Новое прочтение Маленького принца

      «Мальчик хорош», – это было первое, что пришло мне в голову, когда я увидел его в комнате для свиданий, голого, привязанного по рукам и ногам к кровати. Люди Дена уложили его лицом вниз на живот, чтобы мне было удобнее добраться до его круглой нежной попки. Она была замечательная.       Я купил его на аукционе, который Ден устраивал по пятницам в своём Доме развлечений. Там, на сцене, я не разглядел его толком, да и мне было всё равно: Ден приготовил его для меня, а он знает мои вкусы.       Парнишке на вид было не более шестнадцати лет (ему было семнадцать, как потом оказалось). Пока я видел только его тонкую очень ладную фигурку и копну чёрных волос на голове. Он вздрагивал, он знал, что должно произойти, и ему было до жути страшно. Меня это возбуждало. Он, судя по всему, был девственником, во всяком случае с той стороны, с которой нужен был мне. Это мне тоже нравилось. Я ничего о нём тогда не знал, даже его имени, мне было всё равно. Он мог оказаться одним из сотни мальчиков, которых я пробовал до этого.       Я закрыл за собой дверь и молча наблюдал за ним. Он не повернул головы, хотя слышал, что в комнату кто-то вошёл, только сильнее вжался в матрас. Я провёл пальцами по его напряжённой спине вдоль позвоночника, коснулся ягодиц. Кожа была шелковистой и горячей, желание моё нарастало. Его трясло, как в ознобе, моё прикосновение подбросило его, словно он получил разряд тока. Я понял, что Ден совсем не подготовил свой товар, видимо, парень попал к нему случайно на днях. Может быть, это был кто-то из провинившихся работников, и он решил таким способом его наказать. Мне было всё равно. Я собирался трахнуть мальчишку и всё, зачем мне что-то о нём знать?       Захотелось посмотреть на лицо парня, так ли оно привлекательно, как и тело, оценить, можно ли отвязать бедолагу. Я положил руку на его голову и повернул лицом к себе. У него были правильные тонкие черты лица, кожа была идеальной, что-то ещё детское было в округлых щеках и припухших губах, но подбородок и скулы были волевые, чётко очерченные. Глаза его, обрамлённые длинными мокрыми ресницами, были большими чёрными и глубокими. В них можно было утонуть, пожалуй. Сейчас в них плескалось море отчаяния. В какой-то момент (очень короткий, правда) я готов был оставить его, не трогать, но не я так кто-нибудь другой сделал бы это. У Дена достаточно клиентов, охочих до мальчиков.       Парень не кричал, не просил, просто молча смотрел мне в глаза, и слёзы катились по его щекам. Их он сдержать не мог, хотя, вероятно, пытался. - Не бойся, я попытаюсь, чтобы тебе было не очень больно... – соврал я, мне вдруг захотелось его утешить, отвязать, закутать в одеяло, увезти к родителям (или где там его Ден взял). Я не сделал этого, я взял его быстро и грубо, не давая ему возможности о чем-то подумать, попросить. Он даже не закричал, ему просто не хватило воздуха, боль накрыла его с головой, довольно скоро он потерял сознание. Это был мой акт милосердия.

***

      Позже я узнал, что он пришёл к Дену сам. Ну, как сам, как последний идиот. Для своего Дома развлечений Ден брал девочек из детского дома, не только, конечно, по-разному бывало, но этот канал был проверенным, сбоев не давал. Заплатив определённую сумму заведующей и всем, кому надо помимо неё, Денис оформлял опеку и забирал девчонок себе. Он сам обожал развращать маленьких невинных куколок. В одном из подмосковных детских домов этот развратник приглядел малышку Оксану. Ей было двенадцать, симпатичная, с огромными карими глазами, каштановыми волосами и отличной для двенадцатилетней пигалицы фигуркой. Всё сложилось замечательно, только у девочки оказался брат Максим. В детском доме его считали чуть ли не дурачком, даже диагноз «аутизм» в медкарте приписали. Он был замкнут, часто впадал в какой-то ступор. Несколько раз сбегал, но возвращался к сестре. С ним не связывались, потому что, если его или Оксану трогали, он становился откровенно агрессивным.       Этот Максим дурак-то дурак, но каким-то образом сумел выследить, куда увезли девочку и, несмотря на то что безопасность у Дена на очень высоком уровне, смог даже проникнуть внутрь здания и успеть кое-что увидеть. Он быстро понял, зачем сюда привезли его сестру. Конечно, охрана его поймала и скрутила. Ден был в бешенстве, так как этот придурок поначалу требовал и даже угрожал (Он Дену…). Путём угроз и побоев, а особенно шантажа сестрой Денис утихомирил парнишку и, чтобы добру не пропадать, а главное, чтобы поставить того на место, вывел Максима на аукцион, предварительно предложив мне. О наших отношениях с Деном я расскажу позже. Я уже обмолвился, что, кроме меня, среди посетителей Дома развлечений хватало извращенцев, которыми, конечно же, Денис пугал парня. Были двое братьев-грузин Гиви и Кацо, действовали всегда вдвоём и доводили мальчишек до ужасного состояния. Была престарелая Мадам Помпадур (как мы её называли), очень любила получать куннилингус от таких щеночков, как Макс. То есть, со слов Дена, я был ещё лучшим вариантом для Максима, в чём он его и убедил. Я был молод, красив, по мнению многих, (подтянутая спортивная фигура, чёрные волосы, модная стрижка, серые глаза, прямой нос, высокие скулы, волевой подбородок) для идеала по нейросети мне не хватало только немного более пухлых и ярких губ. (Я, конечно, стебусь немного)

***

      Мне оказалось мало одного раза. Я пришёл к нему снова, через несколько дней, когда разрешил доктор. К слову сказать, с этим у Дена всё было отлично: свой врач, массажист, визажист, тренеры по фитнесу, по танцам, банщики, маникюрщицы, парикмахер и даже психолог.       Мальчик уже не был привязан (я велел не делать этого) и сидел на кровати, когда я пришёл. Он был одет в чёрные брюки и белую рубашку. Я отметил про себя, что одежда сидела на нём идеально. Верхняя пуговица рубашки была расстёгнута, и я видел его тонкую беззащитную ключицу, и как пульсирует вена под ней. Безумно захотелось припасть губами к этой вене, к этой ключице… С виду парень был спокоен. Но по судорожно сжатым коленям, по впившимся в одеяло пальцам было понятно, что это спокойствие даётся ему с большим трудом. То ли гордость не позволяла ему просить, то ли угрозы Дена имели такое воздействие, но он казался даже покорным. - Разденешься сам? – спросил я, снимая рубашку. Его реакция меня очень позабавила. Он вскинул голову в каком-то жесте непонимания сначала, потом ужас пробежал по его лицу, глаза стали ещё огромнее (если это возможно), но он не вскочил, не стал метаться по комнате, он не собирался сопротивляться. - Нет, – почти беззвучно прошептал он, – Вам лучше привязать меня.       В глазах его была какая-то смесь мольбы и покорности. Я быстро раздел его, уложил на кровать и трахнул. В этот раз я не торопился, растягивал удовольствие, мне показалось даже, что парнишка отвечает мне, во всяком случае, я не чувствовал сопротивления. Потом он вдруг начал вырываться, ругаться матом и реветь. Перевернув его на спину, я понял в чём дело: он кончил. Стыд охватил его настолько, что он забыл об угрозах Дена и убежал в душ (он благо не закрывался в таких комнатах). Я смеялся ему вслед, мне понравилось. Не сказать, что я получал какое-то особое удовольствие от акта с ним, всё как обычно, но он мне был любопытен, что-то в нём, какая-то искренность и незащищённость привлекали меня.

***

      Потом и вовсе всё стало забавно. Во время проведения следующего аукциона Ден поставил Максима работать официантом в зале. Видя мой интерес к нему, мой друг пока не планировал кому-то его отдавать или снова выводить на сцену, но хотел держать его в страхе. Официанты не были лицами неприкосновенными, как раз наоборот. Любой мог, в принципе, делать с ними что угодно здесь, в зале. Девочки часто исполняли минет по столом, их могли раздеть, посадить к себе за столик и дальше вытворять что угодно. И вот Макс (как же идёт ему белоснежная рубашка и чёрные брюки) в зале. Я наблюдаю за ним, понимаю, что он по-настоящему красив: он очень грациозно двигается, каждая его мышца, каждая косточка, всё к месту и гармонично. Тогда я впервые подумал, что он должен очень хорошо смотреться в танце. Наши братья-грузины тоже его увидели и возжелали, конечно. Парень не может не обслуживать их столик, люди Дена следят за ним. Когда Макс подходит к Гиви и Кацо, те не собираются делать заказ, они хватают его и пытаются зажать хотя бы за своим столиком, раз не могут снять его на ночь. Я слегка сочувствую ему. И тут он удивил меня, он вырвался от них и кинулся ко мне через весь зал, несмотря на возмущённые вопли грузин и крики охраны. Он вцепился в меня, как утопающий, мёртвой хваткой: - Пожалуйста, возьмите меня, не отдавайте меня им…       Я давно не испытывал столько эмоций сразу. Его глупая доверчивость тронула меня, я даже засмеялся. Но в то же время я был взбешён тем, что он выбрал меня. Он был не нужен мне, так, немного любопытен, я не хотел жалеть его, я не хотел ответственности за него. Мне хотелось крикнуть ему в лицо: «Я такой же, я насиловал тебя, какого чёрта ты ищешь во мне защитника?!» И тут же я понял вдруг, что не отдам им его, что не позволю никому прикоснуться к его обнажённому телу.       Я усмехнулся, оторвал его руки от себя, усадил за свой столик поглубже, уладил дела с Гиви и Кацо (у Дена меня боялись и уважали), сообщил Дену, что снимаю Макса на вечер. Когда я вернулся, новый удар ждал меня: мальчишка смотрел на меня чуть ли не с обожанием, меня это бесило. «Ну я тебе устрою, я покажу тебе, ЧТО ты выбрал». Я молча беру его за руку и веду в его комнату. - А я смотрю: тебе понравилось, - издёвка и угроза в моём голосе заставили его наконец опомниться, и он перестал смотреть на меня своим щенячьим взглядом. Я заставил его раздеться самого, он стеснялся, мялся, почти вывел меня из себя. Дрожащие руки не слушались его, он с трудом расстегнул пуговицы на рубашке, забыв расстегнуть их на манжетах, никак не решался снять трусы, и мне всё-таки пришлось ему помочь. Я хотел его, но ещё больше я хотел его проучить, и ещё мне нужно было кое-что проверить. Я уложил его на кровать лицом вверх, он лепетал, что можно не привязывать его сегодня, но я привязал. Я заказал двух красивых, а главное умелых, девочек (почему-то одной мне показалось мало для девственника). Девочки прибежали, быстро разделись, и я велел им сделать с мальчишкой всё возможное и невозможное, чтобы он кончил. А сам налил себе виски, сел в кресло напротив кровати и приготовился наслаждаться зрелищем. Девочки были умницы, вот только Макс повёл себя неадекватно. Он орал, плакал и умолял меня прекратить, на лице его были ужас и отвращение, каких не было в нашу первую встречу. Отбиваясь, он разбил себе нос, и кровь лилась на подушку. Девчонки опешили, но я велел им продолжать. Он кончил и был так жалок, что я даже не стал его трогать. Отвязал и ушёл вместе с девочками. Хорошо, что я попросил доктора пойти остановить кровотечение. Врач застал Макса за тем, что он надевал на шею скрученную из простыни петлю, привязанную к держателю душа. Когда мы с Деном пришли, это был не тот жалкий мальчишка, которого я оставил, в глазах его была упрямая решимость. Тут уже разбушевался Ден. Он угрожал, что, если Макс ещё раз попытается сделать что-нибудь подобное, он отдаст его всем желающим, вплоть до охранников, что он отрежет его член по кусочкам, а потом отправит его в самый грязный турецкий бордель. Он и правда мог это сделать. Но я видел, что парню уже всё равно и жить он не будет. Хорошо, что у Дена был более весомый аргумент – сестра Макса, когда Ден заговорил о ней, в глазах мальчишки опять появился осмысленный страх, и он сдался, пообещав, что ничего с собой не сделает. Он смотрел на меня, как на предателя, и столько тоски было в его глазах, что я вышел раньше, чем Ден закончил свою воспитательную беседу.       Ну а потом у меня родилась первая в моей жизни абсолютно нелогичная идея. Я вообще не поддаюсь эмоциям, и это позволяет мне быть, осмелюсь сказать, виртуозным бизнесменом. Я играю на бирже, никаких эмоций, хладнокровие, спокойствие и жёсткий расчёт. Я богат, могу себе многое позволить. Я успешен, меня боятся и уважают. Я предложил Дену заставить Макса танцевать, почему-то мне захотелось посмотреть, как он двигается в танце. Шантажируя его сестрой, мы поставили условие: они танцуют с Оксаной в паре что-нибудь латиноамериканское, после этого я устраиваю девочку в семью, а он идёт с аукциона, таким образом отрабатывая свободу сестры. Он согласился. Я понял, что ради сестры он пойдёт на всё. Я уже знал почему. Их родители погибли в автомобильной катастрофе, Максу было семь лет, девочке два года. Их взяла к себе бабушка по материнской линии, жили на одну её пенсию, но она любила внуков. Когда Максу было двенадцать, бабушка умерла, и дети попали в детский дом. Забота о сестре была для него смыслом жизни, это был единственный родной для него человек. Начались репетиции. Дену понравилась идея, танец завёл бы публику, ставки аукциона поднялись бы. Я смотрел на репетиции с балкона, иногда тайком, иногда демонстративно. Как-то Ден заметил, что в моём присутствии Макс танцует совсем по-другому, как будто забывая о той ситуации, в которой находится. Он отдавался танцу, каждая часть его тела отвечала музыке, даже не гомосексуалист захотел бы его. Я с трудом преодолевал желание утащить его, потного, разгорячённого, в его комнату и наконец-то сделать с ним всё, что я хочу. Но я держался и не встречался с ним. Мы не собирались пускать его с аукциона, мысль о том, что кто-то будет прикасаться к нему, стала для меня невыносимой. После аукциона я собирался увезти его к себе домой. Что я буду делать с ним дальше, я не знал, я просто хотел, чтобы он был моим после танца и ещё, чтобы он не покончил с собой, потому что я подозревал, что как только я выполню обещание насчёт его сестры (а он верил, что я выполню), он будет считать себя свободным от своих обязательств. В его комнате было установлено видеонаблюдение (как и во всех), и я видел, как после репетиций он «выключался», он мало ел, почти не спал, просто лежал и смотрел в потолок. Я знал, о чём он думал: о том, как всё закончится. Иногда на его губах блуждала улыбка. Это вызывало у меня недоумение, мне хотелось знать, какие мысли заставляют его улыбаться. Мне хотелось… Я просто хотел его.

***

      Наступил день аукциона, как обычно, это была пятница. Ден, как всегда, был на высоте, у него прекрасная кухня в ресторане, он может сделать, чтобы всё было шикарно и со вкусом, и он это делает (конечно, отчасти с моей финансовой помощью). Я вообще живу шикарно и со вкусом: моя домоправительница Роза накрывает стол по всем правилам ресторанного искусства, я никогда не сажусь за стол в спортивной или домашней одежде, только строгая классика. Даже если ужинаю один, то есть всегда. Я вообще веду этакий правильный образ жизни сибарита: не курю, правильно питаюсь, занимаюсь спортом. Сначала я так развлекался, теперь это стало привычкой. Мне тридцать два, но чувствую я себя гораздо старше.       Итак, вот он танцует. Публика в экстазе, им обещано, что они его поимеют. Все хотят его поиметь. Но этим счастливчиком буду я. Но сначала Ден должен срубить бабки. Танец закончился. Я почему-то знаю, что он танцевал для меня. Максим тревожно оглядывается, его волнует, выполним ли мы обещание, уведут ли со сцены Оксану, её уводят. Я вижу, как он облегчённо вздыхает, даже улыбается. У него солнечная улыбка, она делает его совсем ребёнком. Я не могу участвовать в аукционе сам, у меня подставное лицо, это солидный дядечка лет пятидесяти, его вид не должен напугать Максима. Он поглядывает на меня тайком. Если бы он показал мне взглядом: «Пожалуйста, возьми меня», я бы забил на всё и сам влез в торги, но он не смотрит. Но парень видит, что я не делаю ставок, он сначала гаснет, потом выпрямляется, гордо вскинув голову, и даже пытается улыбнуться. Со своего места в зале, я скорее чувствую, чем вижу, как он дрожит, как отчаяние охватывает его. «Почему ты не попросишь меня? Почему? - шепчу я про себя. – Потерпи немного, потерпи». Боже, что за сентиментальный бред у меня в голове. Ставки растут. Макс не слышит, видимо, но его цена уже превысила 5 миллионов. Мой человек выкидывает 6 миллионов, и Ден кричит: «Продано!»       Макса уводят. Уже в конце сцены он начинает сопротивляться, он больше не может справляться со страхом и отчаянием. Его сажают в машину, одев наручники, скорее для того, чтобы он не причинил себе вред. Ребята Дена шутят: «Ты слишком дорого стоишь». Я не могу сразу уйти, поэтому какое-то время Макс сидит в машине, он буянит, пытается вырваться. Когда в машину к нему сажают Оксанку, он решает, что его вообще надули, он истерит. Нервы у парня совсем ни к чёрту. Сестра пытается его успокоить, но бесполезно. Девочке я успел сказать, что я забираю их пока к себе, что на днях я, действительно, отвезу её в семью. У меня есть хорошие друзья, они бездетны, они с радостью примут её. Девочка мне верит и пытается объяснить брату, но он ничего не слышит, он матерится, рыдает, брыкается, он невменяем. Поэтому первое, что я делаю, садясь в машину, отвешиваю ему лёгкую пощёчину: «Заткнись, мы едем ко мне». Он затихает, Оксана гладит его по голове, лицу, шепчет что-то ласковое. Мне вдруг хочется быть на её месте. Эта мысль пугает меня.