не видит. Только чувствует, как матрас снова идет ходуном, и понимает, что Юра поднялся на ноги. — Пойдем, проводишь меня? — Юр, я… — «не могу» застревает где-то в глотке и не дает ни вдохнуть, ни выдохнуть. — Ноги боишься отморозить? Так надень носки. — Нет, я… — он взмахивает рукой, пытаясь без слов донести мысль. Судя по Юриному смущенному «Оу», ему это удается. Юра умолкает, а потом делает шаг к постели. Касается рук Вити — слишком нежно, слишком интимно, так, словно они снова в мастерской и делят одну тайну на двоих. Надо бы оттолкнуть его с хмурым «Ты чо?», но вместо этого он сжимает чужие пальцы в своих. — Пойдем, — тихо сказанная просьба обезоруживает Витю. Он знает этот тон — слышал такой же шепот, тонувший в скрипе раскладушки и собственном плече. Тонкое «Пожалуйста», пускающее мурашки от затылка вниз по спине, так не вовремя всплывает в памяти. Щеки вспыхивают, и Витя надеется, что Юра додумается промолчать. — За ручку меня поведешь? — невесело хмыкает он, — Спасибо, не надо. — Да зачем за ручку-то? Рядом пойдешь, — Юра наклоняется, и его дыхание опаляет кожу, — Буду ловить тебя если что. — Очень смешно, — бурчит Витя, но послушно ставит ноги на пол. От холода сводит стопы, но он все равно поднимается. Приходится схватиться за локоть Юры и опереться на него с непривычки. Парень действительно ловит его, перехватывает поперек талии и помогает устоять на ногах. Он держит его до тех пор, пока Витя не делает первый неуверенный шаг вперед, и все также остается рядом. Доказывает, что будет рядом, что Витя не надумал это себе, что у них даже сейчас все по-прежнему. И у Вити, и у Юры нет никого ближе и дороже. Наконец, в руках Юры, он осознает это с кристальной ясностью, позволяя себе по-настоящему расслабиться.