Разовая акция или как ситуация выходит из-под контроля

За прошедшую неделю для Виктора стало обыденным просыпаться в одиночестве прохладной постели. Он изучал рельеф промятой телом Джейса простыни, тёрся щекой о его подушку и вдыхал растворяющийся в утренней свежести аромат кардамона. В уголке губ комковалась подсохшая кровь. Лёгкие болели — от воспоминаний и желания зарыться поглубже в слезшее с матраца бельё. Может быть, закинуть его в стирку. Вместе с воспоминаниями и с затухающей в растущих синяках под глазами Джейса надеждой. Виктор скидывал одеяло, касался стопой обласканного солнцем пола и вытягивался в струну, прислушиваясь. Не то чтобы он соскучился по токсикозу и холодящему пальцы объятию унитаза, но тошнотворный металлический привкус не оставлял его ни на мгновение. Он сгибался над раковиной и долго сплёвывал багровеющую тягучесть. Виктор прижимался лбом к запотевшему зеркалу и чувствовал движение внизу живота — камень с души падал, ломаясь в забивающую нос серую пыль. Кровавые разводы смывались с раковины тугим напором воды. Ничего не было потеряно. Теперь Джейс знал — и что-то было обретено. Что-то очень важное, светлое, тлеющее в груди и разливающееся по ней приятным теплом. Теперь они боролись вместе. Исследование Виктора продвигалось медленно и терпело слишком много непозволительных неудач: кольцо времени сжималось вокруг головы, сдавливало виски и отзывалось в ушах шумной пульсацией. Стрелки часов кололи спину и подгоняли вперёд. Виктор ёрзал на стуле, тёрся лопатками о твёрдость поверхности, пытаясь вдавить в неё смазанность ощущений, но упирался в простую истину: дело просто не шло. Фракции крови не давали нужного результата, центрифуга барахлила, кровь сворачивалась, а кристаллы реагировали непредсказуемо — несколько раз лаборатория едва не взлетала на воздух. Несколько раз Виктор едва не поверил в успех. Но хекстек не приживался, разрушал клетки и отторгался — раз за разом чужая кровь отвергала инородное и губительное. Виктор пробовал ещё и ещё — десятки раз, сотни, тысячи, измеряя время не часами, а сутками. Он стискивал зубы, кусал щёки, заламывал пальцы, выл в дрожащие влажные руки и жмурился в ожидании результата. Но ничего. Распад. Разложение. Исходная точка. Позиция «начало». «Нажмите СТАРТ, чтобы продолжить» на центрифуге. Попробуй ещё раз, Виктор. И выжигающая уголки глаз влага. Такое случалось: неудачный эксперимент. Такое случалось, что люди теряли второго, третьего, седьмого ребёнка. И направления в стационар тоже случались. Кюреты в матке — случались. Даже у него самого. — Не драматизируй, — Виктор взбалтывал в пробирке голубоватое нечто: руки тряслись так сильно, что безмолвную стекляшку достаточно было просто сжать в пальцах. — Ещё ничего не кончено, но, если что, твоя жизнь не прервётся. Это период. Этап. Цикл. Образец сливался в специальный контейнер, пробирка промывалась монотонным движением рук и заполнялась снова. — Ты сделал всё, что мог, — СТАРТ на центрифуге, булькающий звук — в собственной голове, на фоне тягостного молчания прибора. — Но человек может не всё. В конце концов, они ведь могли попробовать ещё раз? Так же, как пробовали сотни до них и будут пробовать сотни после. Новая попытка — так, будто за ней не пряталась чья-то несбывшаяся жизнь, запертая в провонявшей огурцами банке. Виктор отвернулся от отражающегося в стекляшке себя. Лжец. В груди снова запекло, засвербило и загудело. Пробирка из-под — Виктор посмотрел в дневник — тридцать седьмого образца за сегодня полетела в стену, расколовшись на десяток пластинок, ловящих падающие в окно блики солнца. Один из бликов больно царапнул глаза — Виктор предпочёл бы ослепнуть. На пару мгновений, так, чтобы оклематься ровно на эти мгновения быстрее. Он глубоко вдохнул и кашлянул, расплескав по столу алеющие капли, а затем вытер их рукавом — тёмная ткань рубашки впитала всё без остатка. Виктор мягко опустился на стул, потёр ломящую поясницу и вытянул ноги — казалось, кровь вновь зациркулировала по организму. Малыш толкнулся в лежащую на животе ладонь. Виктор улыбнулся, погладив место, где только что выпирало что-то, подозрительно похожее на ножку. Или на ручку. Или на голову — он не разбирался. Не разбирался, но растянувшейся кожей, потяжелевшей грудью, гудящими ногами и поясницей чувствовал, что происходящее было до невозможного правильным. Выверенным — настолько, что Виктор почти забывал, что всего несколько месяцев назад не носил в себе новую жизнь. Забывал, что так не любил прощания. Веки щипало от сонливости, мышцы лица болели от частого зевания, а язык лежал во рту пересушенным инородным телом. Где-то за окном чирикнула птица — тонко-тонко, голосом надежды трепещущего птичьего сердечка. Виктор поднялся, прорываясь к центрифуге сквозь обнявшее ноги бессилие. Голову повело, и он зацепился пальцами за столешницу — расплывающиеся перед глазами тёмные пятна плясали узорами сломанного калейдоскопа. На соседнем столе лежали наработки Джейса: увесистый молот, кристаллы, голубоватая пыль и несколько инструментов. Виктор пробежался по ним взглядом, только чтобы ещё раз посмотреть на дотошно отпечатавшийся в голове силуэт: пальцы, сжимающие поеденную временем рукоять, поджавшиеся губы и задумчиво сведённые брови. Несколько выбившихся волосков. Косточка запястья — гораздо менее выраженная, чем собственная, но столько раз оцарапанная колючестью потрескавшихся губ. В конце концов, если что-то пойдёт не так, он же сможет- — Вик, — дверь гулко стукнулась об стену и прилетела обратно, захлопнувшись. Джейс, взмыленный, запыхавшийся, с прилипшими ко лбу волосами и в потемневшей от влаги рубашке, влетел в лабораторию и с силой ударил по столу. — Я придумал! Виктор вздрогнул: воздушная волна удара осела на лице жгучей пощёчиной. Он до сих пор чувствовал от Джейса призрачный и едва уловимый запах алкоголя. Чувствовал застрявшую в горле нерешительность спросить. За прошедшую неделю они поговорили три раза: два из них — дежурно, перед сном, когда Джейс едва волочил язык, а Виктор вздрагивал от щекочущего затылок дыхания. Один — когда гулкое завывание запершегося в ванной Джейса мешало заснуть. «Я пел, — в глаза Виктора смотрела ложь, — не сильно хорош в этом, да?» Усмешка. Ядовитая, но брызжущая куда-то внутрь — туда, где Джейс таял и плавился, где Виктор резался об его улыбку. И он отступил. Струсил, остерёгся, инстинктивно оградил ещё нерождённого ребёнка от возможного стресса, как ограждал его Джейс, или сник от ощущения собственной некомпетентности. Может быть, привычно позволил невысказанному отстояться — так, как делал десятки раз до этого. Сейчас же Джейс стоял перед ним свежим, чистым, незамутнённым, будто невысказанное действительно отстоялось, созрело, исчезло. Виктор пытался высмотреть в его лице то тревожащее незнакомое, но не мог. Не получалось. — Придумал, — он кивнул, слив в контейнер очередную порцию материала. — Придумал что? — Как исправить ситуацию или хотя бы попытаться. Виктор вздёрнул бровь. Всего на мгновение пальцы замерли, перестав дрожать. — Мерцание. По спине пробежал холодок. Щенячьи глаза Джейса выжидающе смотрели исподлобья. — Мерцание, — повторил Виктор. — Нет. — Мы можем использовать мерцание для эксперимента. В книге Ревека об этом есть, всего кусочек. — Там ни слова об этом. — Я видел эти строки своими глазами, — Джейс возразил. Виктор до боли сжал угол столешницы, — про модификацию клеток и- — А я видел, как он писал эту книгу. Сидел рядом, — у него на коленях, — помогал формулировать. «Повысить выносливость» и «снизить восприимчивость» читать как «истощить истощённые ресурсы, позволив им напоследок вспыхнуть, пока носитель «мерцания» не сгорит». Или какая-то его часть. — Но ничего не мешает нам попробовать? — Джейс коснулся живота Виктора горячей ладонью. Лучи солнца отражались в его глазах царапающимися бликами. — Хекстек нивелирует побочный эффект мерцания, мерцание смягчит действие хекстека. Это может помочь доносить его, — Джейс запнулся, — до жизнеспособности. — Оно убьёт его быстрее, чем умру я. — Думаешь? — он осёкся. Блики в глазах утихли. — Знаю. Не трать время. — Просто, — Джейс провернул замок на сейфе, — тут есть несколько ампул. Миротворцы изъяли, я взял для эксперимента. И я не могу сидеть на месте, когда у меня есть хотя бы мизерная возможность повлиять на ситуацию. В конце концов, я, — он беззлобно ухмыльнулся, расправил плечи и откинул прядь волос, — лицо пилтоверского прогресса, помнишь? Не зря же. — Не зря, — кивнул Виктор. Отмахнулся. Пускай. Если Джейсу так будет легче принять и пережить ожидание, пускай. Пусть будет мерцание, пусть будет хекстек и эксперименты. Как будет бесполезная центрифуга и пробирки с чужой кровью, отдающейся засевшей в ноздрях вонью. — Тогда я всё подготовлю! Джейс звучал донельзя довольным. Что-то обухом ударило Виктора по голове, прорвалось сквозь жизнеутверждающие мысли и осело в шее участившимся пульсом. — Ты же не собираешься пробовать на себе? — Обижаешь, Ви. Я лицо прогресса, а не дурак. — Я бы поспорил. — Вик! Я, вообще-то учёный, и- — В говне мочёный. Третий раз, Джейс, придумай что-нибудь ещё. Джейс рассмеялся, рассеяв повисшее в лаборатории напряжение. Это получалось у него лучше всего.

Светящаяся малиновым ампула мерцания не оставляла.

***

— Джейс. Гудение холодильника разносилось по темноте комнаты вместе с мерным сопением под боком. Часы отстукивали третий час ночи, Виктор ворочался в кровати и подёргивал здоровой ногой, не в силах сомкнуть глаз. Голову сжимал плотный капкан ворвавшихся в неё мыслей. Дело не терпело отлагательств — не в этот раз, когда всё внутри толкало его вперёд. — Джейс, — локоть мягко ткнулся в податливость мышц, — Талис! Джейс вскочил, рассеянно завертелся и забегал глазами по комнате. Через пару мгновений он, наконец, смог сфокусироваться на чём-то одном — на терпеливо ждущем Викторе, не убирающим руку с его бедра. Джейс потёр переносицу и выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. — Ты меня напугал. Мне снилась танцующая собака. — Танцующая собака, — повторил Виктор, — хорошо. Хороший сон. Кадык вздрогнул. — Что случилось? — Ты же знаешь, что ты важен для меня? — язык обволокло горечью. — Вик? — лба коснулась горячая ладонь. — Джейс, я серьёзно. Знаешь или нет? Джейс посмотрел на часы. — Знаю. Конечно, знаю, — поцелуй лёг на уголок губ. — Три часа ночи, солнце. Что случилось? — Утром мы снова не пересечёмся. А мне, понимаешь, — он споткнулся, — надо сказать. — Так, — Джейс потёр веки, зажмурился и широко распахнул глаза. Отпечаток сонливости на его лице становился всё более отчётливым. — Давай. Я готов. — Ты знаешь, что ты мне дорог, и, как и говорил, не будешь ставить на себе эксперименты, — голос дрогнул, — ведь так, Джейс? Джейс кивнул. — Ты меня разбудил в три часа ночи, чтобы спросить об этом? Неужели правда думаешь, что у меня нет мозгов? — капризно проскулил Джейс. — Если бы думал так, то не пытался бы поговорить. — Ты беспокоишься обо мне, — Джейс сжал его в объятиях — сквозь тишину Виктору послышался хруст собственных рёбер. — Это так мило, Ви. — Брось. — Не брошу. — Задушишь, — хрипнул Виктор, и Джейс испуганно разжал руки. — Ой. — Кстати. Профессор Хеймердингер передавал, что у тебя золотые руки*, — хохотнул Виктор. — Ты чего вдруг вспомнил? — Просто, — соврал Виктор. — Просто пообещай мне кое-что. Джейс напрягся, прислушиваясь. — У меня есть вариант. Созревший бутон упал, не раскрывшись цветом. Виктор наступил на него тяжёлой подошвой ботинка. — И мне нужно немного времени. Пообещай не натворить глупостей до того. Джейс несколько секунд хлопал глазами, а потом широко-широко улыбнулся, вновь сжал Виктора в объятиях — теперь гораздо нежнее — и прошептал во взъерошенную макушку: — Обещаю.