Разовая акция или как ситуация выходит из-под контроля

Стелющийся зеленоватый туман оседал под веками и жёг покрасневшие глаза — пересохшая роговица горела, ресницы вздрагивали в попытке сохранить внутри остатки влаги. Виктор шёл вперёд, петляя давно знакомыми улицами и изредка касаясь кончиками пальцев фасадов поплывших домов. Отпинывал валяющийся на земле мусор. Потому что было привычно. Потому что это место никогда не знало иного. Костыль погружался во что-то мягкое — резиновая накладка тонула в комьях размокшей земли и, разбрызгивая грязь, поднималась с противным хлюпаньем. Сзади раздавалось пронизывающее сопение: кто-то чавкал, погрузив сразу четыре пальца в пиалу со зловонной едой. Он помнил эту дорогу и с лёгкостью смог бы наощупь найти нужный поворот: тропа сужалась, улица затихала, а вездесущий туман сгущался у бледнеющих окон. Стёкла пестрили разводами маленьких пальчиков, композиция завершалась сухими ветками, торчащими из заплесневевших цветочных горшков. Три здания слева — пройти до облезлой красной двери, свернуть направо и спуститься вниз. По пути — не задохнуться в спёртом воздухе и подступившем к горлу кашле. Серая дверь. Тусклый замок, давно покрывшийся ржавчиной. Три-три-два. Стук отзывался пульсацией в висках. Напор крови душил, поднимался к горлу и падал вниз, когда из-за двери слышались приближающиеся шаги. Дрожащие пальцы сводило — плотно сжатый кулак приклеился к двери колотящимся внутри отзвуком последнего удара. — Входи, Викки. Виктор зажмурился. Под веками заплясали искры, зазудел лоб, прижимающийся к прохладе двери. Вспотевшей ладонью он нащупал ручку. Слепым котёнком пробрался в душное помещение и замер, будучи не в силах перешагнуть порог. Желудок подпрыгнул, рука рефлекторно схватилась за колючесть стены. Отзвуки хриплого голоса бились о черепную коробку в такт участившейся пульсации сердца. Викки. В памяти Виктора Синджед прижимает его к впалой костлявой груди и треплет по спутанным волосам — паучьи пальцы перебирают непослушные пряди, а губы мягко касаются макушки. Сухо. Так сухо, что Синджед почти царапается, а ногти Виктора впиваются в сутулую спину чуть ниже лопаток — бледная кожа скрипит, впитывая в себя розовеющие полосы. На ладонях Виктора остались потемневшие полумесяцы — спины Синджеда не было. Только мертвенно-ледяной голос. Виктор сглотнул прилипшие к языку слова. — Ты узнал. — Мы десять лет не используем «три-три-два», — Синджед кивнул почти снисходительно. Стекляшка в его руке блеснула в зеленоватом свечении. Десять лет. Сразу после его ухода. Пальцы Синджеда мелко подрагивали. Виктор чувствовал на плечах мягкость пошелушенных подушечек — и сжимал кожу так сильно, что темнело в глазах. — Кто сделал это с тобой? Взгляд — почти брезгливый, острый и колкий — коротко мазнул по животу Виктора. Трость затрещала в руке, влажная рукоять болезненно впилась в кожу. Виктор чувствует, как в ладони вжимается изголовье старой кровати, а ребра покалывает жесткость торчащих пружин. Он жмурится и давится воздухом: давление чужого тела мешает пошевелиться — запястья сводит, когда он пытается разжать пальцы, обнявшие металлические прутья. Виктор молчал. Он поднял на Синджеда взгляд и впился во впалую переносицу. Синджед усмехнулся — уголок потрескавшихся губ дрогнул, выпустив наружу бледную капельку алого. Виктор помнит, как смахивает ее дрожащими в блаженстве мерцания пальцами и слизывает солоноватый вкус. Металлический шепот чужой крови пьяняще разливается по телу. Виктору хочется прикоснуться — касаться еще и еще. Виктор хотел прикоснуться. Пленку воспоминаний зажевало и закрутило по кругу: руки Синджеда, глаза Синджеда, мерзлые объятия и сон на колючих коленях. К горлу подкатила тошнота — тыльная сторона кисти прижалась к губам, впитав в себя жар резкого выдоха. Кожа пропахла заунской пылью. Дома его ждал Джейс. — Я знал, что однажды ты заглянешь. Виктор помнил, что его всегда ждали. Он понимал. — Вик- Викки. Синджед запнулся, потерялся в приступе надсадного кашля и выдохнул со свистом, бегущим мурашками по продрогшей спине. В его легких бурлило. Что-то внутри Виктора сжалось, скрутилось тугим узлом и рухнуло вниз, заставив шагнуть вперед. Страх. — Виктор, — закончил Синджед. Впервые. Дрожащие колени влекло ближе. Голова тянулась к покою: к прошлому, к груди, к размеренному сердцебиению и свисту вымученного дыхания. Грудь царапало изнутри — Виктор почесал ребра в попытке унять незатихающий зуд. Ничего. Синджед крутил в пальцах стеклянный пузырек — желтоватая жидкость плескалась о стенки и колыхалась в такт плавным движениям руки. — Почему ты пришел не к нему? Пересохшие губы плевали в лицо скрытым укором. Едкость кислотной слюны разъедала кожу, просачивалась сквозь остатки жира и мышц и вклинивалась в кость. По сосудам стремилась к мозгу — и заполняла его существо. Упоминание Джейса, такое уничижительное, грязное, почти брезгливое, заставляло его поморщиться в приступе вновь подступившей к горлу тошноты. Заставляло самого Виктора подумать — липко, придирчиво и пренебрежительно. Заставляло поверить. — У нас не хватает времени. Он затряс головой в попытке отогнать ворох мыслей — в ответ тело молчало, не откликаясь даже тянущим мышцы головокружением. Джейс был занят в Совете — у него не было времени. Джейс был занят делами Пилтовера — шла война, проливалась невинная кровь, а он, теплый, родной, был достаточно милосерден, чтобы разобраться с этим как можно скорее. Джейс делал свой максимум — и максимум политика никогда не мог быть в его, Виктора, пользу. — Иди сюда, — Синджед похлопал по острому колену, прикрытому тонкой тканью потертых штанов. Сухая кожа затрещала, звук соприкосновения пронесся по лаборатории, пробиваясь сквозь кружащую в воздухе пыль и рассекая вставшие между ними десять лет молчания. Виктор сглотнул и помотал головой. Нельзя. Ему нельзя подходить. Мягкие бедра Джейса, на которых он сидел вечерами, которые лениво мял, нежась в кровати, размылись, уперевшись в лицо безмолвию правды. Ноги шагнули вперед. Синджед встал со скрипнувшего стула. Впалая грудь — почти каменная, холодная и неподвижная — пахла мылом и реагентами, стучала в висках участившимся сердцебиением и ложилась на кожу плешивым бархатом. Виктор прижимался щекой к этому изваянию — к тому, что было менее живым, чем редкие памятники, рассеянные по улицам Зауна. Прижимался и терся облезлым щенком. Зажмуренные глаза защипало. Сдавленный всхлип утонул в пропитавшейся влагой ткани футболки. Он скучал. — Тшш, — мерзлые пальцы вплелись в волосы и потянули спутанные пряди. Он так скучал, что становилось до дрожи стыдно. Виктор впился в колючие лопатки, вжался носом в безжизненность ребер и всхлипнул снова. — Нет повода. Голос Синджеда, хриплый и едва пробивающийся сквозь истерзанные дымом связки, шептал на ухо что-то бессвязное, что-то про новые исследования, про жизнь оставшегося без него Зауна, про Силко и затянувшуюся войну. Виктор слушал, слышал и не осознавал: перед глазами вспыхивало улыбающееся лицо Джейса, самое светлое, яркое и близкое, прикосновения его рук отпечатывались на животе пятнами пульсирующего жара — и затухали. Затухали так же быстро, как колотилось под ухом чужое далекое сердце. Рука Синджеда небрежно оттянула его от себя — пальцы сжались под кадыком и плавно огладили кожу царапающейся сухостью. Виктор поднял взгляд — глаза нещадно жгло слепящими лампами. В межбровье копилась злость. — Чего ты хочешь? — рука Синджеда мягко скользила по плечу, резонируя с колкостью интонации. — Продлить жизнь? — Я не Бог, Виктор, — уголок потрескавшихся губ взметнулся, — тебе ли не знать? — Ты убийца. Виктор хотел знать, был ли он любим хотя бы минуту своего многолетнего нахождения здесь. Слова застревали на с трудом волочащемся языке. Синджед замолчал. Бровь дернулась вверх. Сиплый вдох отразился от формалиновых колб. — Возможно. Что должно было произойти, чтобы ты пришел просить помощи у убийцы? Виктор не разобрал, кому принадлежала фраза, Синджеду или внутреннему смятению. Он застыл, смотря в остекленевшие глаза экземпляра. Зеленоватая дымка сгущалась, оседая в легких сочащейся наружу тяжестью. К горлу вновь подкатило — на этот раз нестерпимо. Синджед кивнул ему на потекший умывальник — брызги воды, смешанной с желчью, ударились о сколотую эмаль. Между лопаток опустилась рука — поглаживание прошлось по позвоночнику крупными мурашками. Рука Синджеда — как десять лет назад — помассировала напряженные мышцы. Синджед не изменился. Спина Виктора стала массивнее и шире. Она помнила теплые руки Джейса. — Я могу избавить тебя от этого, — пальцы Синджеда коснулись поджавшегося живота, — непосильного бремени, Виктор. Прикосновение зазвенело в ушах пронзительным шлепком — Виктор оттолкнул от себя чужую руку, а потом испуганно прижался к ней, схватившись за выпирающие костяшки. Остановился в шаге от прикосновения губами — рефлекторного, запретного, вымученного. — Я понимаю, — протянул Синджед. Виктор облизнул пересохшие губы. — Родитель делает все, чтобы спасти дитя. Со стороны Синджеда эти слова звучали дешевой издевкой. — Плод не дошел до той стадии созревания, чтобы я мог. Виктор склонился над раковиной, переждав очередной позыв. — Но сердце нашей Орианны стучало на протяжение многих лет. Я заставил его стучать — увы, не больше. Виктор с силой сдавил треснувшую эмаль — острые края впились в ладони режущей болью. Орианна. В голове щелкнуло, пробудив потерянные воспоминания. Первое, что сказал Синджед, узнав о беременности Виктора. Имя было определено сразу — еще до того, как у испуганного Викки успели проснуться чувства к еще не рожденному малышу. Еще до того, как Синджед превратился в монстра и безжалостно ввел ему яд. Злость отчаянно застучала в висках. Едкая дымка царапала ноздри и выжигала глаза. Виктор с удовольствием сдавил бы хлипкую шею и вырвал бы из ненавистного горла последний хрип. Взгляд Синджеда, задумчивый и отстраненный, скользил по полкам, заставленным пробирками и экземплярами. Виктор следил за ним — тщательно. По давней привычке. Тишина обняла плечи и ломящую поясницу. После долгого молчания Синджед, наконец, заговорил: — У меня есть то, что тебе нужно. Виктор устало поднял голову — свет ламп вгрызся в пересохшие глаза и осел на лице. Распахнулся шкаф, выдвинулся металлический ящик и щелкнул ключ. По полу потянулся холод — Виктор поджал пальцы ног и свел колени. В тощих пальцах мелькнула ампула — небольшой пузырек с зеленоватой жижей. Ключ щелкнул снова, металлический ящик задвинулся, закрылся шкаф. — Разово внутривенно. После — полный покой на пару часов. Место вкола будет ныть, сутки полихорадит, на вторые — заметишь эффект. — Что это? — Виктор покрутил ампулу — стекло, сохранившее на себе отпечатки Синджеда, оставалось ледяным. — То, что позволило бы мне не убивать. И позволило бы плоду не убить тебя. Выбор был очевиден, как понимаешь. Ты — чуть больше, чем набор даже самых полюбившихся клеток. Виктор сдавил пузырек в кулаке — достаточно бережно, чтобы стекло не треснуло. Впервые за долгое время надежда в его руке была осязаемой. Осязаемым был его страх. Недоверие. Капкан, обнимавший ногу, захлопнулся, изувечив плоть. — Ты- — Без пафосных речей. Мне тоже не хватило времени. Виктор моргнул и потер загудевшие виски. Перед глазами плыло — достаточно сильно, чтобы покачнуться и схватиться за любезно подставленный Синджедом стул. Мысли затикали в такт давно остановившимся настенным часам: тик-так, тик-так. Тик-так. Синджед работает над новым лекарством, способствующим нечеловеческой выносливости. Тик-так. Он дает Викки дышать малиновой жижей, облегчающей боль и поддерживающей силу в хлипком теле. Тик-так. Посреди ночи Викки просыпается от щекотки дыхания на своем животе и мягкого поцелуя. Тик-так. Состав мерцания меняется — старой формулы не хватает, чтобы Виктор мог продержаться без боли хотя бы сутки. Тик-так. Синджед учит его не привязываться. Тик-так. Он вводит ему, доверчивому и глупому мальчишке, не-мерцание. Тик-так. Виктор учит не привязываться Джейса. Ложь. Синджед никогда не пытался его спасти. Если бы он хотел, он бы обязательно- Я не Бог, Виктор. Он вопросительно посмотрел на ампулу. Дар, принятый из рук убийцы собственного ребенка. — Не хотел когда-нибудь снова оказаться перед выбором. Побочный продукт, — объяснил Синджед. Побочный продукт, который мог бы спасти Орианну. Который может спасти их с Джейсом ребенка. То, что сотворил Синджед. То, что никогда не было побочным продуктом, и то, о чем, может быть, плакало его черствое сердце. — Син, — слова застряли в горле болезненно тугим комом. — Это действительно должно помочь или- — Теперь это твой выбор, Виктор. Тебе решать. Виктор почувствовал, как что-то в груди отчаянно сжалось и рухнуло вниз. Он шагнул ближе, зажмурившись и прижавшись коротким поцелуем к сухим губам. Виктор знал, что больше никогда сюда не вернется. — Спасибо. Он вышел из лаборатории и, закрывая тяжелую дверь, лишь на мгновение обернулся. Синджед неподвижно стоял в окружении тусклой зеленоватой дымки. Он все так же сутулился и отрешенно смотрел вперед давно потускневшим взглядом. С ним, среди застывших во времени экземпляров, ампул и потертых бумаг, осталась Орианна, Викки и его перемолотая в труху юность. За спиной щелкнул замок, навсегда заперев воспоминания в продрогшей заунской лаборатории. В одном из посеревших окон Виктор столкнулся взглядом со своим отражением. Ему показалось, что он улыбался.