Первая встреча Филиппа и шевалье

Казалось, Арман и сам толком не знал, чего хотел. Ему была присуща некая хаотичность во всем, что он делал. Он старался успеть везде и проявить себя наилучшим образом, утерев нос жалким конкурентам. Он то хватался за написание стихов, то силился овладеть очередным музыкальным инструментом… То вдруг с головой погружался в научные опыты, а то со знанием дела спорил с прославленными философами об эфемерных понятиях... То с рапирой в руке пытался добиться особо красивой линии мышц, то вдруг начинал наряжаться и рисовать эскизы придуманных им новых сорочек и штанов. И так всегда. Добившись вменяемого результата в чем-то одном, он не работал над его улучшением, а несся дальше. Он был непоследователен и переменчив. Такой противоречивый, загадочный и всегда новый. И это так привлекало Филиппа в нём. В личных отношениях была та же неразбериха. Гиш метался от девушек к парням и обратно, и казалось, что и здесь он не может определиться. В итоге он создал себе образ какого-то усредненного объекта любви, но и это свидетельствовало лишь о том, что Арман, по большому счету, любит только себя. Филиппу даже порой казалось, что граф возбуждается не от мыслей о партнере или партнерше, а от того, что он представляет себя, любимого, занимающегося с кем-то любовью. Это как подглядывать за парочкой: ты смотришь как бы со стороны, но один из участников - ты сам, и ты кайфуешь от того, как же ты классный, как здорово занимаешься любовью и как потрясающе выглядишь в этот момент. Это как мастурбировать на себя самого в зеркале. Звучит дико, но Филипп все больше убеждался в этом. У него даже возникали мысли о том, что красавчик-нарцисс Арман просто дрочит им, Филиппом, используя его как какое-то приспособление или куклу, наслаждаясь в этот момент самим собой и не обращая внимания на чувства Филиппа. Принц ни с кем не делился этими умозаключениями, так как такая словесно-смысловая эквилибристика очень смахивала на бред сумасшедшего. Гиш, имея дело с обоими полами, в то же время в самом Филиппе видел нечто универсально-усредненное, и для собственного удобства обращался с ним больше как с девушкой: так ему было сподручнее… Забывая о том, что у Филиппа есть и другие чувствительные места, требующие внимания. Но эти самые места Армана мало волновали, как, впрочем, и сам Филипп. Пусть принц радуется тому, что имеет и не требует слишком многого. . Именно поэтому Арману так нравилось заставать его врасплох, спящего и удовлетворять свою похоть в тот момент, когда сам Филипп еще мало что соображал и не успевал дойти до нужной кондиции. Естественные мужские реакции у принца были для него чем-то лишним, своего рода ненужным атавизмом. Но в то же время ему нравилось любоваться им именно как парнем. Вот тут и крылась роковая загвоздка в их отношениях. С одной стороны граф сознательно шел на сближение с молодыми людьми и его устраивало то, что Филипп - мужчина. Но, с другой стороны, ему был неинтересен его естественный отклик на возбуждение. Арман никогда не ублажал эту часть его природы, предпочитая вовсе не замечать ее. А еще Арман быстро терял всякий интерес к тому, чьей любви ему удавалось добиться. Это был приз, который он ставил на полку и мчался дальше, к новым вершинам. Оглядываться на сохнущего от любви ему было недосуг. Казалось, он всё время всё время задирал себе планку, панически боясь неудачи. Ох и тяжело, наверное, это - каждый раз доказывать всем, что ты - лучший. Ни шагу назад, только вперед. Может быть, поэтому Арман порой выглядит таким измученным и несчастным. Но он из тех, кто никогда не отступает. И Филиппа восхищала в нём эта черта. В самом начале их романа он видел в Гише героя древней Греции: смелого, волевого, амбициозного, но в то же время поэтичного, с тонкой и чувствительной душой. Он даже рисовал его в своих альбомах то в образе Ахилла, то Патрокла, то даже - куда уж там - страстного и яростного Ареса, хотя, конечно, он не был героем, а являлся самим богом. Но он устал добиваться любви того, кто все равно её не ценит. Прекрасный Патрокл вдруг как-то измельчал в его глазах, скукожился и, в конце концов, исчез. А на его месте остался блестящий придворный, плейбой и эстет. Но и такой Арман по-прежнему крепко держал его на крючке, а его игнор ранил Филиппа ничуть не меньше, чем в самом начале их отношений. Филипп никогда не пытался получить от партнера для себя чего-то по полной. Еще с той самой поры, когда он почувствовал, что взрослеет, и их интересы с Луи становятся диаметрально противоположными в самой важной области человеческих проявлений. Когда он, начинающий подросток, стал понимать, что направленность его желаний постыдная, осуждаемая обществом, грязная…Именно тогда к его детскому ощущению “вторичности” прибавилось понимание того, что он какой-то “не такой”: какой-то неправильный, недоделанный, может быть, даже урод. И одновременно с этим пришло смирение: ну уж такой, какой есть. По большому счету, он никогда не считал себя заслуживающим чего-то особенного. И никогда не ждал от объекта своего любовного интереса полной отдачи. Его любовь запретна, а, значит, надо радоваться и той малой толике, которую удается получить. Ведь, по сути, он и этого не заслуживает. И Филипп радовался и дорожил тем расположением, что дарили ему его партнёры. Почтительная близость таких друзей как Эффиа и непочтительная, нарциссическая близость, которую ему дарил Гиш. Филипп не испытывал угрызений совести. В конце концов, рождается ведь кто-то горбатым или хромым. Он слышал, как придворные часто произносили фразу “итальянская любовь”. Кто-то смущенно, кто-то с сарказмом. И по отношению к нему тоже. Но, черта с два! Никакая это не итальянская любовь! У него - другое. Филипп точно это знал. Ведь итальянская любовь - это что? Порочное пристрастие, волна моды, развлечение пресытившейся натуры и средство от скуки. Для любителей “клубнички” и тонких ценителей нестандартных удовольствий это лишь еще одна сторона их жизни. Они способны получать удовольствие и традиционными методами, ничуть не меньшее… Ну, или чуть меньше из-за собственной зажратости и желания себя потешить. У Филиппа же всё было не так. Для него это было единственным средством, дарящим ощущение полёта и восторга. Как же это убого звучит - “итальянская любовь”. Нет! Его любовь - это его карма, его крест, его наказание и его же величайшая ценность! Что они вообще понимают в этом? А шевалье, судя по всему, был из тех, кто понимал. Впервые Филипп увидел, что к процессу можно подходить с такой самоотдачей... ...Филипп несся по коридору, увлекая за собой шевалье, и впервые чувствовал себя свободным, словно сковывающий его разум и эмоции груз остался где-то там, даже не в этом коридоре-оранжерее, а еще дальше - за дверями той комнаты, где находились его друзья, и где остался его “мучитель”. О нем сейчас Филипп думал меньше всего. Они набросились друг на друга еще до того, как щелкнула замком дверь спальни. Стаскивая с себя и друг с друга все эти пошлые и ненужные тряпки, путаясь в них и смеясь, они не прекращали целоваться. Оставшись совсем без одежды, они на пару секунд замерли, восторженно рассматривая друг друга, потом, опять вцепившись друг за друга, упали на край постели, каждую секунду рискуя скатиться вниз по скользкому собранному покрывалу. Филипп на секунду оттолкнул от себя шевалье, высвобождаясь из кольца нетерпеливых рук, но только для того, чтобы отползти в центр постели, пятясь спиной и помогая себе локтями. И всё время это время он не прерывал зрительного контакта с шевалье, который, преследуя Филиппа словно добычу, двинулся за ним, настиг и снова уронил его в белое пушистое облако, утопив его в нём, словно в теплом снегу. Объятия больше походили на схватку, а поцелуи были хаотичными и следовали какому-то своему собственному рваному ритму, то замедляясь до тесно-глубокого, то вдруг срываясь на поспешные поверхностные чмоки. Их руки, словно принадлежащие двум слепым, блуждали по телу друг друга, ощупывая друг друга, и ни на секунду не могли остановиться в своем увлекательном исследовании. Они с силой притирались друг к другу, словно можно быть еще ближе, чем кожа. Чувствуя, что градус напряженности зашкаливает, Филипп на секунду замер, слушая сквозь шум в голове ураганное дыхание шевалье и ощущая его поцелуи теперь где-то в районе ямочки на шее. Вдруг он стал, барахтаясь, выбираться из под него, отводя в сторону его руки. Сделать это было непросто, вернее даже, совсем невозможно. И только некоторое удивление шевалье дало ему небольшой карт бланш. — Подожди, подожди… Пусти меня…— бормотал Филипп, извиваясь как змея. — Что такое? Куда?... — Я сейчас… Нужно кое-что… — Филипп частично выбрался из сладкого плена и повернувшись на живот, потянулся рукой к тумбочке, стоящей около кровати. Лоррен окончательно выпустил его, наблюдая, как Филипп на ощупь пытается что-то найти в верхнем выдвижном ящичке. Звякали какие-то склянки, удивление шевалье продолжало расти, пока, он, наконец, не догадался о цели сложного маневра Филиппа. Шевалье заулыбался и стал нетерпеливо ждать, мешая ему поцелуями и не в силах сдерживать щенячьего восторга. Наконец, Филипп закончил шаманить с подготовкой, и теперь ничто не препятствовало ему быть снова атакованным Лорреном. Только на этот раз атака была мягкой и с максимальной предосторожностью. Он был аккуратен с ним, боясь причинить Филиппу дискомфорт или боль. Филипп чувствовал, как он сдерживает себя, и был благодарен ему за это, хоть и не нуждался в бережном к себе отношении. Но он был тронут тем, что человек, желающий обладать им так исступленно, дрожащий от возбуждения и с трудом себя контролирующий, держится изо всех сил, чтобы не разнести всё в пух и прах. Арман не слишком церемонился с ним, и на это у него были свои весомые причины. И главная из них - он не собирался лишать себя даже доли удовольствия, тем более, сам принц любил погорячее. Шевалье не то чтобы не уступал Гишу в напоре и страсти, скорее, он даже превосходил его. Было ли тут дело в более страстном темпераменте, или большей заинтересованности, или новизне, или более однозначных предпочтениях - сказать было трудно. Может быть, всё играло в совокупности. Но, несмотря на это, шевалье был бережен с Филиппом в ущерб себе, и Филипп не мог этого не оценить. Ему нравилось, что с ним осторожничают, обращаются как с хрупкой вещью, не желая нанести ей урон. Это было забавно и так трогательно, что Филиппа затопило чувство какого-то странного умиления. Он прислушивался к своим ощущениям, не желая форсировать их или нагнетать события. Сильное желание и с трудом сдерживаемый напор сделали свое подлое дело. Не помог даже алкоголь в крови. Шевалье и сам толком не понял, как стремительно пронесся сквозь время и пространство, чтобы внезапно взорваться ярким фейерверком, совершенно неуместным в своей торопливости. И теперь хоть плачь, хоть смейся… Тяжело дыша, он уткнулся лбом Филиппу в плечо, разрываясь между ощущением приятнейшей истомы и смущением от своей дурацкой поспешности. Но Филипп, кажется, вовсе не собирался как-то комментировать произошедшее, а, глубоко вздохнув, расслабил объятия и, вздрагивая от дразнящей давящей …. вознамерился довести корабль до цели самостоятельно, тем более, до неё было рукой подать. Только он сосредоточился на собственных ощущениях, чувствуя, как некая волна подхватывает его, шевалье приподняв голову, мазнув его по коже кудрями, в тысячу раз более мягкими, чем самые мягкие кончики перьев на любимом матушкином веере, и, прошептав “дай я”, уверенно перехватил у Филиппа штурвал. Филиппу осталось только откинуть голову и, прикрыв глаза, чувствовать, как та самая волна снова поднимает его всё выше, чтобы потом всей мощью обрушить вниз, разбиваясь вместе с ним на миллиарды мельчайших капель, танцующих в воздухе в радужном хороводе. Шевалье первым нарушил молчание, в тот самый момент, когда дыхание Филиппа немного выровнялось, и он, повернувшись на бок и подложив руку под голову, веселым взглядом посмотрел на Лоррена. — А вот потому что нельзя быть таким… сладким, — шевалье произнес первое, что пришло ему на ум в попытке дать Филиппу хоть какую-то характеристику. Он спрятал смущенную улыбку за лукавым выражением лица, видя, что сам Филипп вполне доволен и теперь разглядывает его как неведомую зверушку, чье милое, хоть и неуклюжее поведение позабавило его и даже умилило. К тому же Его Высочеству было приятно от того, что его хотели настолько сильно, что организм отреагировал таким неловким преждевременным образом. — Да не парься, всё нормально, — Филипп провел рукой по его плечу, скользнул пальцами по солнечному сплетению, встал с кровати и подошел к окну. Шевалье остался сидеть на постели, подогнув под себя ноги, не сводя глаз с его фигуры, которая стала менее ясно различима по мере того, как принц удалялся от камина с его всполохами и от одного канделябра с несколькими свечами. — Жарко-то как! — принц отодвинул ставни и раскрыл окно. Луна светила в полную мощь, и ее холодный свет вступил в борьбу с красновато-теплым светом пламени почти погасших свечей. Шевалье не мог оторвать взгляда от лица Филиппа. Серебро кожи и серебро волос. Как же ему шёл этот холодный, голубоватый, потусторонний свет, льющийся от ночного светила. Он словно звал его, маня приготовленной дорожкой… Уговаривал и соблазнял вернуться обратно домой, туда, откуда он родом. Шевалье почувствовал, как от окна потянуло холодом и зимней свежестью. Филипп перегнулся через подоконник, словно не ощущая морозной стыни и какое-то время разглядывал то, что позволяла увидеть луна. Наконец он закрыл окно и отправился обратно к кровати. — Какая чудесная ночь, правда? — томно протянул Филипп, мечтательно оглядываясь на окно. “Это ты чудесный”, — мысленно ответил ему шевалье, не произнеся вслух ни слова, а только молча наблюдая за грацией пантеры у приближающегося Филиппа. Лёгкий взмах руки принца, и шевалье, громко взвизгнув, подскочил на постели, ужаленный огромным снежком, который Филипп вдруг неожиданно швырнул прямо в него. — Псих! — орал Лоррен, стряхивая с живота и других особо деликатных частей тела въедливые и обжигающие ледяные колючки. — Один-один! — хохотал Филипп, сложившись пополам. Глядя на зашедшегося от смеха Филиппа, Лоррен вдруг испытал странное чувство, которое представляло из себя какую-то гремучую смесь, где одним компонентом было бешенство и желание проучить неадеквата, а другим - дикий задор и жажда задушить того в объятиях. Он соскочил с кровати, одним прыжком оказываясь около Филиппа, хватая его поперек живота и опрокидывая на постель. — Один-один, говоришь? — зашипел Шевалье и навалился на него всем телом, прижимая к постели и крепко держа его руки у него над головой, не давая дергающемуся Филиппу не малейшего шанса вырваться. Во взгляде Лоррена запрыгали мстительные огоньки. На все попытки Филиппа освободиться он только теснее вжимал его кровать и сильнее стискивая его запястья. Филипп уже перестал смеяться. Он как-то затих и стал совершенно серьезным. Он смотрел на шевалье пристальным долгим взглядом и вдруг произнес: — Я замерз. Согрей меня. Шевалье уже давно заметил, что выражение его лица могло перемениться в один миг. Вот и сейчас на Лоррена смотрел трогательный оленёнок с кукольно-капризными зовущими губами и проникающим взглядом. Он играл с ним… Или не играл… Но он поднимал с глубины души шевалье какие-то мутные непонятные силы, что становилось немного страшно. — Точно псих, — пробормотал шевалье, не осознавая, что это он произнес вслух. Филипп просто напрашивался не пойми на что, провоцировал… Или это было естественным проявлением его двойственной натуры? Лоррена и не нужно было просить. Внизу у него всё пылало то ли от ледяной атаки, то ли от прикосновения к коже Филиппа. Пылало, пульсировало и требовало немедленных действий… …Концы длинных прядей Филиппа, свисающих с кровати, вздрагивали, бились в конвульсиях и исполняли какой-то одержимый танец под мощными толчками. А сам он в каком-то угарном оцепенении, распластавшись на спине, слушал как в животе у него мечутся сошедшие с ума стаи чаек, и аспидовые змеи то завязываются в стивидорные узлы, то гурьбой расползаются по сторонам. Шевалье упирался руками в край постели, нависая над ним словно скала. Мышцы его рук от длительного напряжения надулись и окаменели, на раскрасневшемся лбу пульсировала жилка, а волнистые влажные пряди нежно хлестали Филиппа по лицу, словно приводя в чувство. В какой-то момент тело Филиппа отреагировало спазматическими сокращениями, и живительная сила потекла медленно, слегка пульсируя, небольшими порциями, то прерываясь, то возобновляя вновь свое движение. Лучшей награды шевалье и не мог себе представить. Это было другое. Не та обычная мужская реакция, а то, о чём мечтает каждый, но получает только избранный…И слаще этого, как говорят, нет ничего на свете. Шевалье не знал каково это. Не всем дано. Но он ясно видел, что Филипп испытал То Самое. Испытал с ним. Потому что создан для него, сложен, скроен каждым сантиметром своего тела, каждым гибким суставом… Откалиброван и настроен именно под него. Они просто созданы друг для друга. Особенно он для шевалье. В этот момент Лоррен еще не осознавал, истоки какой власти над Филиппом зарождались в тот момент, но чувствовал, что произошло что-то особенное…с ними двоими… …Филипп пошевелился, пытаясь выбраться из под обнимающей его руки. Шевалье не проснулся, только еле слышно заворчал во сне и слегка переменил позу. Филипп почувствовал напрягшиеся мышцы его рук, когда он вместо того, чтобы расслабить объятия, лишь теснее сгреб его к себе. Он обнимал его…Вернее, даже нет, не обнимал, а обвивал золотыми кольцами, переплетаясь и растекаясь по изгибам тела Филиппа, словно ревнивый и жадный змей, боящийся, что кто-нибудь похитит у него его сокровище… Захватывая без остатка как величайшую ценность, которой он ни с кем не собирался делиться… И одновременно так, как счастливый ребенок даже во сне сжимает в руках игрушку, о которой еще вчера даже не мог и мечтать. Всё это было для Филиппа так ново, так непривычно и так единственно правильно, что он не понимал, как раньше жил без всего этого. Он лежал, глядя в потолок и слушая дыханье того, кто словно вихрь ворвался в его привычный мир, и разметал по сторонам всё то, за что Филипп цеплялся изо всех сил, веря, что это “то самое”, и что на самом деле оказалось придуманной им самим химерой. Он не заметил, как снова уснул, а когда проснулся, то первым, что он увидел, это был улыбающийся взгляд немного сонных глаз в окружении беспорядочно перепутанных светлых кудрей, которые так любит солнце. Шевалье смотрел на него, не отрываясь, изучающе, скользя по чертам его лица и задерживаясь то на одном, то на другом. — Какой же ты красивый… — произнес он, обращаясь не столько к Филиппу, сколько разговаривая с самим собой. Разглядывая его, словно ученый-маньяк изучающий специальным прибором свое новое открытие. Его губы были припухшими, а интонация, с которой он прошептал эти слова была не то чтобы даже восхищенной, а какой-то торжествующе-уверенной, словно это непреложная истина, которую произносят со словами: “Я же вам говорил”. Филипп не мог вспомнить момента, когда они перешли на “ты”, но это было совершенно не важно. Он мягко улыбнулся. — Продолжай… — Отныне…Каждый день…Когда я не смогу прикоснуться к тебе…Ощутить тебя на вкус…Почувствовать тебя…Будет днём смерти и скорби. Я хочу, чтобы ты знал это. — Я знаю, — тихо ответил Филипп, зарываясь пальцами в его волосы и притягивая его к себе. Шевалье и не нужно было упрашивать.