"Вернусь вечером. Л."

      «Вернусь вечером. Л.       P.S. Не сбегай, надо поговорить»       Джордж смотрит на смс и пытается понять, что это всё значит, а потом оглядывается и бляяяяядь.       Спа закончилась настолько отвратительно, что просто невозможно было лететь с другими гонщиками, а тем более общаться с командой и, сам не зная, что на него нашло, он подошел к не менее злому и расстроенному Льюису и спросил, можно ли полететь домой с ним. Но не буквально же, не к нему домой!       А сейчас он лежит в огромной кровати в чужой квартире и ни черта не помнит. И почему всё так болит? Он все-таки встает и направляется искать ванную, потому что ощущает, как от него невыносимо несёт алкоголем и разочарованием. Надо бы, наверное, одеться, но одежды не видно, да и Льюис написал, что будет только вечером, так что стесняться некого.       Долго разглядывает себя в зеркало: осунувшееся лицо, покрасневшие глаза, губы, искусанные до крови, закусывал он ими вчера что ли, скулы, что, кажется, вот-вот прорежут кожу, и ловит странное ощущение, как будто кто-то проводит по ним пальцами. Вздыхает, включает воду и берет первый попавшийся флакон с гелем для душа. Льюис против не будет, у него их целая батарея и все, конечно же, от диор. Хотелось бы ему дожить до момента, когда самые известные бренды будут так же драться и за него, но пока даже победу собственная команда украла, а он теперь прячется в квартире у напарника и не знает, что делать.       Джордж открывает флакон и застывает. Точно так же пахло, когда он лежал у Льюиса на коленях? Он лежал у Льюиса на коленях? А ведь лежал, потому что совершенно расклеился и начал пить ещё по дороге в аэропорт, а в самолёте вообще прикончил целую бутылку минут за двадцать, после чего, кажется, Льюис запретил стюарду подавать вторую, а когда он попытался встать и сходить за добавкой сам — моментально оказался на соседнем сиденье, буквально уронил на себя, уложил на колени и… И ничего? Остаток полета они провели в молчании, он жалел себя, хотел выпить ещё, чтобы вообще забыть этот день (ну, предположим, с этим он как-то потом справился довольно успешно), а Льюис… А тот смотрел в иллюминатор, о чём-то думал и как-то небрежно, не замечая даже, поглаживал его по щеке кончиками пальцев, периодически обводя контур челюсти. И почему-то Джорджу тогда стало очень обидно, что с ним обращаются так же, как с Роско. Наверняка, того тоже так гладят во время полета, чтобы не нервничал.       И отчего так болят поясница и задница? Да и ноги, если на то пошло. Чем он? они? занимались после того, как прилетели?       Он вздыхает в очередной раз, выключает воду и отправляется искать хоть какую-нибудь одежду, оставляя за собой дорожку из капель. Конечно же, в гардеробной находятся и худи и спортивные штаны по размеру, отчего Джордж произносит краткую, но очень экспрессивную молитву, благодаря господа, короля и лично Льюиса за его любовь к оверсайзу и удлинённому крою, так что одежда ему даже не коротка.       Разворачивается, решая пойти на кухню, хотя при мысли о еде становится не по себе, поскальзывается на луже, которую сам же и оставил, пока мокрый бродил по квартире, чувствует, как вспыхивает болью спина, успевает ухватиться за косяк и сползает на пол, подвывая от ужаса.       То есть, когда приземлились, он решил все-таки срочно выпить ещё, хотя бы и в первом попавшемся баре, оттолкнул Льюиса на выходе из самолета, поскользнулся на лестнице, пересчитал треть ступеней, а потом Льюис чудом остановил позорное падение, вздёрнув его на ноги. О господи, пожалуйста, только бы там не было журналистов и папарацци, только этого не хватало! Он представляет заголовки «Гонщик топ-команды был так пьян, что выпал из самолёта» и хочет умереть.       Отдышавшись, начинает думать и понимает, что, если бы это кто-то заснял, телефон бы уже несколько часов разрывался от сообщений и звонков, а раз этого не случилось, значит легендарное везение Льюиса сработало и здесь.       Холодильник, естественно, забит очень качественной и свежей, но исключительно вегетарианской едой, а ему ужасно хочется рамен или бургер и, раз терять нечего, а из квартиры никуда не деться, да и некуда, если уж на то пошло — он берет телефон и пишет Льюису.       «Захвати что-нибудь с мясом, когда будешь домой возвращаться».       Мда, как-то странно такое писать, но давиться листьями многочисленных салатов и протеиновыми коктейлями очень не хочется. Интересно, о чем им надо поговорить? Наверное, Льюис посоветует, как вести себя с командой и поддержит. Или выставит счет за полёт и выпитый алкоголь. Как жаль, что он ничего не помнит о прошлой ночи, и о том, где и чем так надрался. Может, Льюис расскажет?       Удивительно, но в холодильнике находятся нормальное молоко и даже сливки, хотя нет, не удивительно. Целый шкаф занят банками с чаем. Джордж улыбается. Ты можешь уехать из Британии и всё равно заберёшь её с собой. Наверное, надо хотя бы чай заварить, когда Льюис приедет, а то неловко как-то сидеть здесь весь день и ничем не встретить хозяина квартиры.       «Неправильная просьба, но ок. Пицца подойдет?»       Он отправляет «ок», задумывается, почему просьба неправильная, если Льюис никогда не был воинствующим веганом, наливает стакан молока и садится на диван. Очень, очень зря, потому что сразу же вспоминает, как вчера Льюис буквально втащил его в квартиру, сгрузил на этот самый диван, выслушал сбивчивое «а я хочу нажраться, я взрослый человек и ты не можешь меня остановить», вздохнул и достал из бара текилу.       — Пей, взрослый человек. Команда тебя подставила, но это не значит, что ты должен подставлять их, а здесь тебя хотя бы никто, кроме меня не увидит.       И Джордж, разумеется, выпил. А потом ещё, а после решил, что одному пить скучно и вообще, летняя пауза началась, а тебе что, со мной неинтересно, почему ты молчишь и смотришь, ну выпей со мной, даже напарник меня игнорирует и уходит из команды, я никому не нужен, ну всего одну стопку…       И Льюис сдался. Это сейчас он понял, что проще было согласиться, чем заставить его отцепиться, а тогда очень обрадовался и они выпили еще, и еще, откуда-то взялась вторая бутылка, Льюис как-то расслабился и рассказывал о том, как эту текилу делают, а потом в какой-то момент у Джорджа случился провал в памяти (а сейчас вся память — один большой провал с редкими островками воспоминаний, ну и зачем надо было столько пить). Ну хорошо, хотя бы получилось вспомнить, где так нажрался. Видимо, он всё-таки потом добрался до спальни, потому что проснулся в кровати.       На этом диване так хорошо сидеть, а ещё лучше, наверное, лежать, думает он, устраивается поудобнее и нащупывает что-то под подушкой. Непонимающе разглядывает странную штуку, кажется, вейп. И откуда он здесь? Решает затянуться, раз уж есть такая возможность, потому что быть хорошим мальчиком надоело до тошноты, разочарование в команде такое же сильное, как вчера, а тренеров, Тото и вообще никого, чтобы осудить его, здесь нет.       Ледяной вкус мяты и черной смородины бьет по языку, проходится наждачкой по горлу, и вспышкой приходит воспоминание, как он в какой-то момент обнаруживает Льюиса с этим самым вейпом, а тот пожимает плечами и говорит:       — Позволяю себе пару раз в месяц.       А он восхищённо смотрит, как вейп почти целиком умещается в ладони, как Льюис аккуратно обхватывает губами мундштук, затягивается и выпускает дым в потолок и тянется с вопросом, можно ли ему попробовать.       — Уверен? Он довольно крепкий.       И он кивает, не думая, потому что заворожен тем, что видит и хочет так же. Льюис вкладывает девайс ему в руку и показывает, на какую кнопку нажимать, предупреждает, что затяжку нужно делать сразу же и он затягивается. Курить вейп — совсем не так легко и круто, как казалось со стороны, он закашливается до слёз, потому что это действительно оказывается чертовски крепко, а потом начинает смеяться, поэтому что это смешно, всё это смешно и понимает, что плачет и не может остановиться, а Льюис обнимает его, давая выплакаться, чуть отстраняется, смотрит в глаза и спрашивает:       — Хочешь попробовать ещё раз?       И, не дожидаясь ответа, забирает вейп, затягивается и вдруг оказывается очень, слишком близко, заставляет открыть рот и, продолжая смотреть в глаза, выдыхает дым, когда между их губами остаются какие-то миллиметры. И сразу же, не давая опомниться, повторяет. На пятом или шестом вдохе Джордж наконец ловит ритм и начинает выдыхать дым обратно и теперь уже Льюис его ловит и в какой-то момент в нем совершенно не остается никотина, да и дыма уже нет, но Джорджу всё равно, и он тянется и никак не может дотянуться через эти проклятые миллиметры и просит ещё и всё летит к чёрту…       На вкус Льюис как мята и черная смородина и это именно то, что ему нужно, что поможет забыть, так что он вжимается так крепко, как только может и целует так, будто это последний поцелуй в жизни и опять плачет, а Льюис очень нежно стирает слёзы. А потом начинает их слизывать, горячий язык проходится по скулам и плакать уже не хочется, потому что это заходит куда-то не туда и он хочет отстраниться, но не успевает, потому что довольно чувствительно прикусывают губу и сразу же зализывают ранку. Но уже поздно, прошивает с головы до ног и он стонет прямо в чужой рот. И да, на самом деле к чёрту всё летит именно тогда.       Льюис не разбирается, как снимается дурацкое поло, а просто рвёт тряпку прямо на нём и шепчет в губы:       — Подарю тебе новое, — сразу же опускаясь к шее, и он откидывает голову на спинку дивана, закрывает глаза и растворяется в совершенно новых ощущениях, не понимая, текила ли виновата в том, что ему так хорошо или он сам настолько испорчен. И какая разница, когда от каждого укуса в ключицу удовольствие бьет током, а Льюис спускается ниже, обхватывает губами сосок, прикусывает его и начинает вылизывать горячим языком, а потом проделывает всё это со вторым. И кусает, лижет, целует, выцеловывая дорожку вниз, а его трясёт и в голове ни одной мысли, только о том, как хочется, чтобы это продолжалось вечно.       Льюис очень быстро разбирается с ремнём, расстегивает пуговицы, стягивает брюки, на секунду приподнимается, Джордж смотрит на него шальным взглядом и не понимает, почему тот остановился и тут его снова целуют, а рука Льюиса о господи, король, Британия и господь бог!       Он понимает, что у него только что встал при воспоминании о прошлой ночи, не знает, куда деться и первая мысль: сбежать отсюда. Но нет ключей ни от этой квартиры, ни от своей, да и папарацци явно там уже окопались и ждут уже давно, никак нельзя явиться сейчас и в таком виде.       Холодный душ помогает, и он пытается начать думать если не логично, то в принципе, потому что вчера определённо занимался чем угодно, кроме использования мозга.       Об этом ли собирается поговорить Льюис? Да нет, если бы об этом, то его бы подняли утром и вышвырнули из квартиры. И вообще, может он тоже ничего не помнит, они ведь оба были пьяны. Да и что тут такого? Кто не целовался с друзьями по пьяни?       «Ты», — тут же безжалостно включается внутренний голос, — «ты не целовался, и он тебе не друг и никогда им не был. Кстати, вы не просто целовались, он тебе дрочил, причем так, как никто и никогда этого не делал.»       Да, он просто хочет поддержать и подсказать, как разбираться с командой, чтобы никто из конкурентов не узнал лишнего. А чай, наверное, лучше все-таки сделать. Они выпьют по чашке, поговорят и Джордж уйдет по-тихому. Ничего не было, всё в порядке.       Льюис почти уверен, что Расселл таки сбежал, но почему-то всё равно выбирает в меню самую мясную и жутко воняющую пепперони и беконом пиццу, и несёт ее домой. В квартире пахнет свежезаваренным чаем, а в гостиной на диване мнётся Джордж, вскидывает на него глаза, сразу отводит и:       — Ты всё-таки принёс пиццу? — удивляется.       — А надо было уморить тебя голодом?       — Спасибо. А я чай заварил, сейчас налью.       Ну чай так чай, Льюису всё равно, он понимает и принимает необходимость этих ритуалов, потому что уж точно не даст ему уйти, пока они не поговорят, а значит сейчас можно и выпить чашку, чтобы Джордж немного успокоился. Интересно, как хорошо он всё помнит? Судя по тому, что прячет глаза, но всё время смотрит, когда думает, что он не видит — достаточно. Возможно, он воспользовался его слабостью и не стоило так поступать? Впрочем, Льюис уже давно чётко определяет границы, до которых может дойти и не мучиться от чувства вины. Планировал ли он? Нет. Думал ли о чём-то подобном раньше? Нет. Понравилось ли ему? О да. Хочет ли он продолжения? Определённо да. Что насчет Расселла? Ну, для начала, он помнит прошлую ночь, но все ещё не сбежал.       Джордж разливает чай, добавляет молоко, придвигает чайную пару, садится напротив и начинает перемешивать свой напиток. Ложечка то и дело стучит о стенки чашки и Льюис поддразнивает:       — Что, принцесса, растерял свои хорошие манеры?       Тот вдруг резко дергается, чашка начинает падать, Льюис хватает его за запястье, аккуратно ставит чашку на место и замечает, как он побелел и остановившимся взглядом смотрит на пальцы на своей руке, где чуть выше проступают синяки такой же формы.       — Значит, помнил не всё, — констатирует Льюис, а тот хрипит что-то невнятное в ответ. — Закончили с чаем, время поговорить.       Садится обратно и молчит, наблюдая, как Джордж вспоминает всё и медленно скатывается в панику. Но перед глазами совсем не это, а то, какими безумными просящими глазами тот смотрел ночью, как стонал, когда он с оттяжкой проводил ладонью по члену, как закусывал губы, когда он положил вторую ладонь на живот и заставил лежать неподвижно, как сжимал диван, когда кончал и смотрел при этом перед собой, не видя ничего.       И как его самого сорвало.       Как он сжал тонкие щиколотки на восхитительно длинных ногах, дернул, укладывая на диван, нависая, запустил руку во влажные кудри, притягивая к себе и грязно целуя, чтобы тот не успел прийти в себя, пока он ходит в спальню. Он никогда так быстро не возвращался и не раздевался с такой скоростью.       Все-таки он ужасный человек, потому что не собирался дать ему ни единого шанса понять, что происходит и отказаться. Просто погладил по самым длинным ногам паддока, развел их пошире, навис сверху, дождался, пока тот не начнет хныкать, не в состоянии дотянуться до его губ, а потом сказал:       — Проси.       И Джордж попросил. О, как он умолял, как требовал, как в конце концов дал разрешение на всё что угодно, только бы Льюис поцеловал его еще раз. Именно это и было ему нужно, потому что когда Джордж почувствовал палец у себя внутри, то дернулся было, но он утянул его в очередной поцелуй, и он довольно быстро расслабился, так что можно было двигать пальцем, давая привыкнуть, и вылизывать шею, прикусывая нежную кожу. Он давно заметил, что напарник пахнет чаем с молоком. Как-то даже хотел спросить, что это за парфюм, а сейчас понял, что это сам Джордж так пахнет и это было самую чуточку слишком, потому что он чуть не сорвался и не искусал до крови. Но вовремя остановился, добавил еще смазки и вставил вместо этого уже два пальца, игнорируя вскрик, и начал аккуратно разрабатывать тугие мышцы, думая о том, что поместиться должны четыре. Конечно, даже этого было мало, но, если он в чем-то и был уверен, так это в том, что не остановится, не сейчас, а значит, совсем скоро сорвется окончательно. И совершенно лишним будет навредить Джорджу больше необходимого, потому что уже сейчас, когда ничего еще не произошло, он знал, что захочет ещё и именно его. Эти ноги, газельи глаза, скулы, о которые можно порезаться — весь набор. Всё это должно принадлежать ему.       Третий палец с ходу попал по простате, и Джордж то ли простонал то ли вскрикнул так низко, что все благие намерения моментально вынесло из головы и он чуть не порвал презерватив, натягивая. В другой раз, с другим человеком, в другом месте он бы сделал всё медленно, правильно, но сейчас ничего не имело значения, так сильно ему хотелось забросить эти ноги себе на плечи и почувствовать, как член входит между подтянутых ягодиц. «Не тот человек календари выпускает», вдруг появилась мысль, но сразу исчезла, потому что Джордж никак не хотел лежать, зажимался и наконец попытался оттолкнуть его. Льюис правда хотел быть терпеливым и аккуратным, но как тут было сдержаться. Он перехватил оба запястья Джорджа и завёл ему за голову, одновременно резким движением вставляя член и зашипев от того, какая всё ещё узкая и тугая оказалась у того задница. Схватил, видимо, слишком сильно, до тех самых синяков, которые сейчас Джордж с ужасом рассматривает.       — Тише, принцесса. Всё хорошо, всё уже хорошо, — сцеловал слезы с его щёк, подождал немного, давая привыкнуть, и начал двигаться, всё время напоминая себе, что нужно делать это очень медленно, как бы ни хотелось войти на всю длину и кончить через несколько резких движений.       Впрочем, так оказалось даже лучше, потому что Джорджа трясло каждый раз, когда член проходился по простате и очень скоро он совсем перестал себя контролировать, всхлипывая с каждым движением, а потом и вовсе перестал сжимать член так туго, что это было больно, расслабился и оказалось, что внутри он восхитительно нежный и горячий, и Льюиса сорвало в очередной раз. Он вошел во всю длину, отметив, что у партнера почти не осталось сил даже на стоны, развел ему ноги так широко, как только было возможно и склонился, одновременно вбиваясь в задницу и вылизывая губы, заставляя открыть рот, чтобы можно было проникнуть туда языком и иметь его сразу в оба отверстия, чувствуя, как Джордж, кончая, сжимается на его члене. Оргазм был таким мощным, что отчего-то вспомнился собачий замок. Не то чтобы он был против, но Джордж отключился прямо под ним, не дождавшись, пока он вытащит, и не проснулся ни когда он нес его в ванну, ни когда укладывал в гостевую постель, ни утром, когда он уезжал.       Он выныривает из воспоминаний и видит на лице напротив смесь ужаса, стыда и чего-то ещё, что не может определить, да это уже и не важно. Повторения не будет, он всё испортил своей нетерпеливостью, и напарник до конца сезона будет от него бегать, а после никогда не подойдет.       — Вот твои ключи, забрал вчера, когда ты рвался уйти пить. Поло выбери любое и пришли счёт, я оплачу. Дверь закрывается автоматически, просто захлопни.       Льюис встаёт, уходит в спальню, по пути подхватывая с дивана вейп, закрывает дверь и стоит. После с силой проводит ладонями по лицу, думая, достаточно ли прошло времени и успел ли Джордж сбежать, открывает дверь и возвращается в гостиную, затягиваясь часто и сильно, так, что выдыхаемый пар клубится плотными облаками, в которых сложно что-то разглядеть. И застывает, видя на диване темную фигуру, сжавшуюся так, чтобы занимать как можно меньше места.       Джордж поднимает на него совершенно несчастные глаза и спрашивает совсем странное, он даже не понимает в первый момент.       — Ты поэтому ответил, что просьба неправильная?       И Льюис понимает, что ужас и стыд были направлены не на него, что Джордж отчаянно пытался осознать, как жить после того, как ему понравилось всё, что между ними было. Очень, очень понравилось. Он хотел бы сказать много чего умного и правильного, о внутренней гомофобии, о бисексуальности 98 процентов людей, о том, что это нормально, но Джорджу сейчас нужно совсем не это и он не находит ничего лучше, как пересечь комнату, наклониться, подцепить того за подбородок пальцами, заставляя посмотреть на себя, выдохнуть дым в лицо и сказать:       — Проси.       И Джордж просит.