Сквозь дым и тени

В картине была неясная, почти неуловимая грусть человека, навеки покинувшего родной очаг, но неспособного когда-нибудь его забыть. И изумительная красота — в каждой тщательно прописанной детали, в построении в целом. Пожалуй, она что-то задела в нем, хотя Борис Романов не мог понять, что же за место на ней изображено. Какая-то набережная, вероятно, не очень большого городка. Это явно был оригинал, не реплика, но, перебирая в памяти все известные ему картины и места, он не мог припомнить ни этого полотна, ни места, что на нем изображено. Поразительно, думал Борис, что в таком захолустном, хоть и вполне приятном кафе есть такие картины. Интерьер казался безвкусицей, но картины были одна лучше другой, и он искренне ими восхищался, ожидая, пока шустрый официант принесет его заказ. До этого он бродил по двум залам, разглядывая запечатленные на полотнах местные достопримечательности, пока официант услужливо не предложил ему взглянуть на картины в VIP-зале и заодно отобедать там. Там-то Борис и увидел ту самую картину, с которой, наверное, и началась эта история. Он был очарован этой картиной и этой неизвестной набережной, столь изумительно изящной в своей гармонии и красоте старого города. Судя по одежде прохожих с полотна, думал он, это где-то… Девятнадцатый век? Или самое начало двадцатого. Интересно, а в наши дни это место столь же красиво? Спросить бы официанта. Он вскоре пришел; пока паренек расставлял тарелки и приборы, Борис из пустого любопытства разглядывал его лицо. На вид парнишке было лет шестнадцать, не больше; он был вполне хорош собой, высокий, с умными светло-зелеными глазами и заметным шрамом на щеке, который, впрочем, ничуть не портил общего впечатления. Романов глянул на бейджик; мальчика звали Александр. — Могу вас отвлечь? — Конечно. — Мне очень понравилась эта картина… — Простите, но она не продается. Романов улыбнулся. — Что вы. Я не об этом. Я бы хотел знать, что за место на ней изображено. Если оно, конечно, существует в реальности. Александр впервые глянул на картину, озабоченно нахмурился и бездумным движением почесал лоб. Потом неуверенно произнес: — Думаю, это Тверецкая набережная. Но давайте я лучше спрошу у человечка, который точно знает. — Буду признателен. Парень вышел, на ходу доставая телефон, и надолго исчез. Борис не спеша поужинал, все так же разглядывая картину. Если это место существует, туда непременно стоит съездить. Вероятно, это один из городов Тверской области, и, если так оно и окажется, это будет просто прелестно. Хотя до этого Борис преодолел около десяти с половиной тысяч километров, ему вовсе не улыбалось покидать регион лишь затем, чтобы взглянуть на то место и вернуться: сказывалась усталость от нескольких месяцев скитаний по стране. Теперь ему хотелось оседлости, стабильности, и мужчина вполне серьезно подумывал осесть где-то в пределах ЦФО. Где именно, он еще не знал, но Тверская область ему нравилась: спокойно, уютно, красиво и недалеко от столицы. Последнее имело огромное значение: случись что, есть возможность быстро покинуть страну. Александр появился спустя минут двадцать. Собирая пустые тарелки, он сообщил, что не ошибся: на картине изображена Тверецкая набережная в городе под названием Торжок, который расположен не слишком далеко, всего сто тридцать километров отсюда. Подняв на Бориса взгляд, он вдруг заметил: — Вы смотрите на эту картину совсем как моя сестра. — Прошу прощения? — Она постоянно на нее с такой же тоской смотрела. Только она еще часто говорила, как хотела бы туда вернуться. А он наблюдателен. — Вернулась? — Ага. Повезло ей, подумал Борис. Он-то ведь уже никогда не сможет. Пожалуй, если бы не горечь, которую он ощущал с того момента, как покинул Ротков, ему бы очень даже понравилось путешествие по России. Тем более что для этого были все возможности: в место, которое он называл домом, я возвращаться не собирался, а денег было предостаточно, чтобы путешествовать, сколько душа пожелает. Кроме Любы, ни один человек не ждал и не скучал. Но Борис надеялся, хоть и любил ее безмерно, никогда больше с ней не увидеться, никогда не войти в отчий дом, никогда не вдохнуть того запаха хвои и цветов. Он побывал в нескольких десятках городов, даже временами заезжал в деревни. Встречал рассвет во Владивостоке, стоя на берегу моря, видел стремительно запустевающую Воркуту, надменную, суетливую и душную Москву, изящный и сырой Петербург, величественный Муром. Объездил Золотое Кольцо. Смог рассмотреть купола и вершину часовни — останки некогда красивой Мологи. Поклонился могиле маминого брата в Нижнем Новгороде. И, если Владивосток и Воркута его не слишком интересовали — он просто хотел побывать на побережье и увидеть стремительно умирающий город — то остальные города, о которых раньше он мог лишь прочесть или послушать очередной рассказ от Любы, его потрясли. Он давно, больше пяти лет, не покидал окрестностей Роткова, так что, пожалуй, это были одни из самых счастливых моментов в его жизни — видеть, слышать, касаться многовековой истории. Видеть кремль (неважно, московский или владимирский), коснуться стены Троице-Сергиевой Лавры, рассмотреть вблизи памятник Петру Великому. Да, определенно, он был счастлив. Борис не считал себя историком, но считал, что для образованного человека уважать, ценить и изучать историю родной страны есть необходимость. Живя в Роткове, он, разумеется, не пренебрегал своим образованием, но одно дело — читать о Невском проспекте, а другое — стоять на нем. И тем более ему казалось странным, что он не обращал дотоле внимания на Торжок, хотя несколько раз проезжал его в своих путешествиях. Борис мельком прочел о нем, пока ждал такси. Да, странно, что он не задержался там для прогулки. Тысячелетняя история, потрясающая архитектура, куча музеев и церквей. Некогда богатый и надменный город купцов, что свои богатства инвестировали в строительство церквей и соборов, теперь — провинция, хоть и очень уютная. Мимо пронесся, захваченный ветром, цветок сирени. Борис проводил его взглядом и вдруг вспомнил о доме. Когда-то давным-давно, когда еще отец был ребенком, дед посадил в охотничьей усадьбе яблоневый сад, а поблизости — сирень. Люба ухаживала за садом столь преданно, даже фанатично, и ее не останавливало ни самочувствие, ни погодные условия, ни уговоры Бориса бросить это или хотя бы позволить нанять садовника. Она никого не хотела подпускать, кроме Бориса. Романов сидел и вспоминал те теплые майские дни, когда они вместе пололи тропинки в саду. Люба напевала себе под нос или слушала, как Романов рассказывает ей что-то — что угодно. Изумительно пахло травой, влажной землей и цветками яблоневого дерева. И пух витал, словно снег. Было так красиво, по-родному тепло и уютно… а теперь этого никогда больше не будет. Если, конечно, он хочет сохранить свое «я», свой рассудок, душу, в конце концов, и никогда больше не связываться с культом. Пока донельзя болтливый таксист рассказывал Борису о прелестях российских дорог, тот в сотый раз за прошедшие месяцы размышлял. Правильный ли он сделал выбор? По чести ли поступил, оставив свою милую няню там, совсем одну, среди всех этих людей, от которых так спешно сбежал на другой конец страны? Не предал ли свою семью, бросив все? Что сказал бы дед, родители? Что будет дальше? Могло ли быть иначе? Наверное, могло. Он бы продолжил дело. Стал бы частью культа, управлял этим крошечным зловещим городом, проливал кровь во славу… чего? Чего-то невидимого, неосязаемого, но пугающего тех, кто верно прислуживает ему? Но кто это? Почему он должен служить? Убивать ради него? Как можно в свои годы, даже не познав толком жизни, отдать ее на служение этой темной пугающей силе, из пут которой он едва начал вырываться? Возможно, это предательство по отношению к семье, но жить так Романов не хотел. Он жаждал другой жизни, той, о которой только читал или мельком видел в сериалах, которые нравились Любе. Он не мог и не хотел следовать предписаниям культа, его душил Ротков, душило что-то, что сидело в каждом доме и, казалось, пропитывало его самого, его душу и разум. Борис не мог сказать точно, что это, но он, казалось, видел что-то похожее в глазах членов культа — одержимых, безумных людей, которыми, казалось, правила только жажда крови и смертей. Да, вероятно, он предал всех их. Но, думал он, разве это не долг каждого человека — быть счастливым? Возможно, предки его бы осудили. Однако их давно нет на этом свете, а единственный живой человек, чье мнение Борису было небезразлично, его понял, хоть и со скорбью в сердце. Для него такое понимание стало доказательством мужества Любы и ее огромной любви — зная, что они никогда уже не увидятся, что он покидает поместье и Сибирь навсегда, она нашла в себе силы понять, встать на его сторону и облегчить его бегство из этого проклятого богом места. Прикрыв глаза, Борис прислонился лбом к оконному стеклу и вздохнул. Да, это действительно невероятно преданный и любящий человек. А он ее бросил.