Ловушка искренности

— Свободны. Повторять приказ не приходится. Шуршит тканевая дверь. Я неотрывно смотрю на мужчину перед собой — высокого, почти седого, с круглыми щеками, орлиным профилем и очень кривым среднем пальцем левой руки. Сломал, еще когда в армии служил. Он, не моргая, смотрит в ответ, и зрачки его сжирают почти всю радужку. Застывает не в силах пошевелиться на вдохе. — Льюшка! Носом утыкаюсь в пропахшую гарью грубую ткань куртки, и меня обхватывают, стискивают, вжимают в себя и закрывают от всего мира. — Привет, пап, — отзываюсь с оптимизмом. — Я бы тоже тебя обнял, но немножко не в том положении. Усталость туманит мозг и отодвигает эмоции, и я скорее понимаю, что должен быть рад его видеть, чем на самом деле чувствую. Думаю о том, почему мы встретились здесь и кто кому теперь друг и враг, мысли роятся в голове и рождают сомнения. И все же, знать, кто сжимает тебя в объятьях, очень приятно. Папа возвращается в поле моего зрения, раскрасневшийся и очень взволнованный, и лучшее, что приходит мне в голову — дурашливо улыбнуться. Запястья от веревок затекли, с нескрываемым удовольствием разминаю их, как только папа меня освобождает. — Я ничего не собираюсь делать, честно, — киваю в благодарность. — Ты в порядке? — судя по тому, как он осматривает мое лицо — не очень. — Я им попозже устрою! — За что? — жму плечами и потягиваюсь. Кости хрустят. — Они относились ко мне как к мелискому шпиону, и были правы, я к ним — как к солдатам чужой страны. Между нами нет обид. Привет, пап. Он расплывается в теплой, солнечной улыбке, когда смотрит на меня, и становится похож на доброго лабрадора. Воспоминания о детстве возвращаются сами собой. — Льюшка… Я… Вижу тебя снова. И ты плохо выглядишь. Что-то сломано? Проверяю работоспособность костей и мышц и отрицательно качаю головой. — Где мы? — Хочешь переодеться? Тебе надо. И умыться. Завтрак хочешь? — И поспать, — признаю раньше, чем отфильтровываю уровень безопасности. Папа кивает и велит следовать за ним. Конечно, я мог бы начать допрос и выведать хоть что-то, но желание базовых человеческих потребностей пересиливает. Мы идем, никого не встречая, через нагромождение палаток в квадратный каркасный домик с единственным окном. Папа открывает «входную дверь», я живо пролажу внутрь. Меня встречает минимализм: настил деревянного пола, жесткая на вид кровать, пустой письменный стол, стул, нагромождение ящиков с вещами в углу, газовая лампа и самодельный камин, сейчас потушенный. Тут тепло и нет посторонних глаз, и я отчетливо чувствую, какое же мое тело тяжелое. — Поспишь немножко, а я принесу тебе вещи и еду? Он спрашивает это так застенчиво, будто не понимает, что это — лучшее предложение из всех, что я слышал за последний день. Будто я, грязный и побитый, тут управляю ситуацией. Вместо ответа я всем своим огромным весом прислоняюсь к отцу и едва заметно киваю. Уснуть оказалось намного проще, чем я рассчитывал. Признаю это, когда в непонимании моргаю и не узнаю аскетичную обстановку. Тело неприятно ломит, и сознание проясняется неохотно. И все же, оценив свои вымазанные грязью пальцы, разводы на разодранном костюме и одеяло, которым меня кто-то накрыл, выстраиваю логическую цепочку. За окном все еще день, и в отдалении по кругу бегают молодцы. На единственном стуле лежит стопка серой одежды, такого же цвета, в котором был и папа, а рядом стоит сиротливо ютится тазик с водой и тряпка. Хмыкнув от странности всего происходящего — в первую очередь, того, как заботливо приняла меня Манила — осматриваюсь и скидываю пиджак. От дорогого шелка остались только отдельные нити, от белизны рубашки — только отдельные более светлые пятна. В окно никто не заглядывает, так что я разрешаю себе обтереться почти полностью. Жесткие штаны и куртка приходятся почти впору, и только в кофте я почти тону. Прикинув, посылаю папе благодарность за отданную с личного плеча вещь. Лаковые ботинки почти не пострадали, если не считать полностью свезенный верхний слой, так что их я оставляю. Наконец-то мне тепло! Уже от этого я готов мычать от удовольствия, но тут я вижу на дальнем конце стола накрытую тарелкой тарелку!.. Никогда я не пил молоко с таким удовольствием. В дверь легко стучат. Напрягаюсь, но остаток вареного яйца из рук не выпускаю. Видимо, поглощаю остатки еды я все-таки со слишком гипертрофированными эмоциями, потому что папино лицо при виде меня вытягивается. — Это потрясающе! — отзываюсь на приветствие и салютую кружкой. — Спасибо огромное! Последний раз я обедал вчера. Который час? — Полпервого, — откликается папа и с неприкрытым удивлением смотрит на меня. Приходится отложить остатки своего роскошного завтрака и посмотреть ему прямо в глаза. — И где мои манеры? Спрашивай. Только сначала — да, у меня мелиское гражданство, пап, и, да, я не стал тем, кем ты меня всегда видел. Извини. Говорю искренне, не зная, как еще просить прощения за все изменения, которые произошли со мной с того момента, как мы расстались. Папа вымученно улыбается, совсем постаревший, и легко касается своей шершавой ладонью моих пальцев. И я снова поражаюсь, сколько же в этом безучастном человеке, военном, неприкрытой нежности. — Льюшка… я думал, что никогда не увижу тебя больше. Я старался, искал, требовал, но был жалок, я ничего не мог, а ты на меня надеялся, твоя мама на меня надеялась. И вот мы встречаемся снова. — Я тоже рад тебя видеть. Очень хотел найти тебя, но ты уехал из Сиэля и не оставил адреса — мне мама сказала. Нас разделяет пустой деревянный стол, но будто бы еще и слои восприятия. Знаю, что от папы может исходить уверенность, равная его статусу, но сейчас ощущаю только обратное. — Ты вернулся к маме? — Нет, я долго не мог решиться, чтобы посмотреть ей в глаза. У меня квартира в другом городе в Сиэле. Но мы с ней встретились и созваниваемся теперь иногда. — Как она? В вопросе — провальная попытка скрыть чувства. Он любил ее всю жизнь, ее одну. — Прекрасно… — не хочу признавать, будто это я имею ко всей этой драме самое прямое отношение, но и промолчать считаю несправедливым, — она вышла замуж, и у них дочка, лет пяти. Папа позволяет себе всего отблеск в глазах и тут же натянуто улыбается: — Прекрасно. Она всегда была хваткой, твоя мама. — Ага… Где мы, пап? За окном только поля с зачатками травы, песок и палатки, а в противоположной от нас стороны — конец старой ветки железной дороги. Сюда привозят мелиский контрафакт, и забирают отсюда боеприпасы и солдат. Но все это не двигает меня к ответу на заданный вопрос. — В песочнице, — папа пожимает плечами и оглядывает нашу с ним одежду. — Мы здесь тренируем юнцов, чтобы они набрались опыта перед службой, чтобы стали солдатами. Я их учу стоять за себя, по крайней мере, — невесело хмыкает, — пытаюсь. Работка не пыльная, а платят прилично. Вскидываю бровь, но решаю пока промолчать. Вопросительно указываю взглядом на кровать, и туда мы и перемещаемся. — То есть, ты тренируешь манильских солдат? — спрашиваю, подогнув ноги и облокотившись о стену. — Не солдат. Это — не армия, это — частный центр для нерадивой молодежи, почти перевоспитание. Сюда отправляют малолетних хулиганов, шалопаев, дурилок, которые думают, что закон им не писан. Ну, понял. Мы их тут учим, как себя вести, почти как в армии, и после они могут пойти солдатами, или в какую-нибудь милицию попробовать устроиться. Многие так и делают. Мне не хочется быть сволочью, но и оставить все так просто я не могу. — Ты знаешь, что они мелиского министра убили? Лицо папы мрачно преображается. — Они дерзкие, у них много спеси. Вздергиваю бровь. — Этим ты их оправдываешь? Как ты вообще подписался на обучение наемных убийц? — Не нужно лишний раз бросаться такими словами. Они — всего лишь дети, и иногда они не понимают, каковы последствия их поступков. Наверное, это звучит как оправдание… Они мне рассказали, что произошло. Мне правда жаль их горячность. Но — это Мелиса, которая собирается объявлять Маниле войну. — Мелиса собирается нападать на Манилу? — Да, за директора лампового завода и территории буферной зоны. — И откуда вы это взяли? — вопрошаю мрачно. — В Маниле все это знают. Их шпионы, Демаро, Журно, крепко засели в мелиском правительстве. Вместо ответа — взгляд в никуда и дергающийся глаз. Круг замкнулся. Я восхищен и сражен Демаро. Так филигранно врать всем, включая правительство Манилы — настоящий талант. И так отчаянно скрывать, что все это — ради мести за женщину, которую ты любил. Или, даже, пожалуй — любишь. — У вас же не армия, почему они ездят в Мелису терроры устраивать? — спрашиваю, не ожидая ничего хорошего. — А, это… У нас тоже есть начальство. Я не буду отвечать, нравится ли мне это, но пока песочницу спонсирует Эверлинг, ребятам приходится выполнять некоторые просьбы. Меня хватает только на обессиленный стон. А ведь я мог просто задушить его во сне! — Это все, что ты хотел выведать, мой мелиский шпион? Или рассказать еще что-нибудь? Он смотрит на меня и неприкрыто умиляется. Большой и надежный, как волк. Щеки горячеют, вдруг хочется завернуться в одеяло и сделать вид, что это не я только что допрашивал любимого отца, которого потерял много лет назад. — Прости, пап. Просто… Вся эта Мелиса и вот это все… Я не ожидал тебя здесь увидеть. Извини. — Где мальчик, который был с тобой? — спрашивает папа без удивления, но и будто совсем не сомневаясь, что я знаю ответ. — А, Мэл. Надеюсь, в «Трех зернах» в мелиской деревне. Я, вообще-то, его ринулся защищать, мне не хотелось в Манилу. Но вышло как вышло. — Значит, ты работаешь на Мелису, Льюис? Отлипаю от стены и смотрю папе точно в глаза. Без страха и почти без смущения. Он в ответ показывает, что готов принять любой мой ответ и не станет по крайней мере перебивать. Я ввожу его в курс дела. Потом добавляю подробностей. И вот, я вываливаю на него все нескончаемым потоком мыслей, образов и ощущений. Он не перебивает и лишь понимающе кивает головой, когда я запинаюсь, и глаза его становятся все грустнее и грустнее. — Во-о-о-т… — заканчиваю на том, как оставил Граймс на попечение Ричарда, — и, как ты понимаешь, никакой войны с Манилой мне вообще не нужно. У меня снова есть семья, и я только что нашел последний ее кусочек. Если, конечно, ты сможешь принять меня со всем прошлым, пап. Смотрю папе в глаза и протягиваю руку. Мы в Маниле, почти на границе с Мелисой, но говорим по-сиэльски и оба не можем повторить ни «манильский взгляд», ни мелискую педантичность. Глаза его стекленеют. — Как ты можешь называть меня папой? — Что?.. — После всего, что тебе пришлось пережить, всего, от чего я тебя не защитил, как ты можешь называть меня папой? О нет. Только не бесконечная рефлексия. — С удовольствием, — не кривлю душой. — И даже буду просить тебя помочь мне остановить Манилу. — Остановить Манилу? — От нападения на Мелису. Мелисе не нужна война, она и не собирается угрожать. У нее слишком маленькое население, чтобы так им раскидываться. Да и вообще — война не нужна никому. Ни полномасштабная, ни какая бы то ни было, которую провоцирует Демаро. И я знаю, ты это тоже понимаешь, пап. — Я не защитил тебя от Мелисы, Лью! Дергается глаз. — А я не защитил свою задницу от посягательств, но ничего, бывают в жизни огорчения! Это разве не ты учил меня, что твои поступки — дело чести? — Да, а потом тебе пришлось выживать в крысятнике. Они это заслужили. — Да твою ж мать! Я в порядке, папа. Я доволен жизнью. И я буду называть тебя отцом, несмотря на то, что твоей крови во мне нет и что ты что-то там когда-то не сделал. Я ни в чем тебя не виню. И никто не заслужил нападения на свои границы только за то, что Эверлинг Демаро потерял жену! У меня там девушка и друзья, и менять их на разборки с Мелисой я не хочу! Я не осознал, как успел встать, но нависаю над папой и тычу ему пальцем почти в нос. В комнате совсем душно, и щеки пылают. Папа смотрит на меня в упор и не двигается. — Ты серьезно, Люська? — Ну конечно! Конечно, я серьезно! Ты — мой отец, всегда был. А я всегда считал себя твоим сыном. Что должно поменяться? Ну если только ты не перестанешь меня им считать, что я вполне заслужил. Вряд ли мама действительно любила папу как своего партнера, но как моего отца — очень. Он всегда относился ко мне как к родному, ни разу не дал повода сомневаться в своей устойчивости, а еще слишком много мне позволял и не умел сопротивляться нашим с мамой просьбам. Он приходил домой и становился самым мягким, самым принимающим человеком на всем свете. И сейчас он не изменяет себе: укутывает меня в объятия и целует в лоб, будто мне пять лет и я только что не вывалил на него обвинения, упреки, херовую историю жизни и просьбу остановить начинающуюся войну. — К такому тебе придется привыкать, — смеется папа и гладит меня по макушке. — Да, я… извини. Хочу сказать что-то еще, но совсем не могу подобрать слов. А потом думаю — ну и ладно. Прижимаюсь к папе совсем сильно и разрешаю себе побыть Люськой. — Я горд за то, каким ты стал, Льюис. Вместо ответа кутаюсь в его куртку, чтобы он вдруг не заметил пылающего лица. Пожалуй, это — лучшее, что можно услышать от отца в принципе.