Реальная сказка — 3. Хозяйка Мордора

      Башня была завершена. Гномы ушли с миром — мастерами своего дела, выполнившими обещание перед Аулэ. Их следы остались в каждом камне, в каждом ярусе и скрытых проходах. Торин не любил долгие прощания и потому лишь склонил голову на Кирину благодарность. «Это было самое лёгкое строительство в моей жизни. Светоч, слава Аулэ, сам себя восстановил. Сила камня была нам в помощь».       «Да будет длинна твоя борода, и пусть смех твоих детей радует стены Эребора», — ответила она.       А орки? Орки остались. Не как воины, как хозяева своей земли. Те, кто научился ждать, сажать, кормить и растить детей. Те, кто учился слушать тишину и смотреть на звезды. В них что-то изменилось, или они сами были готовы меняться.       Рхог ждал Киру у подножия башни. Дочь дремала в слинге на груди, в руках держал вышитый узор — как знак, что она есть. Она — эльфийка, которая грозой ворвалась в его жизнь. Сын бегала по зелёной траве за пёстрыми бабочками. Это было удивительное зрелище, видеть, как ребёнок орка не рычит и не шипит, а радуется яркости красок.       — Ты уходишь, — сказал он без упрёка. — Я пойду с тобой.       Кира пристально взглянула. На её руке блеснуло кольцо Ородруина: — Я должна это пройти одна.       — Но я мог бы…       Она покачала головой: — Ты нужен здесь, Рхог. Они смотрят на тебя, как на знак, что всё возможно. Ты нужен сыну и дочери, — она опустила взгляд на спящего ребёнка. Вздох вырвался изнутри. Ей вспомнилась светловолосая девочка из её сна, похожая на Трандуила. У них могли бы быть дети. Кира протянула руку и коснулась спящего ребёнка.       — Она будет счастливее нас.       — Возми хотя бы Анора.       — Нет. Я не знаю, что меня ждёт. Но там… там что-то есть. Что-то древнее. Что-то, что хочет, чтобы я узнала. — Она оглянулась на Дара-Дур — не как на башню страха, а как на крепость света. В одном из залов она оставила палантир — где ему самое место. Камень переговоров отозвался золотой дымкой, принимая новое положение и замер в вековом ожидании. А кольцо вспыхнуло светом — не ярким, но глубинным, словно воспоминание о рассвете.       — Там может быть опасно. Люди… — он хотел сказать: нарушают наши границы.       Она не дала ему продолжить: — Нет такой опасности на которую я бы не смогла взглянуть. Это мой путь!       Он кивнул. Он знал: её путь — это огонь, но не тот, что жжёт, а тот, что освещает.       И она ушла далеко на восток. Через пепел. Через туман. Как ей казалось, туда, где всё началось. Камни под ногами были чёрными, выжженными, точно кто-то когда-то пытался выдавить из этой земли саму память о зелени. Башня Дара-Дур осталась за её спиной — не зуб мрака, а острый маяк, обращённый в иное небо, как напоминание, что даже в Мордоре может быть вбит гвоздь надежды.       Песок под ногами не был мёртвым. Он шептал. Не словами — воспоминаниями, что здесь когда-то был сад. Здесь звучала музыка. Здесь не было зла.       Однажды она уже уходила так — сквозь пустоту, в которой её имя было лишь эхом чужих голосов. Искала и не находила ответов. Тогда Кира не знала, кто она. Теперь — знала. И оттого было страшнее. На пальце тускло поблёскивало кольцо — не как украшение, а как обет. В этот раз Килиона рядом не было. Он остался — он должен был остаться ради других. А она должна идти. Туда, где темнее всего и пахло древностью.       — Я ждал и ты пришла? — хрипло произнёс голос, вынырнувший из скалы.       Кира остановилась, но не испугалась, будто знала, возможно, ждала. Из тени показался старик — согбенный, в лохмотьях, с глазами цвета выцветшей меди. Руки его были в ожогах, но в этих ожогах читалась древняя суть. Она не признала в нём ни человека, ни орка, ни духа. Но память где-то внутри дрогнула.       — Кто ты? И зачем ты меня ждал? — спокойно спросила Кира, пытаясь разглядеть, кто он?       Старик незаметно улыбнулся: — Ты думаешь, что забыта. А теперь тебя вспоминают.       — Я ни о чём не думаю. И кем же я забыта? Ты говоришь загадками.       — Не мною. Это я звал тебя, и ты услышала. Пришло время вернуться туда, где ждут. Где тебе самое место.       — И где же моё место?       Он протянул ей ладонь, в ней лежал осколок зеркала: — Здесь! Башня приняла тебя, ты пробудила в ней свет, далёкий свет Эру! Это дар! Посмотри.       — И что я в нём увижу? — Кира не хотела, но посмотрела.       В осколке отразилась вода. Река. Лес. Туман. Она тонет в болоте. Первая встреча с Берёзкой. Битва за Хельмову Падь. Темницы Саурона и внимательное, разрывающее душу око. Картинка поменялась; на руках норовождёный Явор. Появление Лукаса. Картинка вновь изменилась; хоббиты у реки ловят рыбу. Кролики: Хан и Марта. Марта? И — два эльфа: Леголас и Тауриэль, — брови сами приподнялись от удивления. Но осколок не показал его — Трандуила. Будто его не было в её жизни.       Старик молчал. Его взгляд скользнул к её руке: — Я знаю это кольцо… — прошептал он. — На нём написано: «Всё в твоих руках». У меня такое же, — он поднял руки и на пальце блеснуло точно такое же.       Кира медленно опустила руку. Металл кольца казался тёплым, будто в нём всё ещё жило дыхание горы.       — Это кольцо Ородруина. Я подняла его там, где не должно было остаться ничего.       — Нет, это моё кольцо, я подарил его тебе, — старик покачал головой.       — Ты?       — Оно ждало тебя. И ты приняла его… Не как властелин. Как свидетель. Как мост. — Он подошёл ближе. — Кольца созданы, чтобы связывать. Ты — связующая. Между теми, кто ушёл, и теми, кто остался. Между тьмой и светом. Между нами. А Ородруин всего лишь хранитель колец.       — Кто ты? — почему-то в этот момент она побледнела от своих предположений. Но старик не дал возможности уйти в мысли. Он снова кивнул на осколок.       — Смотри. Они идут за тобой. Но путь их откроется только с тобой.       — Я вижу, — прошептала Кира.       — А за ними тень. Не ты ли её позвала?       Её дыхание стало медленным: — Я не зову тень. Я веду её. Нет света без тени.       Старик засмеялся, и смех его был как раскаты далёкой грозы, что-то очень знакомое. «Саурон, — успела подумать, — и это кольцо...»       — Тогда иди. Мордор вернул свою королеву. — Старик всё ещё держал в ладони зеркало. Оно дрожало, отражая не только образы, но и дыхание самой судьбы.       — Королеву? Ты меня с кем-то путаешь. Я пришла вернуть сады этим землям.       — Ты уверена, что только за этим?       Взгляд вновь упал на осколок — и вдруг перед её глазами мелькнуло лицо. Мужское. Молодое. Светлое. Потом лес, утопающий в предрассветной дымке. Озеро, гладкое, как стекло. Лёгкие шаги по траве. Светловолосый эльф, чья улыбка была светлее звёзд, взгляд — чист, как первые песни Эру. Рядом с ним эльфийка, как первый луч солнца. Кира узнала себя. Он подал ей руку, и она… она смеялась, первым смехом Эа. Впервые. Там, у озера Куивиэнен.       Кира отпрянула. Нет… это… этого не может быть. Перед ней стояла её пара выбранная Эру. Сердце быстро забилось. И в этот миг — как вспышка в глубине памяти — её сознание провалилось в иное время, в иную плоть. Темнота. Тепло. Безмолвная земля держала её, как матерь. Она была семенем — ещё не телом, не мыслью, но зародышем смысла, посеянным в глубине мира.       Влажная тьма ласкала её, как великая тишина, в которой ещё не родились слова. Вокруг — корни: живые нити, по которым текла древняя сила. Они шептали друг другу, перекликались с гулом, что шёл из самого сердца Арды. Песнь…       Она не звучала ушами, но пронизывала её насквозь, переливаясь внутри первыми искрами сознания. Высокие голоса айнуров — неразличимые, но безмерно родные. И среди них — один. Особенный. Его нота обвивала её, как ветер обвивает листву. Не властно, но бережно. Не требуя, но присутствуя всегда. Она тянулась к нему, не зная, что делает, — потому что не знала себя. Но именно к нему её душа стремилась сквозь плоть земли, сквозь века, сквозь само становление.       Тогда пришёл внутренний свет. Лёгкое касание, как дыхание на поверхности воды. Пробуждение с позволения Эру. Она раскрылась, как росток в недрах, рождённый не солнцем, а замыслом. Она чувствовала: её сотворили не просто для жизни, а для любви. Для встречи с ним.       Старик опустил зеркало и поднял голову. Теперь она увидела: под слоем копоти и морщин, под ожогами и пеплом древности — его глаза. Те самые. Цвет утренней реки. Его душа была цела. Перед ней стоял высокий светловолосый эльф небесной красоты. Тот самый, из зеркала.       — Я не оставил наши земли, Кайри, — сказал он. Голос изменился, но всё ещё хриплый, но живой. — Я остался. Потому что знал — ты вернёшься когда-нибудь в наш «дом».       Кира стояла, не отрывая взгляда от лица, что было когда-то родным. Эльф поднял руку, коснулся её щеки. Его пальцы дрожали — не от вечности, а от слишком долгого ожидания.       — Я ждал, — сказал он тихо. — Не ту, которая переродилась в Кирибриан. Не ту, что вернулась из чужого мира, что плывёт под звёздами. Я ждал Кайретариэль. Мою любимую и единственную Кайретариэль. Дитя земли.       Её сердце дрогнуло. Имя вспыхнуло в ней, как зарница. Звон в груди. Звон давно забытого счастья: — Это… моё имя! Кайретариэль, — повторила она. — Так назвала меня мать земля. Ты первый произнёс его. Ты первый, кого я увидела в этом мире.       Он кивнул. А в его глазах были водоём и трава. Были звёзды и смех. И они вдвоём, в счастье и в любви.       Он улыбнулся: — Запомни. Когда ты произнесёшь своё имя — старые стены рухнут и вековые силы пробудятся. Урутар помнит свою королеву. В твоих силах вернуть ему былую мощь.       — Но как так вышло, что я и народ превратились в орков? — в её голосе дрожала вода Куивиэнен. — и почему я тебя забыла?       Он прикрыл глаза: — У тебя не было выбора. А у меня — был. Я не сражался. Я ждал среди мрака и боли. Я выбрал путь тени и не смел брать тебя. Ты хоть и изменилась физически, но анор в тебе горит и по сей день. А сердце моё — всё это время — пело только тебе. Наш путь — здесь. Моя душа привязана к Урутару. Я стал частью того, что ты однажды исцелишь. — Он накрыл её ладонь своей, и тепло хлынуло в её пальцы.       Кира так посмотрела, будто сама земля узнала в ней старую кровь.       — Мы пробудились с тобой первыми. Не в заре звёзд, Варда их просто не успела зажечь, а в тени земли. Мы не слышали зова Валар и не знали света Амана, мы слышали голос Арды. Мы не пошли на запад, мы пошли туда, где не было имени. О нас не знали и нас не искали. Но когда пробудились остольные эльдар, о них воспели. Ты уже знаешь, кем мы станем.       — Со времнем тела менялись под Мордором, но души… мы долго хранили звёздный отблеск. И не все из них были потеряны. Одной из них была ты — Кайретариэль. И в твоём взгляде навсегда остался свет Куивиэнен, видимый даже сквозь пепел времён, — он нежно провёл пальцами по её контору лица.       Дрожа, она не знала, плачет или это дождь коснулся её щёк: — Да, это был ты! Тэлверон! — вспоминая, прошептала она. — Тогда я не боюсь тьмы. Потому что это я — её свет. В Первом Свете я звала тебя Тэлви, — она коснулась его руки. — Прости меня. Прости, что забыла.       — Тебе не нужно моё прощение, — он улыбнулся. — Я ждал, чтобы ты смогла отпустить. Не ради меня. Ради себя.       — Но ты… — её собственный голос. Давний, светлый, как заклинание и образы двух любящих сердец. «Тэлви, если я когда-нибудь забуду тебя — найди меня. Не дай мне уйти в ночь одной» — прозвучал внутри, — …ты нашёл меня.       — Я выполнил то, что обещал. Я ждал и верил, но это не всё, — сказал он, будто услышал её воспоминания. — Эру привёл нас сюда, где судьба ещё не была написана. Он позволил нам написать её. Здесь пахло жизнью — первородной, нетронутой, как дыхание самой Арды. В те древнейшие дни он создал Корону Анора — венец, сотканный из пламени Солнца прежде, чем оно взошло. Она не была оружием. Она была печатью — власти, знания, памяти. Чтобы она не стала искушением, создатель повелел нам хранить её.       Он выбрал семерых — из эльдар, майар и тех, чьё происхождение теперь забыто. Среди них был я: молодой, светлый, преданный — первый король Урутара. Это я встретил тебя в Барад-дуре. Это я предложил тебе корону. Я хранитель Первого Сияния — осколок света, заточённый в песчинке, сверкавшей, как сердце звезды.       — Значит, ты стал призраком?       Он тяжело вздохнул: — Я сам выбрал этот путь. Мы все уйдём. Вопрос лишь в том, когда. И не многим позволено выбрать — как.       Мелькор явился неожиданно. Он искал Свет — не ради разрушения, но чтобы овладеть всеми гранями бытия. Он увидел Корону и возжелал её. С того момента век за веком он медленно превращался в Моргота, меняя Урутар в Мордор.       Когда он восстал против Валар, корона не выдержала — и распалась на семь сияющих фрагментов. Моргот не мог смириться. Он пытался собрать в единое — но без внутреннего света Эру, без первозданной песни, у него не получилось.       После его падения мы спрятали фрагменты на нашей земле, а вместо света осталось железо. Но сами не знали, какой ценой. Разломанное сияние стало искажаться. Оно проникло в плоть. Это они — осколки — исказили эльдар, превратив их в орков.       Мы остались на страже. Чтобы ни один из фрагментов не попал в руки Саурону. Даже если для этого нужно было забыть, кто мы есть.       — Я помню её цельной. И сейчас я видела её именно такой.       — Это ты соединила осколки, она почувствовала тебя, ты пробудила не только память, но и сияние, спрятанное глубоко под Дара-дуром. Именно так ты назвала башню, с этим всё поменялось, ты принесла свет. — Он улыбнулся так, как улыбаются только эльфы, жившие до Света и до Тьмы. Его взгляд — вечен. Он протянул руки — не как возлюбленной, а как той, что достойна дара.       Она хотела обнять его — но он уже начал исчезать, не в смерти, а в возвращении к Свету. Он выполнил своё. Хранители больше не нужны и только остался его голос: — Я не стану песней. Я стану началом нового… напиши музыку нашей земли.       Кира осталась одна. Тишина легла над склоном, будто снег. Но это был не холод. Это было прощение.       Башня Дара-Дур наблюдала за ней. Кира чувствовала: под ней дрожит свет. Сияние, спящее в глубинах камня, как песня под замершей рекой. Она не заплакала. Только коснулась кольца — и кольцо отозвалось. Словно знало, что его держит не слуга, не воин, а та, кто помнит корону целой.       — Напишу, — прошептала она. — Только сначала… найду тех, кто будет слушать.       Она пошла. Не назад — и не вперёд. А туда, где начнётся песня. И эта песня будет о любви. О жизни. О счастье. А значит, она возвращается. К тем, кого любит. К тем, кто ждёт. К Дара-Дур — не как к башне, а как к дому. Потому что теперь, когда свет под камнем проснулся, когда корона вновь помнит свою цель, там можно жить. И — петь.