Сквозь дым и тени

В Торжок он приехал довольно-таки поздно, ближе к восьми часам вечера. Шел ужасный ливень. Телефон разрядился, бумажной карты города у него не было, и Романов слегка запаниковал, впервые оказавшись в такой ситуации — один в чужом городе, без связи, еще и без зонтика; что же может быть лучше? Впрочем, он быстро успокоил себя, пока курил, стоя возле кассы «АвтоЭкспресс». Если здесь останавливаются маршрутки с междугородними рейсами, значит, поблизости должна быть какая-нибудь забегаловка с достаточно смышленым персоналом, который сможет зарядить его телефон, помочь найти хорошую гостиницу и вызвать такси. В крайнем случае, он всегда может обратиться к прохожим. Конечно, с раздражением подумал Борис, помочь мог бы и тот таксист, что привез его в этот город. Более того: он попросил его об этом — за дополнительную оплату, разумеется, — но встретил лишь сказанное весьма грубо «прикуриватель неисправен, в Торжке не ориентируюсь, спешу домой». Романов оценил его доброту, против своего обыкновения не оставив чаевых, и водитель почти наверняка нарочно окатил его водой из лужи, отъезжая. Мысленно пожелав, чтобы у него где-нибудь на половине дороги намертво заглох двигатель, он поудобнее перехватил ручку чемодана и, стараясь обходить лужи, завернул за угол, догадываясь по запаху выпечки, что там найдет искомое. Он угадал, но была проблема: битком набито, и официантке, снующей туда-сюда, явно будет не до помощи промокшему до нитки путешественнику. Плохо. Но есть же что-то еще рядом? Быть не может, чтобы в таком вкусном месте располагалась всего одна крошечная кофейня. Вот только в каком направлении продолжить поиски? Он уже замерзал. Вода с волос стекала в глаза, за воротник рубашки, струилась по рукам и ногам, хлюпала у пяток при каждом шаге. Очки запотели, пришлось снять их и положить в карман брюк. Борис был откровенно зол на себя: «О чем я думал, почему не догадался зарядить телефон? Стою теперь, как сельский дурень — мокрый, нелепый, неряшливый и не знаю, куда деться». Ладно, нужно просто обратиться к первому же прохожему, ему не откажут. Он огляделся, и взгляд его споткнулся о высокую часовню. Вот и нашлось место, где ему могут помочь. Хотя, конечно, он бы предпочел другой вариант, но на безрыбье… Люба была, пожалуй, слишком истовой православной христианкой, и пыталась воспитать его в тех же традициях, но он не принимал христианские догмы и нравоучения, а поститься просто ненавидел, особенно в подростковом возрасте. Борис всегда любил хорошо поесть, как и всякий нормальный человек (хотя Романов считал, что его «нормальность» всегда была под большим вопросом), и ему откровенно не улыбалось соблюдать пост большую часть года. Прочие нормы его раздражали по разным причинам: что-то казалось глупой выдумкой, направленной на обогащение священников, что-то шло вразрез с его личными убеждениями, чего-то, в силу возраста, он понимать не мог. Но в Бога он верил, хотя и очень по-своему. Романов, разумеется, читал Библию и Евангелие, в детстве ему нравились псалмы, и он даже одно время пел в хоре. О последнем он всегда вспоминал со стыдом и содроганием. Бога он видел не как всемогущего или карающего Создателя, что посылает своим детям испытания, дабы проверить их на прочность и, если нужно, закалить волю и характер. Он видел в Нем скорее отца, наставника, что держит, не давая упасть, и дарует силы. Он не требовал от Бориса никаких доказательств верности и жертв, ему не нужно было голодать или непрерывно молиться, чтобы Он любил его и слышал. Для Романова Он был не на небесах, но в нем, его сердце, был его внутренней силой. Такой Бог был ему понятен и близок, и в него Борис верил. Помпезные богослужения в храмах, что излишне пестрили золотом и богатствами (которые, как вспоминал Романов, изначально вообще отвергались христианами), ему были неинтересны и откровенно докучали. Однако, как представитель самой влиятельной семьи в городе, помешанном на вере, не появляться на них Борис не мог. Долг и статус обязывали. Да и не хотелось расстраивать Любу. Но сейчас ему нужна была хоть чья-нибудь помощь, а людей на улице не было. Вообще, будучи ценителем архитектурных памятников, он старался посещать древние храмы в городах, в которых останавливался во время путешествия. В одни заглядывал буквально на двадцать-тридцать минут, в других подолгу задерживался, беседуя со священниками — ему было интересно, все ли священники являются алчными, но в то же время фанатичными и недалекими последователями своих учений. К приятному удивлению, Романов обнаружил, что ошибался. Большинство, но не все. Особенно запомнился святой отец, своими силами и средствами пытавшийся поддерживать в более-менее приличном состоянии деревенскую часовню, возведенную в конце семнадцатого века. В маленькой часовне Борис долго, не меньше трех часов, говорил с ним о видении Бога в современности, искажении христианских ценностей и Библии. Это была приятная и действительно интересная беседа; что его еще больше поразило, так это то, что в его доме, где он ночевал по любезному приглашению хозяина, не было ни золотых икон, ни дорогой обстановки. Скромный, чистый и уютный дом. Вспоминая роскошный коттедж ротковского настоятеля, Романов долго улыбался в подушку, пока не уснул. Он не говорил отцу Михаилу, что его гложет, но у него, видимо, был уже наметан глаз: он быстро понял, что Романов совсем плох. Ему действительно тогда было худо: он ненавидел себя, этот мир и Ротков в частности за то, что он с ним сделал и за то, что вынудил покинуть Любу и дом, в котором жила его семья. Им владела тогда болезненная, беспокойная тоска, и временами Борис чувствовал себя так, словно его распяли. Отец Михаил завел разговор о горе и смирении, пути к лучшему, к примирению с Богом и Его любви. Он не навязывал, не грозился карой небесной или геенной огненной. Его речь была пронизана искренней, глубокой верой, какой-то неземной святостью и любовью — к Борису, всему человечеству, Богу. Романов впервые говорил с таким человеком; и впервые за все время своего путешествия не спорил со священником из злого умысла, а слушал и временами спрашивал. Он хотел бы рассказать ему, что его мучает и от чего он бежал. Но не мог. Его ноша, решил он, хоть и давила чудовищно, была только его ношей. Переложить ее на плечи другого человека все равно не получится никогда, а делиться тем ужасом, что творится в Роткове, значило бы накликать беду. Так что Романов умолчал обо всем, сказав лишь, что скучает по дому, но вернуться не может. Что поразительно, ему стало намного легче. Он все еще скучал по дому, по своей милой нянюшке. По лунному свету, заливавшему веранду, журчанию ручья за домом, запаху голубых ирисов и воркованию Любы. Но в большинстве своем теперь это не вызывало такой боли, скорее, ностальгию. Временами, конечно, накатывал страх — что не справится и вернется, или что с Любой что-нибудь случится, а его не будет рядом. Но уже отпускало. Ему катастрофически не везло: дверь в часовню была заперта. Борис чертыхнулся и стал вновь осматриваться, надеясь хотя бы найти таксофон поблизости. Но тут же понял, что смысла нет: ни одного номера он не знал. Зато вдали, на самом спуске с холма, стояла еще одна кофейня. И, судя по тому, что девушка в фартуке бариста стояла у входа и курила с безмятежным видом, там никого нет. Повезло. Борис тут же зашагал к ней. Едва он приблизился, как девушка стала тушить еле начатую сигарету, но Романов поднял руку и заговорил: — Здравствуйте. Я не спешу, докурите. Совсем еще молоденькая девушка, окинув его испытующим взглядом, кивнула и благодарно улыбнулась. — Спасибо, дай бог здоровья, — проговорила она высоким и красивым, но чуть монотонным голосом. — Угостить? — Благодарю, у меня свои. У вас можно зарядить телефон? — Конечно. Они закурили. Девушка часто осматривалась, явно опасаясь, как бы не пришли новые гости. А Борис от нечего делать рассматривал ее. При первом и не слишком внимательном взгляде на нее он подумал было: «Наркоманка?». Вид у нее был абсолютно не здоровый, таких болезных Борис видал только в сиротском приюте в Роткове и в Петербурге, но там это уже точно были наркоманы. На его взгляд, эта низкорослая девчонка была чересчур худая, очень бледная, с огромными темными кругами под ясными глазами. Губы красивой формы были слегка искусаны. Густые каштановые волосы убраны в небрежный пучок. Одета в черную футболку, которая велика на несколько размеров, и черные же джинсы. Правда, почти сразу же он понял, что ошибся: девочка явно следила за собой, он не заметил у нее проблем с кожей, волосы были ухожены, а темные брови подщипаны. Руки были чистые, без синяков от уколов, и он даже заметил маникюр. Для наркоманов это все явно не типично, он это понимал. И она была красива. Спорить с этим было бы глупо. Борис без сомнений решил, что красивее всего в ней — глаза. Большие, светло-зеленые, очень умные и блестящие. Они встретились взглядами, и она, оказывается, уже докурила и теперь смотрела прямо на него с каким-то глубоким, неземным умиротворением. — Пойдемте. — Девушка открыла дверь и юркнула внутрь здания. — Как насчет горячего кофе? — Буду рад. Внутри было прохладно: работал кондиционер, который бариста тут же выключила, едва зайдя за стойку. Пока Борис осматривался, девушка уже суетилась, варя кофе и что-то отыскивая в шкафчиках. Только он хотел спросить, где находится уборная — ему до ужаса хотелось переодеться, — как девушка подошла к нему с мягкой накидкой в руках. — Возьмите, пожалуйста. Борис улыбнулся: — Вы так заботливы. Политика заведения? — Что вы. — Она вернула ему улыбку и подмигнула. — Я просто хочу стрясти с вас побольше чаевых. Когда она улыбалась, у нее появлялась только одна ямочка, на левой щеке. Борис почему-то зацепился за эту ее особенность, но куда больше его поразила ее почти наглая улыбка. В Роткове никто никогда не разговаривал с ним подобным образом, всегда был либо страх, либо раболепие, либо поиск выгоды. А теперь эта девушка, глядя прямо в глаза, отпустила подколку и явно не опасалась реакции. И ему это чертовски понравилось. Он быстро переоделся в уборной и отыскал в чемодане зонтик, затем небрежно пригладил чуть встрепавшиеся волосы. В целом, подумал Борис, глянув на свое отражение, терпимо. Уже не похож на пугало с огорода, что не может не радовать. Выйдя в зал, он вдруг приостановился, услышав знакомую песню. — «U2»? Неплохо. — Это вы еще других песен не слышали, — довольно кивнула девушка, ставя чашку на стол. — Вот как? Есть чему порадоваться? — Ну, если у вас хороший вкус, то да. — Тем лучше. Спасибо. Достав ноутбук, он наскоро сделал первый глоток американо. Если честно, он не ждал ничего хорошего — ему никогда не нравился кофе, предлагаемый в таких местах, — но вкус был очень даже ничего. Владелец явно знал, что брать, а бариста явно была хороша в своем деле. Пожалуй, решил Борис, она действительно заслуживает больших чаевых. — Прекрасный кофе. — Спасибо, — отозвалась она, идя за стойку, — я старалась. — Могу я подключиться к вашей сети? — Конечно. Ищите «21 век», пароль — от нуля до девяти. Девушка, вероятно, села на стул, ибо теперь из-за стойки виднелась только ее макушка, и то еле-еле. Это показалось ему забавным, но Борис, занявшись поиском гостиницы, ушел в себя и более не обращал внимания на окружающее его. Ему хотелось провести здесь хотя бы неделю-другую, прежде чем, возможно, поехать дальше. Он пока точно не знал, куда именно — почти все города области, кроме Лихославля и Вышнего Волочка, он уже посетил. Быть может, ему вообще понравится здесь настолько, что он останется, кто знает? Но пока что стоило заняться жильем. Отелей было несколько, но почти во всех номера были заняты. Испытывая разочарование, Борис набрал последний найденный номер — и в этот раз повезло. Судя по отзывам и фото в интернете, гостиница была вполне приличная, так что, закрывая поисковые вкладки, Романов был вполне доволен и расслаблен. Осталось только согреться и переждать дождь: зонтик он нашел, но мало удовольствия шагать с чемоданом под таким ливнем. В зале он был один, не считая бариста, но ее не было ни видно, ни слышно; до него лишь еле-еле долетал звук щелчка мыши да клавиатуры. Видимо, тоже копается в ноутбуке. Борис посмотрел на стены, увешанные фотографиями предлагаемых здесь десертов, и увидел яблочный пирог. Потрясающе. Он встал и подошел к стойке; едва заслышав его шаги, девушка встала и сложила руки за спиной. — Прошу прощения, сударыня, как я могу к вам обращаться? — Лара. — Очень красивое имя. Меня зовут Борис. Девушка кивнула. — Приятно познакомиться. — Взаимно. Лара, могу я попросить кусок яблочного пирога? — Да, конечно. Добавить топпинг? Не зная, что это такое, Борис глянул на нее с непониманием. — Топпинг? Она едва заметно дернула бровями, словно недоумевала из-за его незнания. — Сладкий соус. Могу предложить карамельный, шоколадный, или ягодный. — Нет, благодарю, не нужно. Если можно, повторите американо. Вкус действительно отличный. Лара вновь улыбнулась: — А это считается поводом дать мне больше чаевых? Ее игривая наглость, лишенная малейшего намека на флирт или алчность, заставила Бориса усмехнуться ей в ответ. — Несомненно. — А вы умеете мотивировать. Буду варить кофе с большим усердием. — Я очень рад это слышать. Вскоре дождь, наконец, закончился. С чувством облегчения Борис с помощью Лары вызвал такси, затем расплатился за кофе и десерт. Довольная щедрыми чаевыми, девушка, мило улыбаясь, чуть ли не танцующей походкой направилась к столику и собрала с него посуду. Романов смотрел на это едва ли не с умилением, ожидая такси. Жадность в людях он всегда презирал, но что-то такое было в этой юной леди, что вместо отвращения вселяло в нем добрую усмешку. Уже после заселения Борис, приняв душ, открыл ноутбук. Теперь, когда самые важные вопросы были решены, можно было начать составлять список достопримечательностей, которые он собирался посетить. Не глядя, он привычным жестом залез в карман за очками — и ничего не нащупал. Он нахмурился и полез в другой карман, затем поискал в чемодане, во все еще влажных брюках и рубашке, но ничего не нашел и там. Проклятье. Нет, конечно, он не останется беспомощным, если не сможет их найти: он не настолько близорук, чтобы ничего не видеть дальше носа. Но они все-таки нужны, тем более что он много времен проводит за книгами и ноутбуком. Что делать? Где искать? Борис вышел во двор, закурил и стал смотреть перед собой, потирая большим пальцем указательный. В последний раз он брал их в руки в кофейне, когда переодевался. Тогда он переложил их в карман только что надетых брюк, и больше Борис их не трогал. Имеет смысл сходить туда, но завтра — уже почти одиннадцать, вряд ли они еще открыты. Борис затушил сигарету и, подумав немного, вышел со двора. Телефон, слава богу, был заряжен, можно было пройтись по ночному городу, не боясь заблудиться. Наугад выбрав направление, Романов отправился, куда глаза глядят, стараясь не думать о том, что заполненный летним туманом Торжок напоминает липкий и душный город где-то далеко в Сибири.