Монстр

      Гигантские двери замка с громким скрежетом закрываются.       Дикая изморозь жестоко разрезала бледное лицо. До красных пятен на щеках. Выцарапывала своими тонкими когтями кровавые трещинки на израненных руках. Выдавливала горячий пар из сдавленной грудной клетки. По крайней мере так Лололошке казалось.       Холодные ночи Эрессии беспощадно сжимали в тески, заставляя застыть всю природу. Под убаюкивающий мороз хотелось свернуться калачиком, уснуть на мягкой кровати до самого обжигающего утра. Даже если эта «мягкая кровать» - нáсытая кровью червивая земля. И Лололошка так бы и сделал. Даже если бы сейчас вся Вселенная расходилась по швам, он бы с радостью прильнул к гнилой земле, пока под боком его Рома агрессивно пытался бы выбраться из его объятий.       Сейчас мужчина непринуждённо пролетал пустующую полянку. Ночь окутала поляну таинственным покровом, пронзительным холодом и ярким светом звёзд, сверкающих, как ледяные самоцветы на бездонном небесном своде. Лунный луч, пробивающийся сквозь облака, бросал холодный серебристый свет на поляну. Жестокий ветер завывал, проносясь сквозь деревья, заставляя их скрипеть и охать. Тонкие стебли травы сгибались под его напором, выказывая свою слабость перед могуществом природы. Стоны природы звучали как воспевающая мелодия агонии под хохотом презренной Луны. Острые клинки ветра с особым упоением разрезали всё на своём пути.       Призрак казался тёмным непроглядным пятном на ночном горизонте. Нетронутый, чистый. Даже свет лунной реки не смеет коснуться Его. Даже голодная стая ветров не смеет и лаять на Него. Природа просто и не может думать о такой роскоши. Он как белая ворона, под диким воем ветров и колющей изморози. Он спокойно парил над приклоняющейся травой, и даже ни один волосок не шелохнулся с Его головы. Так Он кажется ещё более прекрасным. Чистым и нетронутым этими несуразными мирами Ангелом. Его Ангелом-хранителем.       Лололошка уже готов на колени перед Ним падать, да молиться, если бы его не потащили к полу-построенному-полу-разрушенному дому. Когтистая рука сжимала запястье, цеплялась за рукав, расцарапывая бледную кожу. «Синяки точно останутся» - с детским восторгом проскользнула где-то шальная мысль. И он с особым упоением надеется, что эти синяки останутся на всю его жизнь. И щёки больше так не режет, только горячий огонь выжигает его лицо. И кажется у него внутреннее кровотечение: внутри что-то расплёскивается, бурлит так громко, горячее, и с каждой секундой закипало где-то в груди. А на запястье ноющая боль кажется кандалами, что сильнее тянули к поверхности, заставляли приклониться перед Ним.       И его отпускают так же резко, как тянули. Приятное сжимающее чувство улетучивается, как только его руку отпускают. И некое разочарование поселяется в его душе. Чувство неудовлетворённости выплёскивается в тихий вздох. Он послушно ложится на кровать, но глаза не закрывает. Он выпросит ещё.       - Спи. – голос приятно заползал в уши. Хотелось слушаться приказа, но он, как ребёнок, хотел больше ласки на ночь. И своей грубостью он уверен, заполучит желаемого.       - Усну только если ты ляжешь со мной – Ло как игривый кот извивается на протёртой кровати и расплывается в довольной улыбке.       В глазах напротив загорается что-то недоброе и тонкие брови хмурятся. Лицо скривилось в каком-то призрении и отвращении. Прозрачные пальцы сквозь шарф впиваются в горло и сдавливают холодную кожу. Воздух выбивается из лёгких. Большие пальцы надавливают на кадык, и из Лололошки вырывается хрип. И какое-то обжигающее чувство накатывает на него вновь. Скривившееся лицо потихоньку расплывался перед глазами. Его щёки горели красным пламенем, и он уверен, что вся кожа там уже расслоилась. Сердце отбивало бешенный ритм, как печатная машинка, записывало этот момент с мельчайшей точностью. Горячая лава расплескалась по груди и утекала ниже. Перед глазами уже плясали чёрные пятна, заслоняя собой излюбленное лицо. Скопившаяся слюна стекла по щеке, капая на пыльную простынь. Слёзы невольно заполонили закатывающиеся глаза, накрывая пеленой эйфории. От нехватки воздуха лёгкие иссыхали. Сознание начинает ускользать от его власти. Закипающая голова, казалось, вот-вот взорвётся. И он уверен, что этот жар перейдёт и под его джинсы, если продержится ещё дольше. «Следы на шее точно останутся» - с победной улыбкой Лололошка закрывает глаза…

***

      Лололошка не знает, когда они встретились по-настоящему.       Открыв свои ошеломлённые глаза, наполненные детской наивностью, он видит перед собой лишь белую комнату. Испуганный он осматривается, пока роботизированный голос оглашал объявление. В центре холодного светлого места, он с недоверием покорно исполняет приказы не доброго «хозяина». И что будет после «процесса калькуляции» он не знает, но что-то очень ужасающее. Стоит так, пока дверь с грохотом не открывается, вызывая оглушающую тревогу. А за спиной чей-то голос приказывает: «Беги!». Голос кажется таким знакомым, родным, и на душе так поспокойнее становится, и приказ этот выполнять хочется охотно. И кажется, что любой приказ, оглашённый этим голом, он готов выполнить.       Снова он услышал этот голос, когда, уединившись в покоях королевского замка. Он открывает глаза в холодной пещере на жёсткой кровати. Вскакивает на грязный пол, сделанный из неизвестного кирпича. Где-то в трещинах затесалась влага с отвратительным запахом и разрастающимся грибком. Переводя взгляд в испачканной подошвы на окружение, он замечает тёмный силуэт на трескающемся стуле. Перед ним сидела практически его копия, по крайней мере он так думает (собственное отражение он видел лишь в размытой речке, и каждая его часть казалась искажённой под влиянием водной глади). Глаза злостно смотрели на него, и даже с явной угрозой в его сторону, Лололошке хотелось прильнуть к Его ногам. Что-то казалось родным в этом человеке (не только тем, что они практически похожи), сердце с особым трепетом откликалось лишь на взгляд на Него, а что было бы дальше он и представить не может.       С особым усердствуем он оглядывал каждый уголок пещеры и окружение за ней под надзором, как Он сам представился, Ромой. Мрак дремучего леса пронзали яркие, неоновые вспышки – это буйство зелени, травы и лиан, взбирающихся по крутым склонам холмов. Густая растительность, словно волна, напористо пробивалась сквозь сумрак, создавая удивительный контраст. Могучие кроны деревьев, подобные огромному чёрному зонту, почти полностью скрывали звёздное небо, оставляя лишь узкие полосы, сквозь которые пробивался призрачный свет. Сам лес представлял собой захватывающее зрелище первозданной природы, вызывающее благоговейный трепет. Высокие, стройные деревья, стоящие так близко друг к другу, что создавалось ощущение непроходимой чащи, казались вечными хранителями тайн и загадок, хранящих в своих стволах, покрытых шершавой, смолистой корой, историю веков этого мира. Некоторые деревья достигали невероятной высоты, их верхушки терялись в непроглядной черноте. Листва, отливающая неоновыми оттенками – от изумрудно-зелёного до ярко-фиолетового, – шепталась на лёгком ветерке, словно сплетничая о заблудших путниках, что по собственной глупости стали обедом лесной чащи. Воздух был наполнен лёгкой, сияющей пылью, медленно кружащейся над полянами, словно танцующие светлячки. Эта пыль, необычайно яркая и имеющая необычную, переливающеюся структуру, подсвечивала окружающую среду неземным светом. Над всем этим великолепием простиралось ночное небо, окрашенное в глубокий, бархатный фиолетовый цвет. Миллиарды звёзд, яркие и многочисленные, были рассеяны по нему, подобно бесчисленным алмазам, брошенным на тёмную, глубокую материю космоса. Они мерцали и сверкали, придавая пейзажу ещё больше волшебства и таинственности.       И с таким же разочарованием просыпается снова в покоях…       Рому не видит никто, кроме него. От этого Лололошка чувствует себя особенным. И он уверен, что Рома реален, не могут же предметы просто висеть в воздухе. А этот ласкающий шёпот за спиной, что ненавязчиво приказывает… Лололошка даже не знает, что сделал, чтобы заслужить такого благословления. И в голове сверкает фейерверк каждый раз, как он встречается с драгоценными «Александритами», посыпанными пеплом. И с каждым выполненным указом где-то внутри жадно урчит. «Убить? Сию секунду. Помочь кому-то? С Твоего позволения. Что-то создать? Только если Ты так желаешь»...

***

      Когда рука залезает под чужую толстовку, что-то в груди приятно щекочет, будто змеи переплетаются в крепкий узел, сжимая сердце. На лопатках лёгкое покалывание от острых когтей, что даже сквозь куртку контрабандиста Он мог добраться до его кожи. Тело под ним рьяно извивалось, пиналось, кусалось, царапалось. Как недовольный кот, которого настойчиво гладят не по его прихоти. И даже такое сопротивление было подавлено, когда он берёт запястья и заводит над головой, придавливая всем весом к холодному плиточному полу, усыпанному золотистыми кристаллами. И он как змея, скользит свободной рукой по всему телу, желая приласкать каждую клеточку. А недовольный голос затыкается мокрыми, напитанными слюнями от нетерпения, губами. Язык с предвкушением дрожит, прикасаясь к чужой полости рта, и, как топор, что-то вонзается в него. Зажатый между зубами язык слегка подрагивал. Покалывания и нарастающая боль не останавливала, поцелуй стал даже более напористее. Ярое отторжение постепенно прекратилось, обмякшее тело просто поддавалось ласкам. Лололошка с ликованием улыбается во все 32, нависая над Ромой…

***

      Дребезжание старого стула под весом Лололошки нарушило тишину кабинета. Он сидел, не обращая внимания на роскошный, чуть вычурный интерьер. Потолок из крепкого красного камня, массивные колонны, на которых стояли мраморные статуи ангелов, занавеси из лёгкого шёлка – всё это лишь подчеркивало фальшь, словно великолепный фасад, скрывающий пустоту и чужое напыщенное эго. Его взгляд скользил по деталям, замечая тонкие трещинки на деревянной раме старинного шкафа и едва заметную потертость на поверхности лакированного стола.       Напротив, в огромном стуле, обитым алой, почти кроваво-красной тканью, расположился Эбардо. Стул, безусловно, было центром композиции, своего рода "троном", подчеркивающим его высокое положение и, по всей видимости, преднамеренно выбранным для создания эффекта превосходства. Позы Эбардо были изысканно-надменными, руки спокойно легли на подлокотники, взгляд устремлен куда-то вдаль, но мужчина чувствовал, как на себе сосредоточена вся внимательная наблюдательность хозяина кабинета. Этот взгляд был сложным – смесью гордыни, скрытой неуверенности и, странным образом, некоторой неправильной привязанности. Эбардо словно демонстрировал свою власть, но в то же время, бессознательно просил одобрения, искал признания в глазах сидящего напротив. Воздух сгустился от невысказанных слов, от неявного конфликта между демонстрацией силы и глубинной нужды в признании. Мягкий свет из камина играл на полированных поверхностях мебели, отбрасывая длинные, извилистые тени, подчеркивая сложность этой встречи.       - Неужели ты сам не чувствуешь эту связь между нами? – почти в губы говорит Эбардо, уткнувшись носом к носу. Рука нежно обхватывает подбородок, большой палец надавливает на нижнюю губу, но Лололошка лишь с безразличием смотрит на него.       И с каждым словом Эбардо где-то на фоне нарастал неистовый хохот. Водная синь презренно пялилась на горе-«актёра», смотрит, как дурак отчаянно хочет доказать стенке свою важность. С снисходительной улыбкой Он обхватывает плечи Лололошки, и с таким вызовом шепчет: «Выбирай».       Погружённый в своих думах, он размышлял над предложением. Для идиота, жаждущего только силы, это самое выгодный исход, без учёта того, что им будут просто пользоваться. Но Лололошке такого не надо. Он не хочет менять привычный ему уклад мира, даже если в этом укладе входит полная потеря памяти. Рядом с ним самый дорогой «человек» и этого ему достаточно…

***

      Когда чёрное перо медленно приземляется на холодную траву, Лололошка лишь втаптывает его грязной подошвой. Громкий хохот где-то за спиной расцарапывает ушную раковину, отравляя мозг. И что-то сжимается внутри, когда чужие гнилые губы впиваются в его. Когти проникают в нутро, разрывая до крови, когда чужой язык, как личинка, извивается в его рту. Потрёпанный клетчатый шарф, зажатый в чужом кулаке, грубо сминается, слегка рвётся под натиском. И Лололошка бьёт воздух, когда Эбардо отходит на безопасное расстояние.       - Ну здравствуй, Лололошка, – голос расходится по всему Междумирью. Раздражение нарастало с каждым словом, а короткие ногти впивались в собственную кожу. – И твой друг, вечно «ходящий» за тобой по пятам.       Глаза Эбардо не добро сверкнули, ехидно сощурившись, он смотрел куда-то за Лололошкой. Его пробила некая дрожь. Лёгкое напряжение осадило, и он насторожился. И самое ужасное – Эбардо увидел Его.       - Не смей… - рык сорвался с его губ. Как зверь он насупился, показывая оскал. Но он и взмаха меча не сделал, Эбардо уже обвивал своими грязными ручонками Рому. А тот скривился в отвращении. Казался беззащитным животным в лапах хищника. И теперь Он видим всем. Золотой плащ колыхался от каждого шороха, белоснежная толстовка мялась под чужими пальцами, а чистейшая обувь покрылась грязью. Одним лишь приравниваем к этой запятнанной обречённой Земле, Эбардо разрушил невинность его Ангела. И в груди закипает. И что-то сильнее расцарапывало его тело. Капельки крови, бурлящие по венам, казались обжигающей лавой. И неприятный жар опалял его лицо.       Рома опускает свои печальные глаза, и они, кажется, наливаются смоляной рекой, затемняя блеск голубого «Циркона». Он опускает свои светлые ресницы и поджимает алые губы. Невольно дёргается, когда Его плечо сжали отвратительные «лапы».       И Лололошка не слушает, что выплёскивает там мерзкий рот Эбардо. Он только внимательно смотрит, не навредит ли он Ему       - Если ты хочешь вернуть своего друга, Лололошка, то приди за мной! – с восторгом, Эбардо вспыхивает зелёными искрами. И Его след простыл.       - Conseco! – ярость пылала с непомерной силой.       - Conseco! – пламя ненависти распространялось по всему телу.       - Conseco! – казалось, что он сейчас взорвётся, и разгорячённый воздух обожжёт все миры в округе.       - Да как он вообще посмел?! – с ненависть он протыкает остриём меча невинную почву. Казалось, вся природа замолкла от страха, боясь попасть под горячую руку гневного юноши. Монстры притаились за деревьями для сохранности жизни. Растения успокоили свой шелест невинных листьев. Звёзды в небе умерили свой свет. Слышно лишь бурление разгорячённой крови. Громкий рык слетел с губ с выдернутым из земли мечом.       - Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco! Conseco!... – рвущаяся глотка повторяло одно и то же заклинание. С каждой тщетной попыткой он закипал всё сильнее. От осознания того, что у него отняли самое дорогое, ему хотелось сметать всю землю, перерыть все миры и не оставить и кусочка их жителям, пока он не найдёт Его.       И ему ничего не остаётся, кроме как биться с Эбардо. Биться и выхватить из его гниющих грешных лап любимого Ангела…

***

      Он надавливает на золотистую ручку. Солнечный свет ослепляет его. Тёплые лучки растекались по комнате. Мягкий пуф прогибается под его весом. Уже привычная тишина приятно поглощает его.       Сейчас его «гость» снова не обращает на него внимание. Грустно смотрит куда-то в ноги. Ресницы слегка подрагивали, и, казалось, Он сейчас расплачется. Слегка покусывал губы. Рука слегка сжимала покрывало. И Эбардо знал, прошлый «разговор» повлиял на Него. «Гость» вот-вот сломается, ответит ему. И он не будет подгонять Его, будет терпелив.       И с эти терпением на душе какая-то злоба. От осознания того, что Лололошка так раскрепощён перед его «другом», Эбардо хотелось загрызть своего «гостя». Снять скальп, разорвать мышцы, вылить всю кровь до капли. Разложить по косточкам, и, в знак горячей любви, отдать их мироходцу в красивой коробочке. А оставшиеся потроха подать на ужин в чисто-белом блестящем сервизе.       Глубокая, давящая тишина окутывала его, проникая в каждую клеточку тела, заполняя полости рта, носа и ушей, словно ледяная вода, заполняющая легкие и мозг. Внутри же бушевал ураган из ненависти и ревности – слепой, яростный, раздирающий его на части, словно хищник, терзающий добычу. Он чувствовал, как его внутренний мир распадается на кусочки, как эти кусочки, острые и неровные, вонзаются в его сознание. И он пытался собраться. Собрать кусочки и не сорваться, когда одна из причин этих отвратительных желчных чувств сидит прямо перед ним. А тот и выгляди так, невинно, слабо, жалко. Эбардо представлял Его на пьедестале Дьявола – жертвенного ягненка, невинность которого лишь сильнее злит.       Его тело напряжено, мышцы словно натянуты до предела, готовые броситься. Он чувствует, как пульсирует кровь в висках, как сжимаются кулаки. И чем дольше он находится рядом с Ним, тем сильнее становится давление, тем сильнее растет внутри него этот ужасающий полыхающий огонь. Сегодня они и слова друг другу не сказали. Опять…

***

      Мозолистые пальцы скользнули по поверхности особняка. Короткие ногти расцарапывали стены. За затемнёнными окнами открывался вид на зал. За большим столом, накрытым чистой скатертью, сидели черви, копошащиеся в куче мусора под названием «план по захвату Вселенной». И Лололошка бы с радостью втоптал каждую склизкую тварь, усевшуюся на этих скрипучих иссохших стульях.       Запачканный их склизкими отпечатками мир вызывал лишь отвращение. Запах их гнилых и желчных туш разошёлся по всем углам Междумирья, и, казалось, даже сам Лололошка на всю жизнь пропитался им.       И развалившийся на своём «троне» король всех червей, с надменным видом вдавливал их в грязь. Его лапы опёрлись на подлокотники. Рыло тщеславно улыбалось, обнажая свои больные зубы, но за этой «добродетельной» гримасой скрывалась настоящая груда мяса, утопленная в сточных водах. Не понятно, где глаза, а где нос. А где-то внутри скрывались отвратительно пахнущие змеи, копошащиеся в разлагающемся «трупе».       И что-то внутри ехидно нашёптывало ворваться туда, перебить всех до единого. Размазать их пустые головы о кашицу из их собственных потрохов. Выпотрошить монстра, что сейчас гордо восседал на кучке трупов, и обнажить осквернённую правду всем, как и он обнажил невинное тело Ангела.       И с накипающей жаждой крови подбиралась и ярость. Он не был там. Его беззащитный Ангел был заперт в ржавой клетке, обвитой плесенью и налитой вонючей сыростью. И эта ржавчина лезла на Его тело, заражая разлагающим металлом хрупкие кости. А Лололошка даже не может найти могилу с этой ржавой клеткой. Сколько бы он не рыскал на кладбище этих миров, он всегда натыкался на тупик.       Сгрызая губы до крови, он сжимает рукоять меча. Ему нужно вернуться к группе…

***

      Каждый угол города стал полем сражения. В центре Поэны разразился истинный хаос. Хаотичные всплески магии срывались с уст заклинателей, в то время как мечи встречались в жестоких столкновениях, каждая капля пота и крови отражала отчаяние и бесстрашие воинов. За щитами первых рядов скрывались стрелки, которые гостеприимно встречали монстров градом стрел, а посреди всех них, как центр урагана, колдовство расплетало свои темные сети, унося в небесные дали отважных противников и оставляя на земле лишь пепел воспоминаний.       Хрипя, Лололошка дёргает за ручку двери. Деревянная дверь храма со скрипом открывается.       Пять величественных статуй испускали свой последний свет, и с каждой секундой угасали так же, как и умирало само Междумирье. Облокотившись на мраморный пьедестал, сидел неподвижно Сал. За его ресницами куда-то в пол глядели пустые рыбье глаза, наполненные страхом и печалью. Струйка крови обильно потекла, капая на грязный свитер. Высушенные трупы раскинулись на чистом белом полу.       - Да какого чёрта ты не срабатываешь? Сколько ещё силы тебе нужно? – Ден стоял перед золотой статуей Времени. Сжимая кулаки, вены выпирали на тыльной стороне ладони. И Лололошка ошеломлённо смотрел на остывающее тело Сала, на разъярённого Дена, или на того, кто им притворился.       - А вот и тот, кого мне не хватало! Что, ты подумал над моим предложением? Не хочешь объединится со мной? Думаю, твой друг очень не хочет погибнуть из-за тебя – зелёные искры разрывают на части лже-оболочку, обнажая истинную природу монстра. Горящие «глаза» впиваются в Лололошку самодовольным и желающим взглядом. И пасть искривляется в гордой недоброй улыбке. И его уродские лапы придерживали чистое и непорочное тело, пачкая невинное нутро Ангела. А Он смиренно смотрел своими прекрасными небесными глазами куда-то в пол. Руки прижались к груди, Его нежные пальцы сминали рукава мягкой толстовки. На хрупких запястьях висели «стальные» наручники.       Лололошку сковали. Гниль, сочащаяся из чудища, окутала и его, пачкала его грешное тело, предназначенное только для Ромы. И ком страха поступал к горлу, пока гнев, как раскалённая лава, обжигал голову. Его собирались распять на глазах его горячо любимого Ангела. Вырвать душу «голыми» лапами и использовать её как плод для кормления собственных утех.       Но Лололошка знал, как смыть с себя окутавшую его гниль, как вырвать из отвратительных лап Ангела. Азарт – слабость глупого монстра, его Ахиллесова пята, что погубит его.       В сумеречном свете, когда небесные своды раскрашены багряными и золотыми оттенками, где-то в далеке, за стенами разрушенной Ведомнии, слышались крики выживших. В безветренном Междумирье, казалось, бушевала буря. Пробираясь через одежду, заползая в кожу, холод разрывал до костей.       Взмах руки стал знаком начала «дуэли». Искры посыпались с каждым ударом. Ровная поверхность дребезжала и рушилась. Кислотная мерзость сочилась со всех щелей, желая коснуться мироходца. А тот, чуть ли не выворачивал себя на изнанку, лишь бы этот яд не просочился в него. И когда маленькие личинки пронзали его, он ощущал, как они заползали в его мозг, и копошились там. Но его гнев и непоколебимая преданность не позволят уподобиться жалким червям. Любовь к Роме не даст сойти с дорожки в путь мерзких тварей, что прожигают свою жизнь в паразитировании на других.       И где-то чувствовался родной взгляд. Как рука матери, Он нежно касался каждую клеточку тела. Холодно впивался в него, как острый клинок. И только на него одно Он смотрел. Это тешило эго, заставляло вспыхнуть бледные щёки, и очерствевшие бутоны снова открывались, тянулись за желанными лучиками. Чувствовать всё Его внимание было сравни получить силу Божью и в экстазе влиять ей на все миры сразу. Не нужно искать его, чтобы увидеть эти искры «Амазонита».

***

      Эбардо всем сердце желал испортить его. Разломать все кости, как и разломать его волю. Чтобы его бездумное тело принадлежало Эбардо, а безвольный разум подчинялся. И что-то довольно урчало, когда удары проходили по Лололошке, когда его милые черты лица искривлялись от боли.       Лололошка — истинный образец добродетели, тихий свет в темном мире. Он выступает на защиту справедливости, подобно непоколебимой скале, готовой противостоять любым бурям и защищать слабых и беспомощных. И даже сейчас, не жалея сил, он с ехидной улыбкой смотрит на него. Каждый взмах, каждый шаг, каждый взгляд и каждое слово пропитано гордыней и презрением. Одними глазами он уже втаптывал в грязь, замуровывал в почву и оставлял там гнить. Эбардо злился от этого. Просто не мог принять то, что он не принадлежит ему. Хотелось разорвать на кусочки и собрать заново, но уже как ему нравиться.       До скрежета зубов, он скалится. Горящими глазами, наполненными желанием, он смотрит на Лололошку. А тот, с пустым взглядом, непоколебимо взмахивает мечом.

***

      В их действиях столько недосказанностей, столько умолчаний. Каждый взмах меча наполнен ненавистью, желанием выпотрошить врага. Когда каждый всплеск магии наполнен желание подчинить, завладеть врагом без остатка. Эти двое были отвратительными монстрами, несущими только боль и разрушение. Пропитанными запахом гнили, пятнами крови, грязью на руках. И оставалось только удивляться, как люди тянулись к этим монстрам, как черви на мёртвую тушу. Но внутри скрывается мерзость. Если раскрыть их обманчивые оболочки, посыпаются голодные личинки, выльется кровь их жертв, просочатся их грязные мысли. А скрытые сердца будут испускать газ, отравляя Реальности.       Один из монстров с грохотом падает так, что земля трещит, разламываясь на кусочки. Остывающий пот стекает с его гордого лица. Будто не он только что с позором провалился в могилу от рук возлюбленного. И с таким же гордым хохотом он сжимает в тески победителя. Подло заключает его в «объятья», нарушая договор. Но это не спасло его от кары. Ледяные цепи обвивают его как лозы, сковывают его тонкую душу. И униженно он стоит на коленях перед победителем.

***

      Поэна разрушена. Остатки былой славы цивилизации - всё, что осталось от её величия. Разбитый портал как будто высмеивает тех, кто не смог спастись. Тела жертв, застывшие в последней схватке, словно призраки бродят по искаженному миру. Инициатор этой трагедии оставил после себя лишь боль и пустоту. Разрушенные здания медленно превращаются в пыль, будто сами мир оплакивают свою потерю. Раньше здесь царил вечерний свет, звёзды сияли - теперь же осталось только холодное безразличие и горькое чувство утраты всего дорогого.       Равнодушно, с холодом он смотрит на жалкого Эбардо. Наполненные горечью и разочарованием несбывшейся мечты глаза не трогали его. Лололошка смотрит на него, пока злодей стоял на коленях. Но в тоже время что-то скребёт, от того, что он похитил его Рому, лапая своими грязными и липкими «руками». Он желает втоптать его в эту мёртвую землю, покрытую пеплом. Отрубить лапы, чтобы он не мог ими пачкать остальных, разорвать губы, чтобы он не мог осквернить чужие, вырвать душу, чтобы он больше не существовал. И он бы совершил акт экзекуции, если бы сладкий голос над ухом не шептал бы приказ следовать за Смертью.       Напоследок, он ядовито улыбается ему, смотря сверху вниз. Игнорируя ярые выкрики «Ты ещё пожалеешь!», «Скоро ты станешь моим!», он покидает Поэну...