Реальная сказка — 3. Хозяйка Мордора

      В это же утро в центре рабочего лагеря, между орочьими наковальнями и гномьими чертежами, появился алтарь. Он был тёмен, почти чёрен, с серым отблеском, как лунный свет на горной вершине. Орки смотрели на него настороженно. Гномы — с благоговением.       Мугтар подошёл первым: — Что это? Гномьи штучки? — зарычал и угрожающе навис над камнем.       — Клянусь бородой Аулэ, это же Крау-Бараг, камень клятвы, — Торин обошёл алтарь и только хотел коснуться, но чья-то сила остановила его. Он застыл в метре от камня. — Он услышал мои молитвы.       — Крау-Бараг? Что за бред? — повторил предводитель орков и покосился на гнома: — Это вы его сюда притащили? И вы ждёте нашей клятвы? Этому не бывать! — И замахнулся топором на камень.       — Остановись, — приказала Кира. — Он может расколоться лишь ложью.       — Вот мы сейчас и проверим, — Мугтар повторно замахнулся и ударил остриём о камень. Ударная волна отбросило орка на пару метров.       — Я же сказала…       — Неужели тот самый, из твоего сна? — возле камня возник Килион и посмотрел на растерянную Киру. Она хотела этот камень, но никак не думала, что он появится магическим образом.       — Этот камень — часть Мордора, — вслух произнесла она.       Но внутри вновь всплыло: «Аэродром». Слово вспыхнуло как молния в темноте. Неведомое, но — истинное. И в тот миг кольцо впилось в кожу, как притянутое мыслью. Оно стало холодным, как лёд над чертогами Манвэ. И тяжёлым, как если бы вспомнило всё, чего не хотело вспоминать.       Кира мысленно стояла у основания башни, где древний камень выступал из земли, чёрный, как окаменевший вечер, навеянный сном. Он не принадлежал ни одному роду, ни одной эпохе. Его поверхность была гладкой, будто шлифована дождями, которых не было тысячи лет. Но в нём чувствовалось… ожидание.       Она прижала кольцо ладонью. Лёгкое дрожание — как пульс. И потом — звук. Не слухом, нет. В груди — слабый аккорд. Однотонный. Старый. Как зов далёкого рога, отголосок обряда, что знали лишь Валар. Звук, что был неведан. А он пришёл. Она отшатнулась.       — Что это? — прошептала, глядя на кольцо.       Оно молчало, но вибрация не утихала. И тогда поняла: камень знал её. Но ждал — не её. И, быть может, этот «аэродром» был не просто площадью с маяком, а вратами, что вели в неизвестность.       Она мысленно коснулась Крау-Барага — с вопросом: кто ты?       И мир словно провалился. Тьма вокруг исчезла. Она стояла в белом зале, в котором не было стен. Всё вокруг мерцало, как свет сквозь лёд. Перед ней — платформа. На ней — фигура в странном обличье из тонкого металла. Возможно, человек, решила она. В шлеме, а за стеклом — глаза. Глаза очень знакомые.       Они сморели прямо в неё. Позади — огромный круглый проём, над которым дрожали символы, меняющиеся и гаснущие, как созвездия. И камень. Тот самый. Чёрный, гладкий. И поёт. Татуировка на запястье вспыхнула и исчезла.       — Передача завершена, — произнёс голос. Искусственный. Но живой.       Кира дёрнулась — это не был язык Арды. Это был язык её прошлого мира. Она поняла: это не магия. Это технология. Но от неё пахло тем же страхом, что и от кольца Власти.       Фигура сделала шаг к порталу, но обернулась и коснулась камня — и тот на миг вспыхнул знаком. И всё исчезло. Кира упала на колени. Кольцо на руке пульсировало будто в унисон пульсу тех далёких времён.       — Кто я? — прошептала вновь. — Кто пришёл первым?       И тогда прозвучал голос. Не её. Не Килиона. Не Явора. Голос как ветер среди звёзд: «Ты — первая! Но ты — и последняя, кто может помнить».       Видение исчезло. Она стояла возле Крау-Барага между спорящими орками и гномами.       — Он живой? — поднявшись на ноги и подозрительно разглядывая, продолжил Мугтар, не подходя близко. — Тот, о котором пели наши грук’тар? — сомнение слышалось в его голосе.       — Он помнит, — ответил орочий старец. — Больше, чем мы.       — Если мы поклянёмся, — нахмурился орк, — что? Он будет следить за нами?       — Он будет хранить, — ответил Торин. — Но и карать, если ты лжёшь. Всё, как должно быть.       — Орки не боятся боли, — прорычал Мугтар.       — Гномы не трусы! — заявил Торин.       Мгновение тишины. Орочьи старейшины встали полукругом, в шкурах и каменных масках. Напротив — гномы в тёмных доспехах, с серебряными бородами и молотами, не отпускаемыми ни на миг. Кира встала между ними, положив руку на Крау-Бараг:       — Прежде чем вы снова напомните, кто кому сколько проломил черепов, послушайте меня. Вы оба родом из камня. Земля помнит, даже если вы — забыли, что вы её дети.       Один из гномов проворчал: — Слишком глубоко копнула, эльфийка. Я помню, как эти «дети скал» убили моего деда в Урунд-Мазаре.       Орк по имени Гаркуш зло усмехнулся: — А ваши деды до того вогнали топоры в животы моих грук’тар. Мы квиты.       Кира остро взглянула: — Вы квиты в крови. Но не в памяти. — И провела рукой по выцветшей рунной вязи под слоем мха у основания камня. Почти стёртая, но восстановимая. — Здесь есть надпись. Этот язык древнее ваших войн. Язык Земли. — Кира начала читать вслух, на тёмном наречии: — «Ŋeĺźäń uĺńäń valks, śitńäń piŕt’ śekš. Keĺä uŕjams, keĺä sińeń čaj.»       Рхог нахмурил лоб: — Это… что-то знакомое. Моя грук’тар шептала такие слова. Я думал, это сказка.       Дряхлый орк из старейшин подошёл ближе: — Погоди… На нижней строке… Этот знак был у нас вбит на стенах в нижнем зале.       Мугтар хмыкнул и показал клыки: — И я знаю мелодию. Мне пела её мать, когда умирал свет.       Один из гномов, опустив топор, признался: — И у нас… был ритм… похожий. Чтобы дети не боялись камня.       — Земля говорит. Вы не враги — вы корни одного дерева, — добавила Кира. — И если вы не соединитесь… новое не вырастет.       Атмосфера трещала, но в воздухе уже что-то изменилось — будто сама земля прислушивалась.       Голос старого гнома разрушил молчание: — Никто из нас не слеп. Мы видим: Крау-Бараг откликнулся. Но это не значит, что мы всё забудем.       Орк Гаркуш вспыхнул: — Мы не просим прощения. И не даём его. Но если земля велит — мы слушаем, — и словно волк клацкнул челюстью.       Гном погладил седую бороду и продолжил: — Мы слушаем — но не клянёмся. Клятву нужно выковать, как меч. Медленно и с любовью.       Старуха-орк, Шарзула, горбатая, но с острым взглядом, кивнула: — И пусть будет нам знак, что она не распадётся, когда снова хлынет вражда.       Повисла пауза, и все синхронно взглянули на Киру. Они встретились с твёрдым взглядом: — Вы не обязаны любить друг друга. Но вы обязаны своей жизнью Средиземью. Без вас Барад-дур останется раной. А значит, зло вернётся — в других формах.       — Что ты предлагаешь? — Торин шагнул к Кире.       — Принести клятву. Иначе не построим. — И тут, непонятно откуда, будто кольцо подсказывало слова, она запела, да так, что понимали и орки, и гномы:       — Škaj jurgon’ pel’, mastor čiĺińe, Sǝććäń kafta, čaftań eŕǝz. Valks ja nold’ä, śeŕe čora, Korkš i lemeń — pando važa. Čorod’ oza — ul’ńäń ińe, Ćejmäń kinźä — mastor ťejä. Tundrań viďe, lašań viŕä, Ukśań śikšäń — avol čejä.       — Ну что ж! — Мугтар, не сказав больше ни слова, обнажил руку, провёл по резаному шраму на запястье и приложил ладонь к камню. — Я — Мугтар из клана Сломанного Зуба. Клянусь: я не подниму оружия на тех, с кем делю этот труд, пока строится то, что утрачено. И если солгу — пусть камень выплюнет меня из недр.       Камень вздорнул, но не треснул. Торин шагнул вперёд и сделал то же самое, произнеся свою клятву. Когда он закончил, камень засиял на миг мягким серебристым светом.       (С этого дня всякий, кто хотел стать частью дела — орк, гном, хоббит, клал ладонь на Крау-Бараг. И камень принимал. Или нет.)       Камень затих. Его свет погас, но в недрах осталось нечто — пульс как дыхание земли, тяжёлое и древнее. Казалось, сама скала под ногами изменилась: стала плотнее, устойчивей, как будто приняла под свои своды тех, кто дал клятву.       Тишину нарушил голос Торина: — Мы начнём у подножия северной гряды. Камень там твёрдый, вода близко, а ветры не такие лютые. Старые чертежи Дар-Гулдура утеряны, но не разум. Мы не строим цитадель ужаса. Мы строим опору.       — И прибежище, — вставил Мугтар. — Где дитя не боится ночи.       Кира молча кивнула. Вокруг неё уже сновали гномы, орки и пара хоббитов, пришедших по зову. Камень принял их всех. А одного — отверг. Молодой орк с горящими глазами положил руку — и отшатнулся, будто обжёгся. Камень не треснул, но почернел там, где лежала ладонь.       — Он врал, — сказал Килион тихо, появившись у ног Киры. — Не в словах. В сердце. Хотел славы, а не труда.       С того дня началась стройка. И в первый же вечер, когда забили первые колья и развели костры, Крау-Бараг вспыхнул серебром. Один из старых гномов, седой, с медным браслетом, упал на колени.       — Он дышит, — прошептал он. — Камень, что был светочем… Он жив!       Но никто тогда ещё не знал, что с каждой клятвой, с каждым ударом молота Крау-Бараг не просто принимал — он вплетал волю строящих в саму ткань крепости. И если придёт день, когда кто-то предаст… он это вспомнит.       Работа началась с тишины. Не с топора, не с молота — со взгляда, брошенного на землю. Гномы прочертили линии по старинному обычаю: сначала по солнцу, потом — против. Орки выжгли траву по кругу, чтобы прогнать шорохи подземных теней. Кира смотрела и запоминала. Что-то в этих ритуалах было древнее, чем страх. Древнее, чем война.       Явор вытоптал в скале первую тропу: тяжёлым шагом энта. Поющий мох и скользкий мрамор под его ногами отступали. Где он прошёл — земля уже не дрожала. Он был якорем.       — Сюда встанет внешняя стена, — сказал он, глядя поверх голов. — Тут дышит ровно.       — Это он с землёй говорит, — шепнул кто-то из гномов. — Или она с ним.       — Кто его знает, — ответил орк, который стоял рядом, уставившись на древо.       С Кириона начались чудеса. Он не работал — он касался. И дерево вставало, сухое становилось крепким, мёртвое — гнулось, но не ломалось.       Орки сначала хмыкали: колдовство. Но когда увидели, как арка, выложенная с его подсказки, выдержала удар валуна, — замолчали. Некоторые стали ему кланяться.       Кира же стала связующим. Она не давала приказов. Она просто была везде: там, где спорили, — приходила молча, и слово шло мягче. Где спорили о камне — звала гномов. Где о дыме и рыбе — звала хоббитов. Где о воде — шла сама. Но мир пока был хрупким.       На третий день на стройку пришёл незваный: урук по имени Хург. Крау-Бараг принял его — но слабым светом. Он не солгал. Но не всё сказал.       — Он был в Дар-Гулдуре, — прошептал один орочий старик. — Один из тех, кто охранял чертоги Саурона. Если это правда…       — …то он знает, что под этой скалой есть, — закончила Кира.       Потому что под скалой было не пусто. С каждым днём земля звала — слабо, глухо, как эхо по старым рудникам. Ветер в трещинах выл, как голос. И Крау-Бараг иногда дрожал ночью, от чего — никто не знал.       Но не всё было так гладко. Это случилось на седьмую ночь после клятвы. Земля под северной скалой треснула — не от ударов кирки, а сама. Гулкий медленный стон прошёл под ногами. Явор замер, прижал ладонь к камню.       — Что-то шевелится. Не гнев. Не зло. Глубина, — сказал он.       Киру будто окликнули — не словами. Песней. Она спустилась первой. Гномы освещали путь, Килион шагал рядом, молчаливый и сосредоточенный. Лестница вела вниз, будто её кто-то когда-то уже вырезал. На глубине пятидесяти локтей они увидели основание, чертёж света, запечатлённый в камне.       Оно было круглым, как зеркало. Огромная плита с резьбой, уходящей внутрь. Там, в самом центре, пульсировало свечение, бледное, золотистое, едва уловимое — как если бы из глубины просыпался спящий свет.       — Ормал, — прошептала Кира и коснулась чертежа. — Или то, что осталось от его основания. Йаванна просила — Аулэ дал. Светоч стоял здесь, пока Арда была юна. Крау-Бараг на поверхности засиял серебром — впервые без чьей-либо руки, будто подтверждал мысли.       Она ступила в круг, и только кольцо на её пальце дрогнуло. Оно не вспыхнуло, не разгорелось — но будто потяжелело. Не опасностью — смыслом. Как будто этот миг, это место — были его целью с самого начала.       — Оно помнит, — прошептала Кира. Опустилась на колени. Положила ладонь на свет. И всё вокруг зазвучало: камень, кольцо, духи земли, ветер, Крау-Бараг. Даже молчаливый Явор наклонился, как дерево к свету.       — Дара-дур не будет крепостью, — сказала, даря новое имя. — Он будет башней памяти. Башней света. Чтобы даже в самой тьме — помнили, что свет был первым.       С того дня, как нашли основание Светоча, всё изменилось. Башня ещё не поднялась ни на локоть — но переменилось небо. Ветер стал тише, как будто прислушивался. Даже ночью над лагерем не было ужаса, только звёзды, и звёзды казались ближе.       Менялось всё.       Первым был гном по имени Грунар. Упрямый, хромой, он не говорил с орками, только рычал. Но на восьмое утро он вдруг попросил у Мугтара крепление для арки. Не приказал. Попросил. А вечером, когда Кира проходила мимо их костра, он отдал ей резной камень с символом горы и сказал: «Для фундамента. Чтобы держало». Улыбки не было. Но была — перемена.       Даже орки. Особенно те, кто служил Саурону, чувствовали это глубже. Они начали вспоминать, будто в них осталось что-то от тех времён, когда их предки ещё были не изуродованы. Кто-то начал резать на стенах знаки, похожие на древние эльфийские. Кто-то смотрел на лес — и не рычал, а молчал.       — Что это с ними? — шептались гномы между собой.       — Это они становятся собой, — отвечала Кира. — Теми, кем могли бы быть, если бы первый свет не был украден.       Крау-Бараг сиял всякий раз, когда кто-то менялся. Иногда слабо. Иногда — вспышкой, как дыхание из недр. А Кольцо на Кирином пальце уже не просто хранило тепло. Иногда оно отражало образы, будто в полусне. Башни света, музыки, листьев, крыльев. И Кире казалось, что это не её сны, а чьи-то воспоминания. Может, Йаванны. Может — земли.