Пигмент [ Pigment ]

      Картина неправильная.              Нил садится на стол и подтягивает одну ногу к груди, изучая холст с хмурым видом. Класс живописи заброшен уже несколько часов, но Нил все еще здесь, все еще измазан краской, и с каждым вдохом его разочарование растет.              Все не так.              Цвета подходящие — теплые оттенки сепии, охровые, умбра и пятно церулиума, — но форма не вырисовывается; должно быть иначе.              И это полный отстой, потому что на носу финальный проект, и его предстоит сдать через пять дней.              — Хэй! Мальчик-печалька!              Нил отрывает взгляд от неудавшейся картины и нерешительно машет Ники.              — Уже закончили?              — Профессора выбесило, что никто не может ответить на какой-то странный вопрос о насыщенности гуаши, он закатил истерику, а затем выбежал из класса. Так что! — Ники показывает на себя и сверкает яркой улыбкой, — я пришел, чтобы доставать тебя! — он подходит и вскакивает на стол, болтая ногами, пока не садится прямо рядом с Нилом. — Ты сегодня какой-то очень задумчивый. Что случилось?              Ники свободно расселся в чуть спущенной на руки парке, а Нил морщит нос и отходит влево.              — Я весь в краске.              — Я заметил, — говорит Ники, совершенно не примечая, что теперь на его куртке сбоку появился мазок акрила. Он наклоняется вперед и изучает картину. — Ты взял слишком много сепии.              — В этом весь смысл.              — Ммм. Ну, как сказал бы мой профессор по теории цвета, тебе бы отказаться от живописи и заняться рисунком.              — Спасибо.              — Да я любя!              Нил вздыхает, затем прижимается лбом к колену и зарывается пальцами в волосы.              — Это отстой.              — Не все так плохо.              — Это ужасно.              — Нет, это правда...              — Давай без херни. Это ужасно. Я ни к чему не привязан, у меня есть пять дней, может, я просто начну по новой.              Ники толкает его на секунду, и Нил поднимает голову ровно настолько, чтобы сурово посмотреть на него.              — Тебе нужна чертовски крутая муза, чтобы осилить итоговый проект за пять дней.              Жестко, но он прав.              — Блядь, не знаю, — стонет Нил, — но это? — он машет рукой в ​​сторону угрюмого, пятнистого холста. — Никак не проходной балл.              — Просто скажи, что ты горел идеей о том, как грязь способна сформировать человека, а человек может придать форму грязи, что ты хотел углубиться в басню о големах, что осколок церулиума — это такая аллегория.              — Аллегория чего?              — Эмм. Големов?              Закатив глаза, Нил снова вытирает руки о комбинезон, оставляя еще одну полосу песочно-бурово оттенка.              — Спасибо.              — Да ладно. Оставь пока. В «Isalita» сегодня скидки на мохито, если мы пойдем сейчас, то к девяти будем уже в сопли.              У Нила взлетают брови.              — Ладно, если мы выдвинемся сейчас, то к девяти я уже буду в хлам, а ты, может, выпьешь свои положенные полбокала, а потом проводишь меня до дома.              — Звучит — пушка.              — Звучит лучше, чем сидеть здесь и пялиться на свой шедевр из грязи.              Бросив на Ники уничтожающий взгляд, Нил отталкивается от стола и идет к раковине.              — Извини, сегодня я пас.              — Нил…              — Мне правда нужно сосредоточиться на холсте. Это… — его голос падает, и Ники смотрит со смесью жалости и разочарования. Нил хмурится на него. — Ты же знал, что я не соглашусь.              — Ну... знаешь... все когда-нибудь бывает в первый раз?              — Извини.              — Ладно, — Ники легко спрыгивает со стола, достает шапку из одного из многочисленных больших карманов своей парки и натягивает ее себе на макушку. — Напиши, если передумаешь?              — Само собой, — бормочет Нил, уже снова уставившись на картину, так, будто она просто волшебным образом могла бы исправиться сама собой.              Чего не происходит.              Он закусывает нижнюю губу. Ошибка не в сепии, а в церулиуме, потому что эта картина не про голубой оттенок. Это картина о песке, бензине и о том, что значит потерять все. Голубой должен стать красным, и он это понимает, но одна только мысль о смене цвета заставляет горло сжаться. Нил зажмуривается и даже не замечает, как Ники уходит.              ***              Он все еще там несколько часов спустя, когда телефон вибрирует в кармане. Голубой теперь размазан в окружающем пигменте марса коричневого, зияющей раной на холсте. Нил вытирает руки о запачканный краской комбинезон, достает телефон из кармана и открывает его носом.              Эндрю: Хэй              Одним словом.              Эндрю.              Нил ухмыляется, когда печатает ответ, оставляя пятна краски на кнопках телефона.              Нил: Студия              Одним словом.              Нил.              Между ними двумя это не ново, но Нил все еще сглатывает предвкушение каждый раз, когда нажимает «отправить». Иногда Эндрю отвечает. Иногда нет. Иногда Эндрю хочет быть рядом с ним. Иногда нет.              Нил оставляет телефон на столе и возвращается к изучению холста. Проходит всего пять минут, прежде чем дверь в студию открывается с дрожащим скрипом, прилипая к старому линолеуму, как это всегда бывает. Он не поднимает взгляд, потому что ему это не нужно. Эндрю — глаз урагана, и Нил может чувствовать его присутствие, не оборачиваясь.              — Хэй, — голос Эндрю — хриплый, один слог едва слетает с его губ; как и его сообщение.              Сморщив нос, Нил проводит последний штрих по холсту. Затем поворачивается и кладет кисти на стол.              — Думал, у тебя экзамен.              Губы Эндрю сжаты в невыразительную линию. Он засовывает руки в карманы и прислоняется к столу, ближайшему к двери.              — У меня и был экзамен, в семь. Уже почти полночь.              Черт. Нил смотрит на круглые часы на стене.              — У тебя есть телефон.              — Да, я… — Нил бросает взгляд на старый раскладной мобильник, лежащий на столе. — Я не следил за временем.              — Жизнь художника.              Нил закатывает глаза.              — Эй, подойдёшь? Иди и посмотри.              Эндрю отталкивается от стола и идет вперед. Он весь — сплошь жесткие грани и углы — темная облегающая футболка, темная куртка, темные джинсы. Нил может видеть контур пачки сигарет в его кармане. Некоторые считают, что Эндрю выглядит опасным. Неприступным.              Нил думает, что Эндрю немного мудак. (Он не единожды упоминал об этом, и каждый раз Эндрю лишь фыркает, издавая звук, почти похожий на смех, почти.)              — На что смотреть?              Вздохнув, Нил закусывает кончик кисти, которую держит в руках — той, что покрыта коричневой охрой, а не сиеной коричневой, коричневые, коричневые, коричневые.              — Даже не знаю. Просто... ты что-нибудь чувствуешь? Это что-то вызывает?              Брови Эндрю выгибаются, затем он снова смотрит на Нила и пожимает плечами.              — Я не художник.              — Очевидно. Изучи это так же, как ты рассматриваешь какую-то там херню из своего уголовного права, и скажи мне, видишь ли ты здесь значимость.              Эндрю вскидывает бровь, но скрещивает руки и прислоняется к столу, прямо рядом с Нилом, достаточно близко, чтобы соприкасались их плечи, бедра. Нил сглатывает.              — Я просто…              — Одиночество.              Нил наклоняет голову. Эндрю все еще смотрит на картину, сосредоточенно нахмурив брови. Он так неподвижен, что Нил замечает, как его пульс трепещет на шее. Иногда, в то время, когда они в квартире, где темно и тихо, и никто не может их увидеть, он прижимается губами прямо к этому месту. Иногда Эндрю рычит в ответ, но не отстраняется. Иногда Нил делает это снова.              — Зачем здесь голубой?              Нил моргает, затем снова поворачивается к картине.              — О. Эм. Честно? Бля, это делает меня дерьмовым художником, но я не знаю. Просто почувствовал, что будет подходяще, — он ошибся. Теперь он это понимает. Любители рисуют, основываясь на чувствах. Художники подходят к этому вопросу, по крайней мере, с долей дальновидности. Нил закрывает лицо руками и стонет. — Да ебать.              Эндрю ничего не говорит.              Нил облажался. Он все проебал. Пять дней и... нет. Всего четыре дня, потому что уже за полночь. И ему нужно как-то изъебнуться, создав итоговый проект из ничего — проект, который должен был занять весь семестр. Все потому, что его посетила ебанутая идея —привнести свое прошлое в работу, потому что персонализация — это ключ к успеху или еще какой херне, а потом он не справился, и теперь у него есть очень так себе подобие пляжа, но без пламени, потому что от мысли о том, чтобы перекрыть красным оттенки коричневого, его тошнит. Нил прижимает ладони к глазам. С силой.              Как же тупо.              — Нужен перерыв?              Нил зажмуривается и делает глубокий вдох, затем снова садится. Эндрю больше не смотрит на картину, теперь его напряженный золотистый взгляд сосредоточен на Ниле. Они достаточно близко, чтобы Нил мог видеть россыпь веснушек на его переносице.              — Я…              Эндрю делает шаг вперед, и сердце Нила начинает бешено биться, заключенное в клетку его груди, потому что это Эндрю. Вот что вызывает Эндрю.              — У тебя лицо в краске, — Эндрю прижимает большой палец к скуле Нила. Он неподвижен секунду, пристально смотрит в глаза Нила; затем медленно движется от щеки к уху.              Нил тяжело сглатывает. Он все еще держит кисть, и на секунду весь мир сужается до звука дыхания Эндрю. Нил моргает. Следом поднимает руку и проводит линию охры по носу Эндрю.              — Теперь и у тебя.              (Он тоже немного мудак.)              ***              Позже, в темноте квартиры Нила, когда губы Эндрю прижимаются к его губам, Нил больше не думает о пляжах, крови, огне или смерти. Здесь нет ничего, кроме Эндрю — натянутой кожи на затылке, нежной — сразу за ухом, линии его челюсти, острой, словно нож.              Это продолжается достаточно долго, чтобы Нил знал, как щетина Эндрю трётся о его щеку, знал, как дыханием обдаёт шею.              Иногда, с наступлением дня, Эндрю говорит: «Это ничто».              Иногда, с наступлением дня, Эндрю твердит: «Я тебя ненавижу».              Но Нил знает, как на самом деле.              Нил лежит на спине, Эндрю движется сверху, и серый цвет одеяла Нила сливается с размытой тьмой всего остального. Это ночь полнолуния, и хотя жалюзи Нила закрыты, полоса света диагональю пересекает лопатки Эндрю.              Эндрю опускает голову и целует Нила в щеку, прямо в место, где было пятно краски.              — Ты в полном беспорядке.              Нил сглатывает и обхватывает рукой затылок Эндрю, целуя его так сильно, как только может.              — Я принял душ, — бормочет он в губы Эндрю.              — Ты всегда в беспорядке.              — Тебе это нравится.              Эндрю ничего не говорит, просто поднимает руку, обхватывает запястье Нила и тянет, пока ладонь Нила не прижимается к животу Эндрю, пальцы достаточно низко, чтобы просунуть их под пуговицу джинсов Эндрю.              Эндрю ставит колено между ног Нила и снова целует его. Нил чувствует вкус сигареты, которую он выкурил не больше десяти минут назад, а также послевкусие жвачки с корицей. Он улавливает аромат лосьона после бритья Эндрю, что-то апельсиновое, пряное и смутно хвойное. Эндрю молчит, и Нил в основном ничего не говорит, но теперь он дышит так тяжело, что это нарушает тишину комнаты.              Пальцы Эндрю стучат по запястью Нила, и он бормочет «да» ему в губы.              Это? Эндрю позволяет Нилу коснуться себя?              Иногда это опасно.              Нил скользит пальцами под резинку белья Эндрю, нежно касаясь кожи, и Эндрю зарывается рукой в волосы Нила и подталкивает его голову в сторону, носом утыкаясь в изгиб ключицы Нила, приоткрывая рот, пока Нил не чувствует зубы на коже.              Нил медлителен, но он хорошо знает отчаянный звук, который издает Эндрю прямо перед тем, как все перестает быть ровным, прямо когда он вот-вот развалится. Нил замирает, расставив пальцы, ладонь все еще прижата к жесткому прессу Эндрю.              — Остановись, — голос Эндрю — дрожащий, хриплый и грубый. Иногда, чтобы это прошло, достаточно всего лишь мгновения. Рваного вдоха. Кивка головы Эндрю.              Не сегодня.              Эндрю отстраняется, проводя рукой по волосам. Он не более чем силуэт, но Нил видит, как движется его кадык, когда он сглатывает. Эндрю встает. Застегивает джинсы. Выскальзывает из комнаты, прежде чем Нил успевает отдышаться.              Нил с трудом сглатывает, затем со вздохом падает обратно на кровать. Он отпускает Эндрю, потому что знает, что лучше не следовать за ним, но ненавидит это. Проведя рукой по волосам, Нил наконец отстраняется от кровати, хватает толстовку и надевает ее. Он ждет, пока не услышит, как на кухне включилась вода, затем идет по коридору.              — Эй.              Эндрю уже открыл пиво и делает большой глоток, прежде чем повернуться к Нилу.              — У меня завтра еще один экзамен.              — Я знаю.              Эндрю выглядит так, будто хочет сказать что-то еще. Он открывает рот, колеблется всего секунду, а затем допивает остатки пива.              — Увидимся завтра.              А после уходит.              Иногда все происходит именно так.              Иногда Нил задается вопросом, нужно ли ему всего лишь пробормотать «останься».              ***              Дверь студии распахивается, и входит Ники, полный энергии, бодрости и щенячьего восторга.              — Прошу, скажи, что ты здесь не ночевал!              Нил наклоняет голову.              — Я здесь не ночевал.              — На тебе оверсайз спортивки и футболка из шкафчика. И у тебя мешки под глазами. И выглядишь ты ужасно.              — Иногда я приношу домой эти спортивки и футболку, чтобы постирать. И спасибо.              Ники лишь улыбается, затем хлопает Нила по спине и притягивает его к себе в объятия.              — Сегодня она выглядит лучше!              Он смотрит на картину — ту, на которой теперь восемь слоев умбры, охры и сиены, и одна полоса в оттенках голубого, и пейзаж все еще выглядит неправильно.              — Не лучше.              — Нет... лучше. Я думал, ты сдаешься и начинаешь по новой?              Нил вздыхает, затем хватает тряпку и приступает к чистке самой большой из своих кистей.              — Планировал. Но я думаю, это поправимо. Я знаю, что мне нужно сделать, я просто этого не хочу, — он понимает, что следует предпринять, но это связано с красными тонами, а также с определенными воспоминаниями, которые до этой недели он удосуживался подавлять фантастически. Ему на секунду перехватывает горло, становится трудно дышать, и на мгновение Нил клянется, что чувствует запах бензина. Он моргает, затем снова отрывает взгляд от холста и опять смотрит на кисть.              — Ну, я уверен, что все получится, — говорит Ники. — О! Я сдал зачет по теории цвета!              — Это по ней профессор сказал тебе бросить?              — По ней самой!              — Как ты вывез?              Ники подмигнул ему.              — Отсосал ему за столом.              Нил только качает головой и берет следующую кисть. Ники шутит. Он думает, что Ники шутит. Он надеется, что Ники шутит.              — Если кто-то спросит, я тебя не знаю.              — Может, тебе сделать так же с преподом по акрилу. Подойти поближе. Похлопать этими шикарными ресницами. Опуститься на колени.              — Ну точно.              Пожав плечами, Ники прислоняется к столу и чешет затылок.              — Попробовать не повредит. В любом случае, я завтра уезжаю, да? Ты уверен, что не хочешь со мной?              — К тебе домой в Южную Каролину, проводить Рождество с тобой и твоим парнем и быть вечным третьим лишним? Спасиб, мне и так норм.              Ники бросает на него слезливый, грустный взгляд.              — Нил, ты серьезно собираешься провести Рождество один?              Нил проведет Рождество, пытаясь не поддаться нервному срыву и не развалиться на кусочки, что он может сделать и без других людей вокруг. В кармане у него вибрирует телефон, и он вытирает испачканные краской пальцы о штаны, затем достает его.              Эндрю: Занят?              — Буду не один, — бормочет Нил, быстро отвечая.              Нил: Не совсем              — Хорошо, но... ты всё равно будешь типа одинок. Я просто... эй, я знаю, что в это время года ты становишься немного дерганым. Просто... подумай об этом, ладно?              Нил становится более чем дерганым. Насколько известно Ники, семейные проблемы Нила случились где-то в декабре, но он больше ничего не знает. Он не знает, каково это, когда твои руки в крови, пока ты вытаскиваешь тело матери из горящей машины.              Вибрация.              Эндрю: Не совсем или нет              Нил: Нет              — Земля Нилу?              Нил поднимает глаза, и Ники смотрит на него с печальной ухмылкой.              — Знаешь, ты никогда не пользовался этим телефоном до Эндрю. Я постоянно писал тебе, а ты не отвечал. Я названивал тебе, а ты не брал трубку.              — Если честно, ты гораздо больше раздражаешь, чем он.              — Эй! — Ники вскидывает руки и театрально покачивается. — Оскорбительно, мой друг. К твоему сведению, меня в этом кампусе считают самым дружелюбным художником на курсе!              — Да, твой профессор по теории цвета упоминал.              Ники разражается смехом, и телефон Нила снова вибрирует.              Эндрю: Там снегопад              Нил: И?              Эндрю: Все остальные вроде в восторге              — Эй, там снег? — спрашивает Нил, глядя на Ники.              Ники смотрит на него, сморщив нос и прищурив глаза, словно пытаясь решить головоломку.              — А что?              Пожав плечами, Нил снова смотрит в свой телефон.              — Просто пытаюсь понять, наебывает ли меня Эндрю.              Нил: Экзамен?              Эндрю: Сдал. Сколько на тебе сейчас краски?              Нил чувствует, что начинает ухмыляться.              — Вот блядь, — говорит Ники.              Нил: Приходи и узнаешь              Он закрывает телефон и смотрит на Ники.              — Что?              — Вот же блядь, — повторяет Ники. — Ты будешь не один, потому что будешь с Эндрю. Ты влюблен в него.              Щеки Нила заливает жаром, когда он засовывает телефон обратно в карман.              — Это не... это не то. — Это не так. Это ничто. Эндрю говорит, что это ничто, а Нил — полный беспорядок, и вместе они — катастрофа. Это определенно не... то. Нил моргает. Он спал меньше четырех часов в сутки всю неделю, и его мозг, похоже, закоротил. Определенно, дело в недосыпе. Ему нужно... больше.              — Ты в него влюблен. Господи боже, Нил, Эндрю... то есть... он мой кузен, я обязан любить его хотя бы немного, но знаешь, он... я о том, что... он не... вы, ребята, просто перекидываетесь едва ли парой слов и я…              — Этот было поучительно, если не сказать больше. Но мне пора.              — На встречу с моим кузеном, в которого ты определенно не влюблен?              — Возможно. — Нил убирает свои кисти, затем начинает упаковывать холст. Если там и правда снег, это не лучшее время, чтобы возвращать его в квартиру, но там ему думается лучше, и у него осталось четыре дня, и от мысли об использовании красного в общественном пространстве, где кто-то может зайти и увидеть, как он сходит с ума, ему тошно.              Ники хватает краски и кисти и помогает Нилу выйти за дверь и спуститься по лестнице, все время бесцельно болтая об Эрике и о том, как он сразу понял, что это любовь, и любовь есть любовь, и разве Нилу хоть иногда не хочется кричать об этом всем и каждому.              Нилу не хочется. Это не любовь, это ничто.              Наверное.              Они выходят на тротуар, и снаружи действительно снегопад, и Эндрю тоже там, стоит прислонившись к своей дурацкой дорогой машине, курит сигарету и смотрит на Нила, из-под полуприкрытых век.              К счастью, это заставляет Ники замолчать.              — Зачем ты здесь? — спрашивает Нил.              — Грубо, — шепчет Ники ему на ухо.              Эндрю делает последнюю затяжку дымом, затем бросает бычок в снег.              — Потому что ты помешан на мазохизме. Наркоман.              Нил бросает на него растерянный взгляд.              — У тебя экзамен, — говорит Эндрю, указывая на холст, который Нил крепко сжимает в руках. — Тебе лучше работается дома. У тебя четыре дня. Ты, вероятно, проведешь их все, меряя шагами комнату, бормоча как псих и размазывая краску по доске. Мазохист. Решил, что тебя не помешает подвезти.              Ники издает глупый звук, немного похожий на «оууу». Нил пронзает его суровым взглядом, затем шаркает вперед и укладывает холст на заднее сиденье машины Эндрю.              — Это называется холст.              — Доска, — утверждает Эндрю.              Нил закатывает глаза, затем выхватывает свои краски и кисти у Ники, который снова обнимает его и шепчет ему на ухо что-то нелепое о любви, прежде чем рвануть по тротуару, весь подпитываемый щенячим энтузиазмом.              Эндрю лишь качает головой, затем снова забирается в машину.              До квартиры Нила всего три минуты езды, и он пытается как-то остроумничать, поддерживая заданный тон, но уже через пару минут его рот кажется желейным, а горло саднит. Сегодняшняя ночь, вроде как, не сулит ничего хорошего. Он уже чувствует, как щупальца паники скручиваются глубоко внизу живота и грозят подползти выше. Когда они добираются до двери, Эндрю помогает ему все поднять, затем — отодвинуть диван и кресло, а после наблюдает, как Нил устраивается посреди гостиной.              — Я могу уйти, — наконец говорит он, когда Нил начинает выдавливать краску.              — Тебе не обязательно, — он не хочет, чтобы Эндрю уходил, но боится попросить его остаться.              К счастью, у Эндрю есть шестое чувство, предвидение надвигающейся панической атаки Нила, так что он устраивается на полу, прижавшись спиной к стене в углу комнаты, с одним коленом поднятым к груди, а другая нога вытянута вперед.              — Это твоя мама?              Нил зажмуривается.              Он в своей квартире.              Слышен слабый гул музыки от живущего внизу парня, свет горит, на улице идет снег.              Эндрю сидит в углу.              Он в своей квартире.              В холодильнике — остатки китайской еда, а в кофеварке — вчерашний кофе, и это все его.              Эндрю сидит в углу.              Он в своей квартире.              — Нил, — Эндрю щелкает пальцами, и глаза Нила снова открываются.              Это всего лишь картина. Это не по-настоящему.              — Прости, — бормочет Нил. — Я в порядке.              Эндрю фыркает из угла.              — Разумеется.              Нил одаривает его болезненной ухмылкой, затем снова поворачивается к картине.              Он осторожно работает с церулиумом, используя спирт и шпатель, чтобы снять с холста все, кроме одной рваной линии. Затем перекрывает эту часть кадмием красным.              Это огонь, это пламя, это кровь, это акрил с запахом сигаретного дыма, горелой резины и соленой воды. Ремень безопасности разорвал ее плоть, когда он потянул за него, и, может, это та самая линия по центру, или, может, это трещина в его собственном фасаде, или, возможно, Ники был прав, и ему просто следовало бы свернуть нахер весь этот проект.              По крайней мере, это бы не причиняло боли.              Прошло несколько часов, прежде чем он остановился. Нил потирает рукой лоб, затем садится на колени. Эндрю стоит позади него неподвижно, молчаливый, устойчивый и настоящий.              Картина перед ним.              Нил не знает, достаточно ли она хороша для проходного балла. Он не знает, будет ли она когда-нибудь что-то значить для кого-то, кроме него самого.              Эндрю прочищает горло.              — Наркоман.              Нил пытается улыбнуться, но ему кажется это неправильным, словно лицо раскалывает трещиной. Он больше не хочет смотреть на холст, но тот все еще не высох, сверкая влажным отблеском в верхнем свете. Он не может его прикрыть, так что будет засыпать, зная, что картина там. Эндрю выталкивает себя, вставая со своего места у стены. Он приседает перед Нилом, затем протягивает руки и кладет их на его скулы.              Его ладони теплые, и Нил в ловушке, не в силах отвести взгляд.              — Очнись, Нил Джостен.              Нил делает один сдавленный вдох, затем снова выдыхает.              — Иногда… — начинает он. — Иногда этого недостаточно.              Он не уверен, что имеет в виду, но Эндрю все равно кивает.              — Мне нужно было избавиться от этого. От воспоминаний. Вины. Я не знаю, это пиздец как тупо, — Нил закусывает нижнюю губу, но Эндрю стоит неподвижно, его глаза блестят ярким золотом в свете гостиной. — Если я теряюсь в проекте, то время летит. Знаешь? Мне не нужно думать ни о чем другом. И иногда это хорошо. А иногда… — он поднимает руку, покрытую красным — жженой умброй, кадмием, красной охрой, малиновым. — Это больно.              Между ними наступает долгий момент замирания, затем Эндрю отпускает и берет запястье Нила, прижимая ладонь к ладони. Его рука отрывается от него, испачканная краской.              Красный.              — Я…              Эндрю подается вперед, прижимаясь, целуя так сильно, что на губах остаются синяки. Нил целует в ответ, руки все еще подняты и отведены, потому что акрил не дружит с кожей, а куртка Эндрю превосходного качества, она, вероятно, стоит больше, чем ежемесячная арендная плата Нила, но Эндрю обхватывает своей покрытой краской рукой затылок Нила и притягивает его еще ближе.              Нил хочет прикоснуться к нему. Он хочет проследить руками жесткие линии торса Эндрю, желает провести пальцами по резкому изгибу ключицы Эндрю вниз к бедрам, и ниже, ниже, он хочет забыть...              Он подавляет стон, и Эндрю продолжает целовать его, но сбрасывает с себя куртку, затем тянется к краю своей футболки и стягивает ее.              Это больше, чем Нил обычно видит, и он отстраняется на секунду, наблюдая за Эндрю.              — Что, — рычит Эндрю. — Рассчитываешь на координаты?              Нил усмехается, затем рывком движется вперед, прижимая ладонь к груди Эндрю, пока Эндрю не оказывается на полу, а Нил — над ним, целуя его, проводя скользкими от краски пальцами по твердому прессу Эндрю, оставляя красные следы.              Она немедля высыхает, выцветая из красного в бурый. Нил улыбается, глядя на изгиб шеи Эндрю, и прижимает кончики пальцев к его ключице, вырисовывая еще одну линию поблекшего красного по всей руке.              Эндрю издает слабый рык и дергается у горла Нила.              — Я тебе не доска.              — Холст, — бормочет Нил с ухмылкой. Он протягивает руку, на секунду захватывая запястье Эндрю своим, прежде чем отпустить, оставляя красный отпечаток большого пальца прямо на кисти Эндрю. Как раз в точке пульса.              Эндрю приподнимается, снова целуя Нила так, словно во вселенной больше не осталось ничего. Затем его руки хватаются за спортивные штаны Нила, стягивая резинку до самого низа.              — Ты можешь, — рычит он в губы Нила, и этого достаточно, чтобы Нил расстегнул пуговицу джинсов Эндрю и просунул под них покрытые краской пальцы.              Эндрю не просит остановиться.              Эндрю не отстраняется.              Они быстры и неистовы, и проходит всего несколько минут, прежде чем оба начинают кончать — Нил с тихим, дрожащим вздохом, Эндрю — все еще одной рукой обхватывая затылок Нила, зажмурившись, касаясь ресницами его скулы.              Эндрю вытирает ладонь о спортивные штаны Нила, затем выскальзывает из-под его рук и выдает тихое:              — В душ.              Нил следует за ним.              ***              Снегопад все еще идет, огромными пушистыми хлопьями, застревающими в ресницах Эндрю, когда он наклоняется через перила террасы с сигаретой.              — У тебя краска на ухе, — говорит Нил, подходя к нему. Он протягивает руку, и Эндрю без слов передает ему сигарету, затем трет ухо.              Нил делает глубокую затяжку, медленно выдыхая дым, наблюдая, как он смешивается со снежинками в закручивающиеся вихри.              — Я в порядке.              — Даже не начинай, — бормочет Эндрю.              Вздохнув, Нил возвращает сигарету и поворачивается спиной к перилам.              — Это? — говорит он, внимательно наблюдая за Эндрю. — Это не ничто.              Эндрю бурчит, затем снова трет ухо. Там все еще пятно краски, но теперь оно засохло и потемнело, начав расползаться по коже.              — Ты скучаешь по ней?              Нил тяжело сглатывает. Когда-то, очень-очень давно, они играли в правду. Перекидываясь истинами, словно ножами, пытаясь первыми пролить кровь. Сейчас осталось лишь доверие. Эндрю все знал.              — Временами, — признается Нил, — я знаю, что не должен. Она была плохой матерью.              Эндрю кивает.              — Но тебе все равно больно.              — Все равно больно, — повторяет Нил.              В стенах квартиры высыхает холст.              Снаружи облака заволакивают ночное небо, кружится метель и Нил слышит ровный шепот музыки из ряда уличных баров.              — Это не ничто, — говорит Эндрю, нарушая тишину.              Легкая улыбка играет на губах Нила, но он ее сдерживает.              — Хорошо.              Эндрю докуривает сигарету до фильтра, бросает ее и поджигает новую. Они стоят так еще долго после того, как пальцы Нила немеют от холода.              ***              Он сдает экзамен.              Не получает «отлично» — едва дотягивает до «удовлетворительно» — но в основном это происходит потому, что он замирает во время презентации и не может вкратце рассказать о процессе работы, не говоря уже о мотивах или теме проекта.              Телефон Нила звонит рано утром следующего дня, и он переворачивается, чтобы схватить его с комода.              Ники: Как все прошло?              Нил хмурится, глядя на сообщение.              Нил: Тебе больше нечего делать, кроме как расспрашивать меня об экзаменах?              Ники: Так поступают друзья, Нил. Заботятся друг о друге. Ну так что? Экз?              Нил: Сдал              Ники: Слава богу. Я бы точно умер, если бы тебе пришлось снова проходить этот курс и оставить меня одного с богами рисования высшего уровня.              Нил: Невозможная трагедия.              Ники: Эндрю там?              Нил замолкает. Он слышит, как Эндрю на кухне варит кофе в паршивой кофеварке, которую Нил никогда не моет. Эндрю все время говорит ему заменить ее, потому что она полное дерьмо, а Нил все продолжает твердить, что все в порядке, она прослужит еще лет пять, потому что так и будет.              Его телефон снова вибрирует.              Ники: Я рад, что ты не один              Нил отвечает ему поднятым вверх большим пальцем, ведь иногда Ники что-то говорит, а Нил не знает, как ответить.              У него краска под ногтями, потому что у него всегда краска под ногтями, но на этот раз — зеленая.              Новый проект. Без красных.              Нил скатывается с кровати, натягивает толстовку, затем идет по коридору и видит Эндрю, который ждет его, две кружки кофе стоят на стойке.              — Доброе утро, — говорит Нил.              Эндрю обхватывает рукой затылок Нила и тянет его вниз для поцелуя.              — Кофе, — тихо произносит он в губы Нила.              Одним словом.              Эндрю.              — Спасибо, — говорит Нил.              Одним словом.              Нил.