Ловушка искренности

Мы выходим на экскурсию под холодное весеннее солнце. Лагерь за время моего сна оживился: по нему снуют парни в форме, доносятся издали звуки стрельбы и команды на манильском. Навевает воспоминания о подготовительных сборах помощников, на которых мне посчастливилось никогда не присутствовать. На меня смотрят косо, папа абсолютно невозмутим, и никому не хочется встречаться с ним взглядом. — Как давно ты работаешь здесь? — спрашиваю на манильском, чтобы лишний раз не провоцировать негатив к себе, как мы и условились с папой. — Дай посчитать… Март… Октябрь… полтора года получается, ну чуть больше. У меня есть знакомый полковник, Хуан, когда мы с твоей мамой развелись, я уехал служить на границу с Республикой, поработал там, потом на таможне с ним, потом Хуан в Манилу уехал, там платили больше, и через пару лет и мне предложил. На таможне была скука смертная, а тут, он сказал, молодежь и вообще жизни побольше. Держаться мне было не за что, и я тоже перебрался. Тут славно. Не пыльно, и денежка капает, и не скучно почти. Впереди мелькает ограждение стрелкового полигона, и полдюжины ребят уродуют мишени косыми пулями. С вопросом киваю в ту сторону, папа жмет плечами в жесте «как хочешь». — Ты хорошо выучил манильский, — не кривлю душой, пока мы идем к полигону. — За пару лет здесь и не захочешь — научишься. Мы с пацанами болтаем по вечерам, они мне рассказывают присказки о свей бурной жизни, — хмыкает он. Отлично представляю здесь вечер у костра, папу, который с серьезным лицом слушает небылицы и ажиотаж на лицах рассказчиков. Стрела зависти пролетает рядом с сердцем, но задевает его только по касательной. Рад, что он нашел, куда приложить свой родительский инстинкт. — Эх, пап… — вздыхаю в перерыве между выстрелами, — мне кажется, ты слишком замечательный, чтобы столько лет страдать по Эстелле. Как-то я не очень учел, насколько можно говорить такое папе, но переживать уже поздно. По затянувшемуся молчанию решаю, что надо бы быстрее сменить тему, и бодро перешагиваю невысокое ограждение. Занятые тренировкой парни не замечают, а вот немолодой инструктор с характерным манильским сверху-вниз взглядом смотрит неодобрительно. Папа рядом легко кивает, и этого оказывается достаточно, чтобы больше вопросов не возникало. Пятеро тренирующихся метят по мишеням, но успехи оставляют желать лучшего. Они стараются, это видно так же хорошо, как и то, что их стойкам не хватает жесткости, а корпусу — статичности. Многозначительно смотрю на отца, тот все прекрасно понимает, но отказывается со мной соглашаться. Пальба понемногу смолкает, ребята у мишеней подсчитывают очки. Лучший результат — двести восемьдесят три из шестисот. Да, они — не профессионалы, и, вероятно, ими быть и не должны, но Демаро уже все перекрутил и вывернул наизнанку. Взглядом спрашиваю у папы разрешение. Тот опять все понимает, колеблется между любопытством и недовольством, я насмешливо поднимаю брови. В конце концов он разочарованно выдыхает и кивает моему желанию. После быстрого обмена объяснениями забираю у одного из надменных курсантов тренировочный пистолет. Рамка в трещинах, спуск тугой — очень старая школа. С барского тренерского плеча мне перепадает пять патронов, поданных напряженной рукой и оказавшихся в пистолете под немигающий взгляд. Вряд ли получится идеально после бессонной ночи и из чужого оружия, но шестьсот очков мне и не нужно. Распределяю вес равномерно, выпрямляю спину, фиксирую руки, равняю мушку по верхнему краю целика. Пять пуль летят в мишень одна за одной. Только выпустив все, проверяю положение пробоин. Три пули улетели правее центра, одна — выше влево и одна едва, но задела центральный круг. Хмыкаю, довольный собой. Оказывается, дело все-таки не в пистолете и не в переменной облачности. Не лучший мой результат, но в этих обстоятельствах он меня более чем устраивает. Разворачиваюсь к зрителям, возвращаю оружие и недоуменно вскидываю брови. — И вы на полном серьезе собирались нападать на Мелису? И таких, вроде меня, там десятки тысяч, а у меня даже не высший уровень. Все прочее оставляю без комментариев и с гордо поднятой головой переступаю границы стрельбища. Я злюсь. Сволочь Демаро готов поступиться всем и всеми, ради того, чтобы… что? Доказать себе, что все мосты сожжены? — Люська, я вынужден попросить тебя — без концертов. Под ногу попадает дурацкий камень, и я пинаю его к горизонту. Я не хотел подводить папу, но признаваться сейчас в собственном выдуманном соревновании с Эверлингом стыдно. — Да, конечно, извини. Но будем смотреть правде в глаза — они не выстоят перед СХ Мелисы. Папа ухмыляется и, будто сквозь, смотрит на меня, как на ребенка, что тут же вызывает жгучий протест. — Что? — претенциозно развожу руками. Он снова дает мне шанс, но я только недоуменно таращу глаза. — Вас не десятки тысяч там. И даже не тысячи. Желание спорить сдувается как проткнутый иголкой воздушный шар. Врать ему бесполезно, тем более, что он не скрывает, что все знает. Строю недовольную рожу и возвожу глаза к небу. Папа весело усмехается. — Только не обижайся, — добродушно хлопает по плечу. Недовольно мычу и так же протестно тыкаюсь в его куртку носом. — Ты же сам сказал, в Мелисе мало людей. А уж вроде тебя, — треплет меня по волосам. В полупанике распахиваю глаза и живо отстраняюсь в надежде не поймать возбуждение, — нужно будет, поди, искать. Спор приходится прервать, чтобы успокоиться. Хорошо, что куртка достаточно длинная, чтобы спрятать условные рефлексы. Болтая ни о чем, мы идем к крытым гаражам для вагонов. — Пап. — Что? — откликается он, пока ждет, когда я перелезу через ограждение путей. — Ты же не хочешь войны? Он тяжело вздыхает. Так, будто плечи его весят тонны, но расправить их — жизненно необходимо. — Думаешь, кто-то когда-то хотел войны? Кто-то из тех, кто видел ее? Держал на кончиках пальцев… — Взгляд его уходит дальше горизонта, и я вдруг замечаю, сколько же седины у него на висках. Потом он моргает и с огромной любовью смотрит в глаза. — Конечно, я не хочу войны. Тяжелый груз сваливается с плеч, и воздух кажется сладким и легким. — Здорово! Значит, ее не будет. — Как ты в меня веришь! — смеется папа. — Но, знаешь, не я принимаю эти решения. — О, — отмахиваюсь я, бодро шагая по шпалам, — это меня не так волнует. Главное, у меня в этом деле есть союзник. Вместо ответа папа дергает двери вагона, бодро залезает на платформу, и мы оказываемся в уже известном мне месте. Вагон уже разгрузили, в нем остались только размазанные следы и грязь с деревянных ящиков. Папа мимолетом осматривается и молча кивает, чтобы я следовал за ним. Садится и парой ловких движений дергает на себя непримечательный бугор пола. И вот я снова смотрю на открытый люк, через который сбежал Мэл. Папа степенно кивает, я — в ответ. Если бы я не знал, подсказка оказалась бы весьма кстати. За это я и хочу поблагодарить, но папа качает головой, закрывает люк, поднимается и манит меня к соседней стенке. В унисон с тем, как я поднимаю бровь, что-то щелкает. Папа тянет на себя монолитную обшивку, и та открывает еще добрых пару кубометров пустого пространства. Обратно я иду в странном настроении. Моя благодарность ему не нужна, уверен, потому что манильские фокусы показывают не для этого. Манила готовится, и это… расстраивает. Я не политик и не претендую, но почему-то кажется, что ответственность за этот конфликт на мне. — …Люсь? Отвлекаюсь от мыслей и живо вытаскиваю себя обратно в настоящее, где мы снова шагаем по пыльному палаточному лагерю. — А? — Ну что такое? — Все нормально, — отмахиваюсь, даже и не думая притворяться, — просто это все сложно. Папа хмыкает и так же, как я, машет рукой проблемам. Эх, хотел бы я с такой же легкостью говорить, что это все — херня и внимания не стоит! — Обедать будешь? Хочу ответить, но тут глаз цепляется за что-то. Я таращусь. Распахнув глаза, не моргая, ловлю каждое движение того, кто выходит с полигона. Манеры все те же, только не так бросаются в глаза, разбавившись другими манильцами, аккуратная укладка темных волос все та же, и даже запах, готов спорить, тот же. Мы встречаемся глазами. Кай дергается, живо берет себя в руки, и на лице его появляется выражение кислой обреченности. Сам не зная, что чувствую, машу ему, и он, с грустью и необходимостью — мне. — О, — еле слышно тянет папа. — Мы работали вместе, — у меня нет никакого желания скрывать. Судя по взгляду, я умею удивлять. Судя по легкому кивку и «знаешь, где искать», мои желания тоже понятны. Поблагодарив таким же легким наклоном головы, шагаю к Каю. Тот куксится, но одним взглядом показывает, что говорить мы будем на самодельных трибунах у безлюдного сейчас поля. Кай неспешно поднимается по доскам, в его движениях нет суеты, нет вообще ничего лишнего, как и в одежде, и в интонациях. Он все еще красив, но щетина и отрешенный взгляд подменили ощущение лоска и дороговизны на усталость. — Вэйн, — устало констатирует Кай, садясь на третий ряд и закидывая ногу на ногу. Держу дистанцию в полметра и опускаюсь на старые доски, — не буду спрашивать. Ты снова вышел сухим из воды. Окидывает меня отрешенным, но не лишенным интереса взглядом. И в глазах его — пустота. Он будто потух изнутри, и это ощущение мурашками пробирается под кожу. Отточенным, четким движением Кай вытаскивает из нагрудного кармана пачку сигарет. Открывает испачканным в чем-то темном пальцем, вытаскивает длинную, тонкую и изящную, как он сам, сигарету и протягивает пачку мне. Недолго думая, вытягиваю одну. — Наверное, это хорошо, что я создаю такое впечатление, — хмыкаю на манильском. Кай невесело ухмыляется в унисон и достает зажигалку. Резко чиркает карабином и поджигает сигарету. Протягивает мне, но я качаю головой. Я еще не готов отречься. Он снова фыркает, но больше не предлагает. Вместо этого с нескрываемым удовольствием затягивается и выпускает дым в небо. Вместе с ним пробую незажженную сигарету, и вдвоем мы слушаем тишину. — Как ты здесь оказался? Кай отвечает новой затяжкой, и только потом — словами: — Наш добродушный Джей же сказал Ричи от меня избавиться, и тому пришлось сдать меня в центральную тюрьму, а там у Демаро уже все было схвачено. Так мы и договаривались на экстренный случай. Дело техники. — Какие вы техничные. — Приходится. — Кай пожимает плечами. — Теперь зеркально. — Я Мэла спасал, — не вижу смысла скрывать. — Он во мне не очень-то нуждался, но я не жалею. — Мэла? Неужто Хаксли? С кивком затягиваюсь сигаретой. — Мы давно дружим, насколько перекидывание десятком фраз во время форумов можно назвать дружбой. — Какой ты дружелюбный, — хмыкает Кай. — Небось, еще осуждаешь предательства. — Не мне тебя осуждать. Но я хочу спросить. Кай выдыхает дым тонкой струей. Сигарета доходит до фильтра и начинает трещать. Кай уверенным щелчком выбрасывает ее и тут же поджигает новую. — Я его ненавижу. Их всех ненавижу. Они у меня жизнь украли. Жму плечами. — Ну, кажется, ты все еще жив. Он смотрит остервенело, резко выдыхает, возводит глаза к небу и делает очередную затяжку. — Я не выпрашивал прожить всю жизнь в одиночестве. Вскидываю брови, не оценив его резкости. Кай ждет ответ, и, не получив его, перестает провожать взглядом дым. Развожу руками, продолжая не догадываться. Кай смотрит прямо в глаза взглядом, в котором мешается стыд, горькое принятие, ненависть, страх и обреченность. Лишь мгновение. Манильцы и их любовь к чистоте. Холодные мурашки забираются под кожу, скидываю их резким движением. — Это действительно так сильно тебя волнует?! Кай — чемпион по кислому лицу и скептическому настрою. — Не надо делать вид, что тебе все равно на это. — Ну, — скидываю пепел с незажженной сигареты, — сначала меня это тоже, хм, смущало, глупо отрицать. Но оказывается, если ты сам это можешь пережить, остальные — тоже. — А, ну ты же сиэлец, да. Вскидываю бровь в буйстве патриотизма. — Ну переезжай? У нас к этому проще относятся. Или вообще, возвращайся в Мелису, там всем вообще все равно, кто с кем спит, если незаметно. Подмигиваю. Кай кривится с какой-то безвыходностью. — Вы с ней правда вместе? — С Граймс? — Если ее так зовут. — Ну… да. — И ты ее любишь? — спрашивает с сомнением. Вопрос не вызывает жгучего протеста, как и желания чего-то кому-то доказывать. Будто мы говорим о вещи давно решенной и преподносимой в качестве факта. — Да. Возможно, не потрясающе многогранно… но я выбираю спокойствие. Мне с ней непринужденно, я готов защищать ее от всякого дерьма, а она — меня. Мы друг другу подходим. «Ты — мой лучший вариант». Ты для меня тоже, Граймс. Расчет, полный нежности. — И она тебя тоже? — А меня, по-твоему, невозможно любить? В глазах собеседника мелькает озорной огонек. — Полагаю, она меня тоже, — говорю примирительно, в надежде поймать его хорошее настроение. — Какая же ты язва, Вэйн. — Затягивается и с нечитаемой эмоцией отводит взгляд. — Спасибо, что не убил. И прости, я не хотел, выбора не было. Лодыжка предательски ноет, но я не обращаю на нее внимания и хмыкаю. — Я просто не попал, только никому не говори. Кай вскидывает бровь и выражает явную снисходительность. — Удивительно, что при всем своем сволочизме ты печешься о моем достоинстве. Что-то между гордостью, удивлением и смущением накатывает от того, что Кай мне не верит. Будто в его зрачках отражаюсь не я, а какой-то совсем другой Льюис. Который не промахивается. Не жалеет. Не сомневается. Тот, которым я и близко никогда не был. — Ты прятался в доме Демаро? — Неделю. Поменял документы на три шва, пачку антибиотиков и необходимость рассортировывать оружие после столицы Мелисы. — Ты действительно думаешь, что он спасает сучек? И тебя не смутили его методы? — Мне все равно. Амбиции Демаро меня не трогают. Кай докуривает, никуда не торопясь. Не обращая внимания на глазеющих пацанов и отдаленные звуки бега. Темным пятном тлеет фильтр. — Это неправда, — мне не нужно смотреть ему в глаза, чтобы донести мысль. — Я тебя знаю. Кривая усмешка и холод в глазах. Четким движением окурок отправляется в стоящую поодаль урну, но слегка не долетает. В ход идет третья сигарета. — Я заставляю тебя нервничать? — Наверстываю упущенное. А ты обо мне ничего не знаешь. — А мне кажется, ты понимаешь, что тебя нагло использовали, подсунув вместо благой цели месть за жену. Что вложил кучу усилий в профанацию. И разочарован, что продал свою верность так дешево. — Что? — Кай довольно удивляется. — Женой? Ты отвратительно поработал. Ричи явно неправильно распределил ресурсы. — А? — Ну, ты не убил меня, так что, пожалуй, это равноценная плата. Эверлингу все равно на жену, и он, даже, наверное, говорил тебе об этом. Жена его не интересует, он никогда ее не любил и не слишком горевал, это был брак по расчету. Но прощание с женой познакомило его с объектом настоящего обожания, ради которого он готов биться с системой насмерть. О, какая ирония, что все великие поступки, которые мне довелось узреть, делаются мужиками для мужиков. Поперхнулся фантомным дымом и истерично кашляю. — Ты шутишь… — Или насмешки жестокой судьбы. А почему, ты думал, он согласился забрать тебя? Все же понимали, зачем ты там. И все же… Он знал, что ты значишь для… — Кай с остервенением затягивается. — Эверлинг хотел сделать больно, и делал. Но еще… представлял, как это могло быть. Он отлично умеет скрывать эмоции. И не грохнул тебя — из сострадания, хотя я предупреждал, что так будет. Мой мир не станет прежним. Этот безэмоциональный, расчетливый игрок в покер использовал меня как… как… прототип партнера? Как исследование сексуальности? — Не льстись, на твоем месте мог быть любой оттраханный парень. Я в растерянности настолько, что не могу связывать слова в предложении в голове. — И если дать ему его «оттраханного парня», никакой войны не будет? — пищу я. Кай довольно выдыхает облако дыма. — Ага. Это впечатлило настолько, что не укладывается в голове. Эмоции переполняют и хотят вывалится наружу кашлем фантомной пневмонии или чередой жесткой брани. Перед глазами — пелена непроходимого белого. Вымученно смотрю на Кая, не представляя, как повести разговор дальше. Он мирно целится бычком в урну, умиляется моему виду и сейчас вовсе не выглядит таким потерянным, как в начале разговора. Разве что — изрядно повидавшим дерьма. — Домино Дрейк. Не благодари. — Поднимается, потягивается и смотрит сверху вниз. — Не стану останавливать лезть в крысятник, даже если бы хотел. Легко прыгает на трибуну ниже, оттуда, слегка ссутулившись, — еще, и даже не думает оборачиваться. Хотя оставил мне мешанину вместо эмоций и раскачал маятник принятия и непринятия в обе стороны. Его не интересует моя расшатанная психика. — Эй, Кай! — кричу прежде, чем успеваю себя остановить. — Ненавидеть правда не обязательно! И он не хотел — ломать тебе жизнь. Ответ мне — «пока» жестом, даже не остановившись.