Монстр

      Он помнил этот момент с пугающей, кристальной четкостью. Яркий, ослепительный свет, который, казалось, пронзал саму суть реальности, легкое, почти неуловимое головокружение, заставляющее мир покачаться, и та самая знакомая, тягучая слабость, разливающаяся по конечностям, будто кровь превратилась в свинец. И вот, на твёрдой, холодной поверхности перед ним уже лежал он – пустой сосуд. Он был как две капли воды похож на самого Рому.       Рома так и не смог до конца разобраться в истинных мотивах Своего поступка. Что именно подтолкнуло Его к этому творению? Возможно, это были простые обстоятельства: популярность таких безделушек среди других существ, подобных Ему, их желание обладать уникальным «зеркалом» или талисманом. Или же это был чистый, неподдельный вызов Самому Себе – проверка собственных пределов, попытка доказать.       Когда сосуд как вкопанный стоял на твердой поверхности, Рома как заведённый скакал и бегал вокруг него. Рассматривал его до мельчайших деталей, смотрел как на самую драгоценную вещь во всех Вселенных.       Лицо было похоже на лицо Ромы, но только глаза чёрные, словно два провала в бесконечность. На лоб спадала аккуратная чёлка, скрывающая часть взгляда. На голове, плотно прилегая к форме, сидели наушники. На шее красовалась бандана в черно-березовую клетку. На теле – белая толстовка, чистая и безупречная, черные джинсы, удерживаемые яркими голубыми подтяжками, которые контрастно выделялись на темном фоне. И, конечно же, кеды – удобные, привычные, завершающие образ обычного парня, ставшего чем-то большим. С трепетом, с дрожью в руках, которые никогда раньше не знали подобной нежности, Он протянул свою ладонь и бережно взял эту руку.       – Нарекаю тебя – Лололошкой!       Впервые Он даровал сознание сосуду, когда прошёл уже пару сотен миров, накопил опыт и мудрость. Тогда, в те ранние дни, Он использовал Лололошку просто как Свое тело, как идеальную оболочку для исследований. Он изучал миры, испытывал их законы на прочность, создавал и разрушал клочок за клочком, познавая суть бытия через действие.       Идею Ему дал Его добрый друг, Райтарион. Тот самый друг, чья мудрость и вера в творческую силу Ромы были непоколебимы. Тогда, с горящими глазами, с лихорадочным энтузиазмом, Он работал над Лололошкой. Работал до изнеможения, пока не забилось сердце, отбивая ритм новой жизни. Пока не начали работать лёгкие, наполняясь воздухом первых миров. Пока тело не стало тёплым, излучая жизнь. Пока не начал говорить голос, несущий первые слова истины. Пока не… Пока не начал жить. Не существовать, а именно жить, чувствовать, любить и ненавидеть.       Рома был горд, создав что-то живое, что-то по-настоящему важное.       Именно тогда начался их общий, бесконечный путь. Они прошли столько миров, столько галактик, столько измерений вместе. Они встретили стольких существ: мудрых старцев, юных мечтателей, древних богов и маленьких, хрупких тварей.       Они пробежались по бескрайним полям, где трава шуршала под ногами, как шёлк. Припрыгали по самым крутым, опасным островкам, парящим в пустоте, держась за хрупкий баланс. Прошлись босиком по самым горячим камням вулканических планет, не чувствуя боли. Пережили ужасы опасных огненных земель, где воздух горел, и темнейшие леса, где тени имели свою волю. Проплыли самые обширные океаны, чьи глубины хранили секреты тысячелетий. Посидели на каждой кочке Вселенной, наблюдая за закатами и рассветами, которые никогда не повторялись. Изучили каждую клеточку материи, каждый атом, каждую частицу энергии. Они спасали множество миров от гибели, от забвения, от хаоса. Они заводили врагов, чья ненависть закаляла их дух, и товарищей, чья верность становилась их щитом. Их история стала легендой, а их дружба – вечностью.       Постепенно их узы превращались в крепкую цепь, которую невозможно было сломать даже самым прочным инструментом. Эта невидимая связь связывала их по рукам и ногам, создавая ощущение, что они стали неразрывной частью друг друга. Каждый день, проведенный вместе, укреплял их отношения, наполняя их жизни смыслом и радостью. Уже было невозможно представить жизнь без присутствия друг друга.       В такие моменты Рома осознавал, как сильно они зависимы друг от друга. Он чувствовал, что их привязанность – это не просто эмоции. И тогда, наполняясь решимостью, Он поклялся, что так всё останется навсегда. Эта клятва стала для Него символом надежды и уверенности в будущем.       Взаимное доверие и поддержка стали основой их отношений. Они разделяли не только радости и успехи, но и трудности и печали. Каждый из них знал, что в любой ситуации может рассчитывать на другого. Эта уверенность придавала им сил. Они вместе мечтали о будущем, строили планы, представляя, как будут преодолевать все трудности, которые может принести жизнь.       Каждое утро приносило новые возможности, каждый вечер – новые воспоминания. Таким образом, их связь становилась всё крепче, а чувства – всё глубже.       

      ***

      – Как близко, и какой молодой, свежий, чистый... в этой гадкой комнате!.. – он смотрел своими опустевшими, почти ослепшими глазами на Рому с теплотой, тягучей нежностью. Будто он смотрел не на друга своего, а на самое драгоценное, нечто любимое до беспамятства. От наплывших чувств заслезились глаза, – Вы посмотрите, что за безобразное зрелище: червяк полу-раздавленный, а ещё топорщится. И ведь думал: достигну всего, посмотрю все миры, познакомлюсь со всеми существами, не умру… Задача есть, ведь я велик! А теперь вся задача великого – как бы умереть прилично... Но теперь всё равно. Вилять хвостом у меня нет больше сил. Теперь это будет делать кто-то другой. Прощай! Живи долго, лучше всех, и пользуйся всем, пока Время ещё живо.       Его глаза медленно закрываются. И не увидят они больше света мирского. И не загорится в них пламени жизни.       ﬨﬧשׁהּיּכּלּﬨהּﬠ «Луиза», как её нарекли, медленно, с неловкостью подошла к капсуле. Луиза записывала момент, когда умер Лололошка, фиксируя каждую деталь, словно это было что-то неотъемлемое от её существования. Она немного покачивалась, словно искала опору в этом мире, полном потерь и горечи. Её шаги были медленными, каждое движение казалось тяжёлым, как будто она несла на себе бремя воспоминаний. С несвойственной ей нервозностью она покинула помещение, где царила тишина, нарушаемая лишь тихим гудением приборов. Кажется её глаза были мокрыми…       Старый захоронен в глянцевой шкатулке, тщательно отделанной и запечатанной. Его тело было уложено в позу «покойника». Лица нельзя было разглядеть – будто мазутом обмазали. А душа навеки заточена в это разлагающемся сосуде, обречённая на вечное забвение.       И будто не было всех тех тёплых воспоминаний. Не было того восторга и гордости от создания этого творения. Не было радости и горечи от прожитого вмести.       На место старого пришёл новый. Он выглядел почти не тронутым. Яркий и чистый, будто только что «сошёл с конвейера». Он дышал свежестью, излучая тепло и надежду. Пожалуй, он был символом нового начала. Однако, несмотря на весь этот блеск, он оставался пустым. В нём не было ни воспоминаний, ни прошлого. Это был чистый лист, который ещё только предстояло заполнить. Но сможет ли он заполнить ту пустоту, что оставил за собой старый?       Начался новый цикл…       

***

      Даже когда Его сердце было переполнено безграничной, почти ослепляющей любовью, Рома не позволял Себе излишеств в её выражении. Он не проявлял её ярко или бурно, предпочитая сдержанность и глубину скрытым от посторонних глаз нюансам. Его чувства находили выход в простых, но от того не менее значимых вещах: в искренней, теплой похвале, которая звучала поддерживающе; в легких, ободряющих похлопываниях по предплечью, передающих молчаливую уверенность в партнере; и порой в нежном, почти отцовском поглаживании по макушке, когда непослушные волосы Лололошки выбивались.       Когда солнце, пробиваясь сквозь утреннюю дымку, поднималось за горизонт и разливало свои золотистые лучи, способные ослепить даже самых проницательных глаз, Рома смотрел на Лололошку. В Его взгляде читалась та особая теплота и забота, которые рождаются только в присутствии самого дорогого человека. В такие мгновения мир будто замирал, и лишь легкий прохладный ветерок пробегал мимо, стараясь унести с собой остатки ночной усталости и тяжести пробуждения, даруя свежесть и облегчение.       А на голове мироходца появлялось гнездо. Это всегда вызывало смех у Ромы. Это случалось регулярно и без всякой логики, словно сама природа решила пошутить над их спокойствием. Рома не мог удержаться от смеха – искреннего, звонкого и доброго. Он с удовольствием подразнивал Лололошку, но делал это так мягко, что насмешка никогда не переходила в обиду, становясь частью их общего, уютного ритма. Но даже в эти моменты легкомыслия Рома четко чувствовал внутреннюю границу. Он не переходил черту. Как бы Его душа ни изнывала от переизбытка чувств, как бы ни тянулась к слиянию, Он сознательно старался сохранять дистанцию. Это была форма защиты, позволяющая обоим оставаться собой, не разрушая хрупкий баланс их отношений.       Только в те тихие ночи, когда они находился в небольшой, неприметной комнате в каком-то далеком мире, возникало ощущение уюта. Он прижимался к Лололошке в теплой постели, ощущая близость и безопасность. В такие моменты взгляд Его становился особенно жадным, полным трепета и робости. Он нежно ласкал Лололошку, как будто боялся, что тот исчезнет. Эти мгновения казались бесконечными, наполненными глубокими чувствами и нежными переживаниями. И потом хотел бы сказать что-нибудь Лололошке, поблагодарить его, наконец выложить перед ним всё. Всё, что сосредоточилось и жило в Его сердце. Лололошка бы понял, да только слов подходящих не было. И только бросился бы к Андрею, прильнул бы губами к его рукам и залился потоком горячих слёз.       Рома был уверен, что испытываемые Им чувства являются чем-то глубоко неправильным, греховным и неестественным. Эта уверенность сидела в Нём тяжелым камнем, отравляя каждую мысль. Ему казалось, что если Он позволит Себе признаться в этом, если разорвет молчание и озвучит то, что горит внутри, то это станет началом конца всего сущего. Будто бы само признание запустит необратимый процесс, после которого вся Вселенная будет обречена на гибель. Будто хрупкие оболочки миров, скрывающие тайны бытия, треснут и рассыплются в прах. Внутренности этих миров, их суть и душа, сгорят в яростном, неумолимом огне Вселенской кары. Каждый живший в этих мирах будет гневно осуждать, а каждый умерший – с отвращением смотреть.              Начался новый цикл…

***

      Жаркое, ласковое солнце щедро осыпало землю своими золотистыми лучами, согревая каждый уголок пространства до самого сердца. Лёгкий, убаюкивающий ветерок нежно пробежался по широкой зелёной поляне, заставляя траву и цветы танцевать свой медленный, гипнотический вальс. Высокие деревья, словно древние стражи, колыхали своими раскидистыми кронами, издавая громкий, бархатный шум, который сливался в единую симфонию природы. Птицы, не скупясь на ноты, напевали звонкие, радостные песни, наполняя воздух живым, трепетным настроением. Изумрудные травинки игриво развевались на ветру, а хрупкие цветы, поддаваясь его порывам, склоняли свои тонкие стебли в глубоком, почтительном поклоне.       В этот момент, когда Лололошка с лёгкостью и уверенностью подхватывает Его на руки, Он слегка вскрикивает от неожиданности и нахлынувшего волнения. Он крепко обхватывает Своими призрачными руками шею Лололошки, и из Его груди срывается задорный хохот. В этот миг всё вокруг кажется невероятно лёгким, беззаботным и чистым. Он смотрит с глубокой, безграничной нежностью в его глаза, и внутри, подобно праздничному салюту, взрываются яркие фейерверки чувств, окрашивая реальность в самые теплые и яркие тона.       Мягкий платок, обёрнутый на шее Лололошки, развевался на прохладном ветру. Шахматный принт выкрашен в голубой и чёрный цвет. Пятна грязи облепили нити, а сам платок усеялся небольшими дырками. Впрочем, это никак не смущало хозяина, ведь эта вещь – кладезь знаний и приятных воспоминаний. Он игриво теребил этот платок, не боясь последствий.       Он так полно и много любил. Любил Лололошку – как любовника, как творение и как сына. Только рассказать Он этого, как прежде, никому не мог. Да никто и не понял бы Его. Где бы Он нашёл подходящие слова? В лексиконе братца Флекджикея не было таких слов. Только Андрей понял бы Его, но Он ему никогда не высказывался, потому что не понимал тогда Сам, да и не умел.       Но Он терпел. Скрупулёзно, методично зарывая Свои чувства глубоко внутри, в самые темные уголки души, Он прижимается губами к шее Лололошки. И в этот момент, в его чёрных, как смоль, глазах сверкает что-то недоброе, тревожное и пугающее – предвестник бури, которая вот-вот накроет их обоих. Начался новый цикл…

***

      Раньше ему нравился Лололошка. Нравилось, когда сильные руки прижимались к нему. Нравилось, когда его губы касались кистей и щёк Ромы. Нравилось, когда в чёрных глазах читалась нежность.       И теперь он Ему нравился, очень нравился, но чего-то уже недоставало в нём, или что-то было лишнее, Он и Сам не мог бы сказать, что именно, но что-то уже мешало Ему чувствовать, как прежде.       Что-то было не так, как раньше. Теперь в его глазах читалось что-то не уловимое, но пугающее. И от этого хотелось сжаться.       Тем не менее, Он терпел. Он продолжал с нежностью гладить непослушные волосы Ромы, пытаясь вернуть ту атмосферу, что царила между ними прежде. Он старался отстраниться от более близких касаний, словно боялся вновь потерять Себя в этой близости. Он стремился понять, что произошло, и почему чувства, которые когда-то были такими яркими, теперь окрашивались в серые тона неопределённости.              Начался новый цикл…

***

      С временем Он понимал Своё прошедшее всё больше и яснее, и таил всё глубже, становился всё молчаливее и сосредоточение. На всю Его жизнь разлились лучи, тихий свет от пролетевших, как одно мгновение, миллионы лет, и нечего было Ему желать больше, некуда идти.       Он Сам, Своими собственными руками сплел эти цепи и обрёк Себя на бесконечные страдания. Раз за разом, шаг за шагом, он был вынужден наблюдать рождение и смерть своего детища. Смотреть, как лик его нежный и ювенильный окрашивался в красный, пока он не натянет маску.       Когда тяжелая, лакированная крышка глянцевого гроба снова с глухим стуком опускалась, запирая навсегда то, что когда-то жило и дышало, Он стоял неподвижно. В этот момент Он не знал, что именно чувствовать. Это не было простым равнодушием – душа реагировала, но не так, как раньше. И это не было печалью в привычном понимании, с её слезами и рыданиями. Это была просто скорбь. Тяжёлая, бесформенная, всепоглощающая скорбь, которая не находила выхода наружу, а застревала где-то в груди, превращаясь в камень.       Андрей подходит к другу и обнимает своими ледяными руками. Рома утыкается носом в мягкий мех капюшона, от него разило холодом. Слёзы медленно стекали по щекам Романа, оставляя за собой холодные следы, но Он не делал попытки вытереть их. Он снова взял руки Андрея в Свои, чувствуя дрожание Своих пальцев. И затем, как тогда, Он коснулся их губами. Это прикосновение было тихим, почти невесомым, но в нём заключалась целая история – воспоминание о том времени, когда они были едины, когда боль была иной, когда Он не смел ей делиться.       Всё, что Он теперь чувствует – безысходность…              Начался новый цикл…

      ***

      Лололошка тащит его в комнату. Интерьер был подстать герою, которым его считали. На мягкой постели было приятно нежиться, но Рома этого не чувствует. Ни мягкое покрывало, ни пышные подушки не давали того уюта, что был раньше. Рядом с Лололошкой Он чувствовал Себя загнанным в угол. Будто мышонок перед огромным монстром. И это было невыносимо.       – Мое узкое пространство, которое я занимаю, выглядит поразительно мелким по сравнению с тем огромным миром, где я не существую, и где никому до меня нет дела. И время, которое мне удастся провести, лишь крошечно по сравнению с вечностью, в которой меня не было и не будет… Но в этой крошечной частице, в этом геометрическом пункте, кровь не течет, мозг не функционирует, но он тоже чего-то хочет… Какое абсурдное положение! Какое легкомыслие! – давно накопившееся вылилось наружу, не успев Он и немного подумать.       Голова идёт кругом. Он слегка покачивается и падает на постель. Всё смешалось в кашу, и ему кажется, что Его призрачное нутро, Его душу пожирают изнутри жестокие мысли. Они как паразиты – засели глубоко и портят жизнь. И Ему стало так горько.       – Со мной кончено. Попал под колесо Сансары. Оказалось, думать о будущем было глупостью. Смерть – это старая песня, но каждый слышит её впервые. До сих пор не боюсь... А там придет беспамятство, и оп! – он звонко лопает в ладоши, да так, что хлопок эхом прошёлся на парочку метров. И вздыхает так тяжело… – Ну, что ж мне тебе сказать... Я любил тебя! Это и прежде не имело никакого смысла, а теперь подавно. Любовь – форма, а моя собственная форма уже давно разложилась. Скажу, что какой ты славный! И теперь вот ты стоишь, такой красивый...       Он слегка касается своими кончиками пальцев его щеку. И Лололошка ахает, ближе льнёт лицо к невидимой руке, но щека проходят насквозь, как и всё его тело. Он смотрит в печальные глаза напротив, а Рома отводит их куда-то, пытается спрятать свой внутренний мирок от него. Глаза Лололошки не живые, затопленные трупной жидкостью и кровью. И от них так холодно, что Роме иногда приходилось стискивать зубы, лишь бы они не застучали от отвратительного мороза. И даже позабыв, каково это – осязать, он чувствовал каждой «клеточкой» своего призрачного тела этот мерзкий, липкий, как жидкий битум, озноб. Он боится Лололошку, страшится его жестокости, трясёт от страха каждый раз, когда он так желанно, почти безумно смотрит на него. Но ненавидеть его не может, ведь они прошли вместе через многое, практически связаны крепкой нитью, с каждой секундой переплетая себя туже. А тонкая нить, как нож по маслу, прорезает их тела, вот только Рома не мазохист, и терпит это из-за безвыходности.       И что-то в голове тихо ломается. Продольная трещина на фарфоровой черепашке на пыльной тумбе у кровати, стремительно разрасталась. И где-то в трещинах проглядывалась такая же тьма, что и в глазах Лололошки.       На пыльном, пропитанном грязной водой, полу пробегал муравей. Вцепившись зубами, сжимая своими крохотными лапками, нёс большую муху. Та лениво подрагивала, подёргивала своими крылышками – даже при смерти она пыталась вырываться на свободу. Глупая муха. Капкан уже давно замкнулся на твоей пустой головушке. Хотелось хохотать от панического жужжания мухи, от ярых брыканий, от острых когтей муравья, от понимания к мухе…       – Меня ты забудешь, – начал он опять, – мертвый живому не товарищ…       И где-то в чужих глаза он хотел найти отклик. Но в них он видит лишь печаль и безумие. И от этого становиться так тошно, и так злостно. Разочарование в собственном творении - разочарование в себе и в своих «плодах».       И где-то трескается фарфоровая черепашка…              Начался новый цикл…

***

      Когда Лололошка с жадностью прижимается к нему, Рому трясёт. Испуганными, залитыми слезами, глазами, Он смотрел в чёрные, полные грязи и разврата. Больше в них не было и проблеска той невинности, что была когда-то. Так давно…       Теперь, на месте нежно розовых, слегка потрескавшихся губах, была страшная пасть. Рот кривился в непонятную форму. Зубы заострились как зубья пилы. А стекавшая слюна, казалось, обволакивала Его полностью. Склизкий гадкий язык прошёлся по каждой клеточке, каждой капельки, каждой ворсинке Его тела. Горячие слёзы стекали по щекам, но и их слизали. И, кажется, он заходил дальше: в самые дальние уголки души, глубже положенного. Его рвёт на куски, каждый участок тела грубо вырывали и забирали себе. Он тут бы остался валяться грудой мяса, да только чужие руки, как тугие верёвки, стискивали его всё сильнее. К Нему жались так, что становилось душно.       Когда они стали ближе, то Рома достиг пика. Всё превратилось в кашу. Ему хотелось бежать, спрятаться куда-то очень далеко, сжаться в маленькую точку и остаться там навсегда. Лишь бы не здесь. Лишь бы не рядом. Лишь бы не с ним. Всё вокруг темнело. Лицо перед ним смазалось в безобразную кашу. Этот непростительный акт стыда. Густая липкая тьма вливалась в Его душу: грубо и беспринципно. Всё внутри стало гадким, мерзким, и не отмыться Ему от этого греха никогда. Что-то внизу неприятно пульсировало, глубоко входило и трогало в самых невинных местах. Он что-то кричал, но не мог разобрать даже собственной речи. У уха Ему шептал чей-то голос: такой незнакомы, такой страшный. От него хотелось до боли закрыть уши, оторвать их, да и оглохнуть навсегда. Лишь бы он не лез в голову и не въелся там навсегда.       От слов “Люблю”, “Теперь ты мой”, “Никуда не уйдёшь” внутри всё стало пусто.       И тогда Он понял, что проиграл. И просияла Его жизнь, что бог вложил в Его жизнь душу и вынул опять; что засветилось в Нём солнце и померкло навсегда... Навсегда. Правда. Но зато навсегда осмыслилась и жизнь Его: теперь уж Он знал, зачем Он жил, и что жил напрасно…       Начался новый цикл…

***

Находясь в четырёх белых стенах, Он бы там и остался. Бросил бы всё, да и спал бы там столетиями. Но у него не было выбора. Под гудением сирены, он приблизился к уху мироходца. У них не было времени просто стоять тут…       Смотреть, как Лололошка мирно спит невыносимо. Когда после стольких лет боли, что он причинил, он выглядит таким спокойным, то внутри что-то сжимается. Голова гудит, а на глазах пелена ярости. Хочется просто вцепиться когтями в шею, порвать на куски мышцы и артерию. Но это всё равно не поможет, лишь усугубит.       Он неподвижно сидит на старом, иссохшем стуле, поджав ноги к груди. И просто пялится.

***

      Впервые за бесконечно долгое, тягучее время, растянувшееся в вечность, Он не чувствовал на себе тяжелого, неотступного присутствия мироходца. Пустота вокруг казалась почти осязаемой, и этот момент одиночества словно глоток ледяного, кристально чистого воздуха ударил в легкие. Но Он знал, что обманывать Себя бессмысленно. Даже находясь так далеко, Он чувствовал обжигающий холод цепи, что накрепко сковала Его с Лололошкой. Он не кормил Себя иллюзией свободы. Какая бы «свобода» Ему ни предоставлялась, Он осознавал, что рано или поздно это бы закончилось. И цепи снова стянулись бы пуще прежнего.       Не утешала эта комната с высоким потолком, затопленная обжигающим солнечным светом. Не эти безвкусные стены, обклеенные бежевыми обоями с ромбо-угольным рисунком. Ни этот пыльный ковёр. Ни покрытый сажей и гарью старый камин. Ни письменный стол с пожелтевшей бумагой и подсохшими чернилами. Ни этот скрипящий стул, покрытый пятнышками. Ни гигантская кровать, которая занимала всё свободное пространство. Ни ободранный пуф. Не бесполезный туалетный столик, с какими-то сомнительными средствами. И даже Эбардо не утешал своим присутствием.       Для Ромы он был дураком, который в преддверии своего триумфа, влюбился в непробиваемую стенку. И тем самым, своими собственными руками, разрушил себя, оставшись ни с чем. И, ох, Он с самого начала заметил, как в кислотных, полных яда и ненависти, глазах Эбардо вдруг появлялась странная, пугающая искра, стоило мироходцу оказаться в поле зрения. Как незаметно, но верно, менялась его поза: из напряженной, властной она становилась чуть более мягкой, хотя и оставалась опасной. Как голос, обычно резкий и отточенный, становился иным — ниже, хрипловатее, наполненным скрытой эмоцией. Как загорались глаза, теряя свою обычную ледяную твердь. И как желанно, страстно и одержимо он впивался в губы Лололошки.       Ещё он заметил, с каким жгучим гневом он смотрел на Рому. Это был взгляд хищника, которого обокрали. Как с каждой секундой, проведённой в этом тесном пространстве вместе, он сыпался на осколки от собственной ревности становился нестабильным, хрупким и опасным. И был готов броситься на Рому в любой момент. Заметил, как на руках Эбардо проступали толстые, вздувшиеся вены от напряжения, как мышцы напрягались до боли, как со лба стекал холодный пот, смешиваясь с пылью и грязью.       И всё это вызывало у него лишь смех…

***

      – Мне не от чего убегать.       – Что…? – Эбардо оторвал взгляд от страниц книги. Его брови невольно дёрнулись, выражая искреннее недоумение.       – Ты спрашивал: «От чего ты бежишь?». Мне не от чего убегать. Это больше не имеет смысла. – Рома медленно сместился на самый край кровати, Его пальцы медленно поглаживали ткань одеяла. Он не смотрел на собеседника, а пристально глядел в окна, где мир за стеклом казался чужим и непонятным.       Серые, тяжелые тучи заполонили небо, давя своей массой. Они были такими же густыми, непрозрачными и безжалостными, как и нечто, скопившееся внутри Ромы. Так густо, что ни один луч света не мог пробиться сквозь эту пелену, не выплыть наружу. И от этого вокруг становилось так леденяще холодно, что даже самый яростный, пылающий огонь не смог бы согреть эту остывающую душу.       – Это из-за Лололошки? – голос Эбардо прозвучал тихо, но в нём угадывалось любопытство.       «Какой догадливый», – пронеслось в голове Ромы с легкой, почти циничной иронией. И в тот же миг что-то щёлкнуло в Его сознании, подобно разрываемой цепи или закрывающейся дверью. Он молча встал и сел на пуф напротив Эбардо, создавая между ними пространство для диалога. Тот тут же отложил книгу на стол, закрыв её тяжёлым звуком, и пристально, не отводя взгляда, посмотрел в голубые глаза, пытаясь считывать каждую эмоцию.       «Надо же как-то развлечься перед концом» и Рома начинает непринуждённую беседу…       Ветер на улице взвыл, словно раненый зверь, заставляя деревья извиваться и покачиваться в предвкушении бури. Трава, согнутая под напором воздушных масс, стонала, касаясь земли. С неба, сначала робко, а затем все настойчивее, закапал дождь, который очень скоро перерос в настоящий, разрывающий небо ливень. Мир вокруг залился водой, улицы превратились в реки, а земля покрылась слоем размокшей грязи, впитывающей последние остатки тепла. Уже появились первые лужицы, отражающие серое небо. Постепенно становилось темнее, тьма сгущалась, поглощая контуры домов и деревьев. И вот уже за полночь. Природа измывалась, плакала, металась туда-сюда, вымещая свою ярость на земле, но от этого страшно не становилось. Страха уже давно не было – осталось лишь тихое, ледяное принятие неизбежного.

***

      Когда Лололошка берёт Эбардо на слабо, Рома незаметно снимает наручник. Они спадают с такой же легкость, будто атласные ленты.       На краю обросшей плесенью каменной стены открывался очень хороший вид.       В их действиях столько недосказанностей, столько умолчаний. Каждый взмах меча наполнен ненавистью, желанием выпотрошить врага. Когда каждый всплеск магии наполнен желание подчинить, завладеть врагом без остатка. Эти двое были отвратительными монстрами, несущими только боль и разрушение. Пропитанными запахом гнили, пятнами крови, грязью на руках. И оставалось только удивляться, как люди тянулись к этим монстрам, как черви на мёртвую тушу. Но внутри скрывается мерзость. Если раскрыть их обманчивые оболочки, посыпаются голодные личинки, выльется кровь их жертв, просочатся их грязные мысли. А скрытые сердца будут испускать газ, отравляя Реальности.       – Заканчивай уже.       Один из монстров с грохотом падает так, что земля трещит, разламываясь на кусочки. Остывающий пот стекает с его гордого лица. Будто не он только что с позором провалился в могилу от рук возлюбленного. И с таким же гордым хохотом он сжимает в тески победителя. Подло заключает его в «объятья», нарушая договор. Но это не спасло его от кары. Ледяные цепи обвивают его как лозы, сковывают его тонкую душу. И униженно он стоит на коленях перед победителем.       После изнурительной, яростной схватки, в которой каждый удар был пропитан ненавистью и отчаянием, Эбардо лежит на земле. Лололошка стоит над ним, глядя вниз с леденящим душу холодом. Злодей, ранее столь непоколебимый, теперь склонился на коленях, его дыхание прерывистое, а тело дрожит от истощения. Смотрит злостно, яро, желая испепелись взглядом за весь проделанный ужас, что больше не возвратить. Смотрит, как звенья бьются друг о друга.       Эбардо пытается вырваться из плена цепей, но они неумолимо сжимаются, звенья бьются друг о друга с глухим стуком, напоминая о неизбежности наказания. Грубые руки, иссечённые шрамами, тщетно пытаются разорвать эти узы, а сильная шея напрягается до предела, но силы уже покидают его.       Поэна разрушена, остались лишь жалкие обломки былой цивилизации. Уничтоженный портал стоял на костях всех не выбравшихся, чужие труппы фантомами останутся в искажённом мире в угоду кровожадности инициатора. Разрушенные здания с каждым вздохам разваливались на мельчайшие куски. Когда-то прекрасное окружение из вечернего неба и звёзд больше не греет душу, оставляя лишь неприятный осадок из уничтоженных воспоминаний.       Но Рома не смотрит. Его сердце давно перестало биться за эти миры, за всех этих существ. Для Него все это стало лишь фоном, не имеющим значения. Он существует вне времени и пространства, как крохотная букашка на огромной земле, неспособная изменить ход событий.       Он бы и дальше с равнодушием смотрел, как Лололошка глотку готов порвать Эбардо, но Андрей Смотрящий уже уходит в даль бескрайней пустоши.       Он медленно склоняется над ухом мироходца и приказывает ему следовать за Смертью.

***

      За сотни циклов любовь Лололошки крепчала, росла в геометрической прогрессии. И Он давился ею так, что уже давно потерял рассудок. Всё заполонило ею так, что вытеснила Его Собственную. Рома давно перестал любить. Он больше не любит эти миры. Не любит этих существ. Не любит ни друзей, ни врагов. Ему ненавистны все эти счастливые воспоминания, от которых остались лишь искажённые кусочки.       Он медленно проходит вдоль бесчисленных гробов, в которых покоились Его сожаления и самая главная ошибка.       Там были все Лололошки. Их всех связывала одна общая любовь, одна память о чистой, как хрусталь, душе покойника. Они упрашивали Его навеки остаться с ними, жить вместе. По началу Ему это казалось лишь чистой и невинной привязанностью. Но за последующими циклами он наконец узрел весь ком копившейся грязи, что таилась давно глубоко внутри сосуда. Осознал, как слеп Он был. Что не заметил, как каждый новый цикл искажал яркую и чистую любовь Первого.       У Ромы давно перестало беспокойно биться сердце... и не верилось, что все его мечты, томления и надежды привели его к такому глупенькому концу, точно в маленькой пьесе на любительском спектакле.       Он смерился, и лишь с горькой ненавистью в объятиях царапает когтями Своего монстра.       Начался новый цикл.