Hayloft

      Лололошка в тёплый осенний день натянул на голову собственноручно сплетёную шляпу, взял в рот василёк, чтобы было чем бодрить себя при длительной езде в город.       Он сел на козлы своей повозки и погнал запряжённую корову, перевозя для торговли мешки картошки и моркови, ящички яблок и сладких ягод.       Задача на сегодня была простой: приехать, продать местному знакомому торгашу всё выращенное, на выручку купить немного железа, золота и бумаги, поехать домой. Может, кто-то из городских, узнав его голубой платок на шее, пристанет с просьбой о помощи.       Куда бы Ло ни приходил, все там скоро узнавали, что явился умелый и кроткий мастер многих ремёсел. Много вопросов не задаст — молча сделает и уйдёт. Так он помогал странствующему торговцу колесо новое поставить телеге. Также, было, кошку ходил, ловил. Брал на передержку табун коней к себе. Даже забор возвёл в короткие сроки, чтобы не разбежались.       В общем, Ло был удобным и отзывчивым, что людям очень в нём нравилось.       Но, однако, благое имя не всегда играло на руку парню. Порой люди уж слишком сильно пользовались им, порой манили в криминал.       Он отказывал, когда считал, что перегибается палка. И даже мог проучать бандитов, которые думали, что могут зажать его, чтобы принудить к злодеянию.       Но Лололошка надеялся, что сегодня всё будет спокойно и мирно. Просто продаст одно, купит другое, воротится назад, пойдёт на сбор пшеницы.       В общих чертах, день в городе прошёл по плану. У него скупили всю телегу, и он смог нагрузить её тяжёлыми слитками и стопками листов. Накормив корову жменей сена, Ло залез опять на козлы и поехал, ластясь к тёплому солнечному свету.       В этих местах была очень ласковая осень, даже сейчас он ехал с босыми ногами и не ощущал дискомфорта. Ехал по просёлочной дороге прочь от города, разглядывая порхающих вокруг бабочек и мерное покачивание травы на обочине.       И на полпути до дома Лололошка из-за горбатого холма смог увидеть какого-то господина в белом, медленно плетущегося по дороге.       Услышав скрип телеги и топот коровы, тот человек остановился, они поравнялись.       — Чего это ты пешком из города топаешь? — вопросил он у незнакомца и даже не придал значения тому, как тот на него был схож лицом. А двойник недовольно фыркнул.       — Меня старикашка один развёл… Забей, не хочу вспоминать.       — Садись в телегу. Подвезу тебя. — Пригласил он с лёгкой беззаботностью. Ведь не страшился ровным счётом никого и всегда был рад помочь.       А тот будто того и ждал. Довольно ловко и деловито чужак залез на козлы рядом, устало вздохнул, вытягивая ноги в строгих чёрных туфлях.       Лололошка хмыкнул, подгоняя корову вновь. И они продолжили путь дальше.       Ло жевал стебель, чтобы не уснуть случайно. А временный сосед по повозке из ниоткуда достал карту, вдумчиво вертя её и недовольно сминая в мелкий комок. Выбросил в траву на обочине, складывая руки на груди.       — Эй, фермер, — обратился господин в белом к нему, кося взгляд чёрных глаз. — Скажи, ты один живёшь?       — Для чего вам это надо? — спокойно вопросил он, наслаждаясь монотонной и безмятежной дорогой домой.       — Мне нужно будет где-нибудь квартироваться.       — Приючу. — Парень пожал плечами, поправляя на голове шляпу. — Только не убивай меня и дом не громи.       — Вообще-то здесь я в невыгодной позиции! У меня ни средств к существованию, ни места жительства, ни знакомых, которые могли бы начать меня искать, если один маньяк на краю мира меня зарубит. Меня, кстати, зовут Джон Дейви Харрис. — Лололошка понятливо хмыкнул.              — Я — Лололошка.       — Вот. Теперь я возлагаю на тебя обязанность начать искать меня, если я перестану выходить на связь.       — На связь? Ты собираешься писать мне письма и слать голубиной почтой? У нас в селе такого нет.       — Господи, у вас здесь нет нормального способа связи?! Ну и дыра! Электричество хоть есть?       — Неа. — Мяукнул Лололошка, подгоняя расслабившуюся корову.       — Нет, это терпеть нельзя. — И из-за пазухи достал какую-то книгу, быстро листая. А фермер просто коротко глянул на шелест под ухом и продолжил управлять повозкой. И тут ощутил настойчивое вторжение в личное пространство. Книга уже опять куда-то делась, а Джон прижимался к нему плечом, дискомфортно хмурясь на залитые солнцем луга и обнимая свои плечи. — Извини, симпапусик, потесню.       Ло лишь повёл плечом безразлично.       Наверное, новый знакомый очень утомился от своего неудачного приключения.

***

      Они приехали через время в деревню, Джон от вида домов уже взбодрился, но фермер повозку не остановил. Аккуратные, но всё же лишённые роскоши домики прошли мимо, и начало рыжеть небо, прежде чем они приехали к отдалённому домику, где их путь и закончился. Парни спрыгнули на грунт.       — Дверь не заперта. Проходи внутрь, располагайся, — пригласил парень нового поселенца, кивая на дом и снимая с коровы хомут. Джон Дейви Харрис хмыкнул, открывая податливую, но добрую калитку, осмотрел богатые имения фермера.       — Вау, да ты завидный жених. Сколько здесь гектар? — усмехнулся человек в белом. Вдалеке перед ними волнами шло огромное пшеничное поле, а помимо этого были наполовину опустошённые грядки с картошкой, морковью и ягодами. А яблоневый сад пышным лесом начинал немного рыжеть. И там до кучи ещё амбар, большой пустующий загон, коровник, овчарник, свинарник и особо прелестно украшенный курятник. У парня было практически всё, о чём мог мечтать сельчанин.       — Я не считал ни разу. — Спокойно отозвался Лололошка, лишь немного порадованный похвалой в адрес его трудолюбия.       Когда он проводил корову до коровника и явился в свой дом, то увидел, что незнакомец уже нахально лежит на его белой постели и разглядывает потолок с кривой улыбкой.       — Интересная у тебя коллекция книжечек на втором этаже, — парень указал вверх пальцем. — Примитив в моём понимании, конечно же, но от такого простяка-деревенщины, как ты, я даже не ожидал умения читать.       — Нельзя судить книгу по обложке. — Ровно заявил парень, теперь вздыхая от понимания того, что селить-то он гостя заселил, но спать ему где? Понял, что сенокошение придётся отложить, вместо этого взять остатки досок и набить матрас овчиной, чтобы сообразить гостевую постель. — Ладно, я пойду и сделаю тебе кровать.       — А ужин?       — И ужин сделаю. — Смиренно заявил он. В принципе, со всем он справится в два счёта.       Как и обещалось, он сколотил кровать не хуже, чем свою. Набил давно собранной шерстью матрас, наспех сшил подушку, набив куриными перьями, что, разумеется, были собраны в процессе естественной линьки, а не насильственно. Укрыл всё лёгким летним одеялом, благо, ночами также было не холодно.       А потом взялся заваривать чай, что давно купил и никогда не пил. Тут уж повод — какой-то экстравагантный гость. Надо дальше удивлять. И заодно решился взяться за рецепт посложнее обычного. По обыкновению Ло жарил мясо и ел его. И всё. Пил воду из колодца, и тем был доволен. Но сейчас припомнил что-то хитрое и зажарил стейк с сыром поверх и сварил картошки.       А Джон всё время до багрового заката что-то читал и чиркал в своей книге. А потом всё-таки и обложился «примитивом» со второго этажа фермера, где была зачаровальня.       Уж что поделать — мастер на все руки.       Даже за ужином чудной господин читал книги, чем смешил немного Лололошку. С таким сосредоточением коситься в сторону и при этом старательно направлять в свой рот вилки с кусками мяса — сцена та ещё.       Затем Лололошка маленько походил по своим полям, дособирая урожай, и затем они легли спать. Джон до последнего перебирал его библиотеку, лёжа всё-таки на той кровати, которая принадлежала изначально Лололошке. И парень уже, было, был готов уснуть, но ему помешал восклик.       — Ага! — и тихие неразборчивые бурчания рассуждающего Джона. И новое восклицание. — Уж извини, симпапусик, но я останусь здесь надолго!       Похоже, про спокойный сон придётся позабыть…       — Для чего? — спросил парень ровным тоном, будто его не разбудили от приятных объятий начинающегося сна.       — Для выполнения моего научного исследования потребуется много природных ресурсов и поменьше мешающих факторов! — заявил Джон, и Лололошке быстро стало понятно, что перед ним учёный.       

***

      Очень скоро Джон зажал всю бумагу, которую Лололошка покупал себе, и стал рисовать и расклеивать по всей стене какие-то сложные чертежи и схемы. Даже умельцу-фермеру было трудно понять, что это и для чего оно. Тем более — как это собрать.       Затем всё золото и железо было потрачено на проводочки и платки для этих изделий. А потом Джон потребовал добыть ещё.       Лололошка впервые за этот акт добродетели поставил руки в боки перед сидящим на кровати в ворохе бумаг Джоном.       — Так нужно — дай денег, и я куплю тебе в городе.       — Напомню, что я из-за одного старого мудака нахожусь в бедственном положении и не располагаю никакими средствами.       — Заработай. — Просто предложил Лололошка. Потому что вещи в его идеале и парадигме должны решаться так: чего-то не хватает — добудь это.       — Ага, конечно. Чем? Интеллектуальная работа здесь никому не сдалась, а к физическому труду прикладываться… Позорнее для учёного ничего быть не может. — Развёл руками Джон и скрестил их, пронзительно заглядывая в ровные глаза фермера. — Лучше послушай. Я сейчас в процессе того, чтобы принести всему миру невероятные блага. Тебе самому троекратно окупится то, что ты мне поможешь в самом начале. Так сказать, инвестиция в науку. Это очень прибыльно, спешу заметить! Эти изобретения толстосумы если не из практического применения, то из моды точно будут скупать за бешеные деньги. А тебе, так и быть, я направлю троекратно или даже пятикратно умноженные траты на меня… Как тебе идея?       — Ты красивые сказки рассказываешь, но какая гарантия, что ты всё вернёшь?       На эти слова учёный усмехнулся, широко улыбнулся и сполз с кровати, приближаясь тесно-тесно.       — Дорогой мой, я ни-ко-гда не вру. — Проговорил он вкрадчиво, его голос бархатом прошелестел по уху. — Это моё кредо и мой идеал. — И отстранился, лучезарно, но как-то неестественно улыбаясь. Это улыбка дельца, нежели по-настоящему довольного чем-то человека. — Я обещаю, Лололошка, что твоя помощь не останется без награды. Уже очень скоро ты будешь утопать в деньгах и автоматизировать все процессы на своей ферме.       Лололошка вздохнул, смиряясь. Ему не то, чтобы совсем сложно помочь, просто не хотелось кормить дармоеда.       Но раз он обещает какую-то великую пользу…              — Расскажи тогда, что ты вообще задумал.       — О-о-о! Садись, начнём с малого!

***

             Работа пошла полным ходом, когда Лололошка согласился помочь.       Оказывается, Джон собирался пятиметровыми шагами развивать агрономию. Хитрые способы анализа почвы, эффективные удобрения, автоматические поливайки, пестициды. Даже в планах держал мысли о комбикорме, чтобы проще было хранить еду для животных зимой, и чтобы питательных свойств там было предостаточно для безболезненного зимования в тёплом домике. А после этого собирался идти в другие сферы. Даже взял и сделал им светильник дома, вместо свечи. Правда, светильник быстро разряжался, и его хватало на двадцать минут.       И, право, Лололошке было любопытно это. Так что он скоро стал и образцы копать, и ингредиенты всяческие собирать. И золота покупал много для будущих поделок великого гения.       Но с новым соседом было… Немного неуютно поначалу.       Несмотря на то, что усталость рабочего дня быстро вышибала из Лололошки сознание, стоило лечь в кровать, с появлением учёного в доме постоянно светящаяся и чуть-чуть гудящая лампа начинала мешать засыпанию. А ещё шелест листов. Звон склянок. Иногда в обед он приходил в дом, чтобы что-то приготовить, и только и слышал беспрестанный шорох шестерёнок со второго этажа.       Но он терпел и молчал. Уж не любил он ругаться, не любил заводить врагов лишний раз.       Где-то лёгкой досадой на задворках памяти прокатывались смешанные воспоминания о бесконечной суете в паутине интриг и ворожбы.       Он не хотел этого снова. Хотя по-хорошему бы стоило и Джона выгнать прочь. Ведь рано или поздно он его в это втянет. Он чувствовал это душой и затёртыми фрагментами опыта.

***

      — Какая оказия! — ворчал учёный, оглядывая установку за домом Лололошки. Вчера была гроза, осень углубилась. Но вместо влаги по полям фермерский угодий несло чем-то горьким и горелым.       Фермер тоже подошёл посмотреть и увидел, что энергоустановки, которые так трепетно собирал сожитель, сгорели все одним разом. Были красивые — гладко-серые, а стали чёрные, словно уголь.       — Молния ударила? — спросил он негромко.       — Да. Предохранители оказались не действенные, сгорело всё.       А ресурсов для них не осталось. Лололошка задумчиво почесал подбородок, оглядываясь на реку вдалеке.       — Ты что-то мне рассказывал про то, что можно получать твою электроэнергию из силы воды…       — Это неэффективно, — скрестил руки Джон, но взгляд заинтересованно блеснул, показывая, что ему позарез нужна электроэнергия в ближайшее время. Читая этот взгляд, фермер вздохнул, встряхнул плечами и пошёл искать топор.       — Но лучше, чем куковать без всего. Сейчас я смастерю тебе водную мельницу…       Лололошка пообещал — Лололошка сделал. Хотя чуть не отвлёкся на то, что вспомнил, что не поколдовал над своим новым топором… И уже ближе к полудню у реки, не тревожа жителей, была простая, но надёжная мельница, к которой Джон подкрутил свои устройства и закрыл для надёжности и безопасности сверху ящиком. И мало-помалу появилась хоть какая-то энергия.       — А ты очень полезный товарищ, — человек в неизменном безупречно белом одеянии похлопал фермера по плечу, подмигивая игриво. Лололошка сдержанно вздохнул. Ведь вся его похвала была такой. Не «спасибо», а «это было полезно».       Впрочем, Джон всё-таки не был уж таким нахлебником, как опасался Лололошка. Как и обещал, он приготовлял ему один за другим отличные удобрения на грядущий год, сделал таблетку, которая очищает воду. Фермер был настолько простаком, что пил просто из колодца, не тревожась о возможных болезнях и животных, что могли там обитать. Да и сильный организм игнорировал любую заразу, наоборот, кажется, её переваривал, словно пищу. Теперь же вода имела немного кислящий, но чистый, освежающий вкус.       Её он пил, оглядывая наполовину пустое пшеничное поле и с тоскою ощущая холодное дуновение ветра.       Скоро зима.

***

      Наверное, это последствие его постоянного самодостаточного одиночества, но он любил слушать. Постоянно приставал к Джону, слушая, что тот может рассказать. Слушал про его новые изобретения, не понимая практически ничего. Слушал про то, что он приглядел себе в городе, когда они вместе ездили туда снова, предполагая, что снова покупка будет на его ресурсы.       Он свыкся с новым соседом. Привык, что ночью кто-то едва слышно шелестит бумагой рядом, забавно, но тем самым бережно баюкая. Привык, что надо готовить на двоих и иногда разнообразием пополнять меню, а то кое-кто начинал жаловаться на нарушение здорового рациона, хотя Лололошка столько времени нормально жил на хлебно-мясной тяге. Да и жить стало вкуснее, в принципе, из-за таких вот нагоняев.       И со временем он стал замечать, что Джон не всегда так улыбчив, бодр и весел. Не всегда так язвителен.       В один день они приехали в город с новой поставкой овощей, учёный снова жужжал о своём, пока они не наткнулись на больную сиротку. Худая, иссохшая и потерявшая все краски, девочка клянчила деньги, чтобы прожить ещё день. Она задыхалась кашлем и волочила босые ноги по холодной каменной дороге.       Лололошке стало жалко ребёнка, и он, провожая взглядом девочку, повернулся к Джону, собираясь задать вопрос, на который ожидал отрицательный ответ, но был готов ломить до положительного.       Но осёкся на секунду, видя, как много нечеловеческой боли в глазах у столь схожего на него лицом учёного. Казалось, было слышно, как трещит его сердце.       Тогда он даже не стал спрашивать, подошёл спешным шагом к сиротке и склонился над ней, приглашая к себе на постой.       Джон молчал в омрачении всю дорогу домой, а маленькая сирота сопела под его халатом в повозке, голову её от слепящего солнца скрывала соломенная шляпа. Постель девочке негде было расстилать — в комнате не хватало места, так что Лололошка, как главный идейный вдохновитель, положил её спать в свою. Учёный же взялся за какие-то дела. Всё такой же безмолвный и сосредоточенный.       Вернувшись вечером, он увидел, что вся кухня разворочена, вокруг грязные миски, белёсые капли, в которых плавают частички порошков. А сирота в постели мирно спит, уложенная на бок. И Джон, растрёпанный, с мокрыми руками, чешет свои карамельные волосы, переводя взгляд на Лололошку.       — Ты… — спросил Лололошка, силясь разглядеть хоть чуточку лицо девочки, но та отвёрнута, и цвет кожи ни о чём не говорит.       — Пойдём отсюда, — Джон вымахнул его движением руки из комнаты и с ним завис на кухне. Прежде чем здесь готовить, нужно изрядно много времени потратить на уборку, а сил нет ни у кого из них.       Лололошка вздохнул, через нежелание подбирая миски, склянки и стеклянные палочки, которыми учёный пользовался для экспериментов.       — В этот раз готовлю я. — Заявил усталый Джон, попытался выдавить свой привычный тон, но выходило неестественно. — А то ты снова приготовишь говяжий стейк… Слабому больному организму такое не победить.       — И что ты предлагаешь? — он повернул голову к сожителю, стал окунать всё в ведро с водой.       — Овощной суп на говяжьем бульоне! — вот теперь его тон стал звонче, естественнее. — Где там твоя говядина?

***

      После приятного, насыщенного супа, фермер от души потянулся и глянул на сиротку, занявшую его постель и хлебающую уныло из своей миски.       Понимая, что лучше дитя лишний раз не беспокоить, Лололошка пошёл спать на неполный, но пышный сеновал. Залез на балки под крышей амбара по палочной лестнице, взял и спрыгнул в стог, утопая в колючей, но мягкой куче сена. В одежде спать было не так уж и холодно, тем более, что его накрыло сверху суховатой травой.       Так и уснул, гадая, сумеет ли выкарабкаться девочка… Впрочем, Джон — учёный эрудированный. Наверняка в тех мисках было лекарство…

***

      Неслись дни, и больная крепла с каждым днём. Дёрта, та сирота, все ночи спала под присмотром своего доктора, каждый день ела специально подобранную еду и пила свои лекарства.       Лололошка замечал, что учёный меньше времени уделяет изобретениям и больше вьётся на кухне да в спальне. Наблюдая за его серьёзным, безрадостным ликом, он ясно понимал, что Джон переживает.       Такой вот колючий и циничный, а волнуется так, словно она ему родная.       В один из вечеров, Джон устало сидел на крыльце, черкаясь без сил в записной книжке, и Лололошка, закончивший сбор пшеницы, подошёл к нему и плюхнулся рядом…       И привалился к его боку, складывая голову на плечо. Настал его черёд нарушать чужое личное пространство.       — Эй! Не смей марать мой халат! — Джон тут же вспыхнул раздражением и отсел. А Лололошка надул губу, но сильно не обиделся.       — Мне переодеться?       — Будь добр. А то занесешь заразы с поля. Ты знаешь, как распространяются крысиные болезни? Лучше тебе не знать. И лучше тебе их не приносить к пациентке!       Лололошка вздохнул и пошёл сбрасывать своё снаряжение фермера на втором этаже. Уж так повелось, что в таких высоких сапогах и с таким удобным фартуком и перчатками легче работалось в поле.       А затем воротился, коротко глянув на девочку, которая втихаря ото всех вылезла из постели и смотрела в окна. Не став ей мешать в желании изучать мир, Лололошка прошёл дальше на крыльцо и сел возле Джона, снова приваливаясь впритык.       Это был приятный жест. Казалось, их тела идеально стыковались между собой, подходили друг другу.       — Скоро совсем зима. — Подметил фермер, глядя в сереющую даль.       — Этой твоя внутренняя чуйка деревенщины или замечание из нашего календаря? — подколол Джон. А Лололошка уцепился за слово «нашего».       Вроде, живут не долго вместе, а уже нажили немало добра.       Интересно, как будет ощущаться дом, когда из него упорхнёт в далёкие дали всего добившийся учёный? Когда они вылечат сироту и пристроят к знакомому кузнецу из города на проживание и обучение ремеслу?       Будет ли Лололошке одиноко?       Он думал, что хорошо себя ощущает, не обременённый сложной материей человеческих взаимоотношений. Он берёг себя от того, чтобы им вечно пользовались. Берёг от предательств, берёг от несправедливых обвинений…       Но не заметил, как прикипел к Джону. Даже с его противоположным, практически отзеркаленным отношением ко всему.       Честно, он его даже немного закалил, как пламя — холодный меч. Лололошка спускал на тормозах любой негатив в свою сторону, проглатывал и переваривал. Джон же научил выплёвывать обратно. И теперь люди смотрели на него иначе. С уважением. И это было горестно-забавно.       И, возможно, Джон со временем остудился об него. Фермер начал подмечать, что Джон реже стал ругаться с людьми и делать акцент на их тупости и необразованности, принимая их как данность.       Они так или иначе воздействовали друг на друга. А раз имели рычаги давления, значит, оказались близки.       Хотя Лололошка ощущал, что Джон ему не всё рассказывает о своём прошлом. Да и он сам не говорил о том, что было с ним до становления земледельцем.       Это была такого рода тайна, которая была понятна обоим, и ничего от неё не зудело. Они будто знали и про прошлое, но не поднимали о нём тему. Это было и не важно.       — Она стала бодрее. — Дополнил свои замечания он.       — Угу. Шумов в лёгких стало меньше. Она… Поправляется.       — Хорошо, что мы не прошли мимо. Ты молодец, ты отличный врач. Я, честно, думал, что мы просто позволим ей… Прожить хотя бы достойно последние дни…       Джон ничего не ответил.       А потом в доме что-то грохотнуло, и они подскочили с круглыми глазами, понимая, кто мог что-то настолько тяжёлое уронить.

***

      Убрав перевернутую кастрюлю с рагу, взрослые приготовили еду повторно и уложили девочку спать. А потом Лололошка пошёл на свой сеновал, ёжась от вечернего мороза глубокой осени.       Всё, как прежде — собрать кучу, залезть на балки и прыгнуть. Свернуться калачиком от понимания, что внутри прохладно. А потом — пожалеть о том, что оделся легко, но смириться, понадеявшись на силу нечеловеческого иммунитета.       И уснуть…       Не уснуть — услышать скрип двери амбара и звонкий голос.       — Лололошка, ты здесь? — позвал Джон. Парень вынырнул из травы, оглядываясь назад. — Не смей тоже у себя пневмонию провоцировать. Я принёс тебе одеяло.       Неужто… Джон так заботу проявил? Улыбнувшись темноте, Лололошка сполз с кучи сена вниз и принял тяжёлое полотно, вдруг понимая, что оно подозрительно знакомое.       — Ты откуда его взял? — неужто бедную девочку оставил спать без одеяла? Или…       — Своё жалую. — Дёрнул плечами учёный. А потом отмахнулся, — не смотри на меня таким щенячьим взглядом, я затопил в доме печку, там теперь тепло, я смогу спать и без него.       Лололошка приобнял одеяло, оглянулся на сеновал, а потом глянул на Джона, особо без эмоций, но явно с шальной мыслью.       — Пойдёшь на сеновал?       — Фу, — фыркнул Джон, складывая руки на груди, — ты мне даже ни одной красной маргаритки не подарил, а о таком просишь! Никакой в тебе романтики!       — Да пойдём, поваляешься немного в сене, это приятно. — И затем взвалил себе на плечи одеяло, взбираясь по лесенке вновь. И всё то же самое — прицелился и нырнул в сено, развевая на ветру свой новоиспечённый плащ. С чувством вдохнул этот особый аромат пшеницы, перевернулся на спину, шелестя стебельками. Сложил руки за голову, глядя вверх. И мелькнула серая вспышка в полумраке. Шелест, вздох под боком, и тишина. Двое схожих внешне человека лежат на одном сеновале в приятной усталости и безмятежной ночной тишине.       Притихли курицы, коровы, овцы и свиньи. Замолчали шальные дикие птички, не скреблись мыши и крысы. Сон укрыл эти чудные места.       Лололошка вытянул из-под себя одеяло, наугад закинул на себя и на сожителя, тут же расслабляясь от приятного давления сверху и сонливо замолкая, прикрывая глаза. А Джон катал мысли в голове, не ведая покоя, глядел в маленькое окошко под крышей, куда на них игриво поглядывала полная луна, утопившая просторы голубым светом.       И заговорил. Выдавливал из себя по слову, мучая свои спазмирующие голосовые связки:       — …Хорошо, что она выкарабкалась… не многим… такое удаётся… — Лололошка раскрыл глаза, перекатывая голову в сторону Джона. Он прекрасно видел, что учёному было тяжело. От чего — неведомо. Но он пошерудил колючим сеном, находя под одеялом чужую ладонь. Джон дрогнул, как током ударенный, но затем лишь болезненно нахмурился, нерешительно сжимая его руку в ответ. — Без хорошей медицины… даже пустяковая болезнь… становится смертельной…       Лололошка терпеливо молчал, гладя пальцы Джона своим большим. Он ощущал этот лёгкий флёр какого-то личного признания. И не мешал, не сбивал с толку, боролся со сном, ему внимая.       — …тошно смотреть, как увядает человек… а его только травят давно устаревшими методами, думая, что так вылечат…       — Вот поэтому ты так страстно ругаешься с лекарями в городе…? — тихо спросил он, Джон хмуро угукнул.       — …мне так сестру однажды загубили.       Лололошка потерял следующий вдох. И сжал чужую ладонь сильнее, поражённый.       Пожалуй, всему всегда своё время. Возможно, именно сейчас ему стоило узнать о том, что за душой таил колючий учёный. Возможно, именно в эту ночь ему нужно было понять смысл всех тех особо горьких взглядов в сторону Дёрты.       — …я тогда уже разбирался во многих науках… — тускло продолжил Джон, — …но в медицине был не так уж сведущ… Саша сгорела небыстро, но я не успел вмешаться… письмо о её болезни дошло до меня, когда уже было поздно…       Лололошку укололо сочувствие. И он перевернулся на бок, встречая взгляд обратившего на него внимание учёного. Его чёрные глаза были украшены робкой звёздочкой блика.       — Мне очень жаль…       — Жалеть меня бессмысленно. Я не сломался. Ничего жалкого во мне нет.       — Ты же знаешь, я не это имел в виду. Мне нелегко в груди от мысли, что тебе пришлось потерять близкого человека…       Джон горько хмыкнул, пронзая жгучим, отстранённым взглядом.       — Твой альтруизм тебя до сердечного приступа доведёт.       — Зато не доведёт тебя. — И приник ближе, не дожидаясь реакции. Уткнулся носом в чужую макушку, сгрёб рукой в объятие за плечо и прижал к себе. А учёный покорно молчал. Слышно сопел в шею.       Возможно, Лололошка сам был себе во зло слишком чувствительный к бедам и горестям других, но от этого душевного дара отречься не хотел. Даже если было самому дискомфортно и больно. И пытался дать утешение человеку, без которого с трудом уже представлял свою дальнейшую жизнь.       Хотелось бы верить, что их пути не разойдутся так скоро. Но рано или поздно это произойдёт.       Нужно тешиться этими моментами, пока можно.       Джон на объятия не ответил, но уснули они вдвоём под одним одеялом, хотя Лололошка утром обнаружил себя на сеновале в одиночестве.       Но это явно был не сон. Ведь одеяло аккуратно укрывало его.