B-612

Оно просто было: где-то в глубине груди, спрятанное под кожей и костями, будто крошечный мотор, что без устали гоняет кровь по моим венам. Никогда не слышал его так отчётливо, как в тот момент, когда мои губы соприкоснулись с губами напротив. Теперь этот звук не покидал меня. Я слышал его — то ускоряющееся, то замирающее. Словно оно само решало, когда стоит напомнить о себе, а когда оставить меня в покое. Почему я никогда не замечал, что сердце может говорить. Всегда думал, что это просто орган. Мышца, которая перекачивает кровь, что-то привычное, без чего человек не может существовать. Механизм, работающий без остановки, пока его не сломает время или болезнь, как в моем случае. Я знал, что у меня слабое сердце — об этом твердили врачи с самого детства. Но я никогда не задумывался о том, как много в этом сердце может уместиться. Оно будто было отдельным существом, живущим внутри меня — порой послушным, порой своенравным. Оно умело болеть и оно это делало профессионально. Каждый день я лежал, когда в грудной клетке что-то разрывалось изнутри, но теперь я понял, что оно умеет и гореть. Гореть так, как будто в его камере зажглась маленькая искра, и она больше не хочет гаснуть.  Я чувствовал его, когда ко мне пришел Хосок. Я чувствовал его, когда глядел на перепалки Юнги и Тэхёна. И в конце концов я чувствовал его, когда Чимин смеялся, случайно касаясь моей ладони. Чувствовал его, когда он произносил моё имя, будто оно всегда принадлежало только его губам. Чувствовал его даже в те моменты, когда он просто молчал рядом, а тишина между нами была такой мягкой, что становилась чем-то большим, чем обычное молчание. Почему я осознал это только сейчас? Наверное, человек замечает своё сердце, только когда оно начинает стучать слишком громко. Когда оно начинает гореть. Я не мог открыть глаза, моё тело было хлыстом. Поэтому я позволял своим мыслям пожирать меня. Позволял им снова разливаться внутри меня, как горячий воск. Казалось, время замедлилось. Я пытался понять, что именно растёт во мне. Я снова думал о своей влюблённости. Это была влюблённость — или что-то ещё? Почему моё сердце выбрало именно его? Почему он стал той самой силой, что заставила его стучать так быстро, что оно, кажется, готово было вырваться наружу? Я не чувствовал собственного тела, но слышал каждый звук. Всё вокруг окутано вязкой, глухой тишиной, как будто я находился под водой, а сквозь толщу пробивались обрывки голосов. Эти голоса были такими знакомыми. — Ваши анализы пришли… Резкий голос вырвал меня из потока мыслей. Хосок и мой врач — отец Чимина. Пак Хён-Су. Я узнал его голос сразу. Низкий, уверенный, но всегда с оттенком усталости. Его слова звучали сдавленно, как будто он подбирал каждое из них, боясь сказать что-то лишнее. — Мы заметили ухудшение… Метастазы. Они начали распространяться.  Моё сердце снова дало о себе знать, но теперь его биение было другим. Оно не стучало быстро, не замирало — оно словно сжалось в кулак. Медленно и тихо. “Метастазы. Ухудшение.” Эти слова всегда казались мне какими-то чужими. Они никогда не касались меня по-настоящему, пока сейчас не проникло внутрь и не застряло где-то между рёбрами. — Как долго? – спросил мой брат. Его голос был тихим, но я знал, что за этой тишиной скрывалась буря. — Мы не можем сказать точно. Год, в крайнем случае, пол года, если лечение не поможет… – врач замолчал на мгновение. — Но у него сильное сердце. Возможно, это даст нам больше времени. Сильное сердце.  Если бы они только знали, почему оно стало таким сильным. — Но ведь он держится так хорошо… – голос Хосока звучал совсем по-другому — срывающийся, напряжённый, как натянутая струна. — Я приходил совсем недавно… Он ведь смеялся всего несколько дней назад.  Я тоже помнил этот свой смех — лёгкий, смешанный с облаками пара на морозном воздухе. Помнил, как снег сыпался на нас тогда. Как мы играли в снежки. Карамельные фонари. Белые хлопья и его горячие губы. Помню как Чимин прижимал меня к себе, тёплый даже в этой ледяной стуже. Помнил, как его губы коснулись моих — случайно или нет, я так и не понял. Тогда моё сердце билось так быстро, что я даже не успел испугаться. Всё произошло так резко — этот поцелуй, этот момент, а потом я ничего не чувствовал. Даже холода от огромного количества снега, который упал на нас, не чувствовал. Это и было страшно. Это была пустота. Теперь же я хотя бы слышу. И я здесь. Где бы это ни было. Слышал всё, но не мог пошевелиться. Даже не мог открыть глаза. Только мысли — они бились о стены моего сознания, как птицы, запертые в клетке. Сердце — это ведь не только орган. Возможно, сердце — это то, что наполняет нас жизнью не в буквальном смысле, а чем-то большим. Теплом. Воспоминаниями. Людьми. И теперь я понимал, что за эти несколько месяцев моё сердце наполнилось больше, чем за всю мою жизнь. В нём был Юнги с его колкими шутками и скрытой добротой. В нём был Тэхён с его рисунками, которые приносили свет даже в самые серые дни. В нём был Хосок — мой брат, которого я так долго считал чужим, пока не понял, как сильно он меня любит. И в нём был Чимин. Чимин. Я даже не заметил, как он занял в моём сердце так много места. Он всегда был рядом, тихо, ненавязчиво — как тёплый свет, который согревает, но не обжигает. Сердце не хотело останавливаться сейчас. Оно только-только научилось биться не ради жизни и потому что надо, а ради кого-то другого. Ради тех, кто каждый день приносил мне хоть какой-то свет, ведь я больше не мог. Ради того, кто обнимал меня так, будто я не был чем-то хрупким, кого нужно беречь. Я закрыл глаза, пытаясь приглушить собственные мысли. Чимин.  Парень, что своими письмами сначала меня раздражал и смешил, чуть позже начал вдыхать в меня жизнь через эти же письма. Я уверен, если бы мою грудину вскрыли прямо сейчас на моём сердце было бы видно по буквам только это имя.  “Год. В крайнем случае, пол года”. Почему именно сейчас, когда я только начал понимать, как хочется жить? Почему, когда я только начал понимать, что сердце может гореть, ему суждено угаснуть? А я не хочу умирать. Я не хочу оставлять его. И самое ужасное — я даже не могу ему этого сказать.  Я почувствовал, как Хосок сел в кресло у моей кровати. Его рука легла на мою, тёплая и бережная. — Ты сильный, Гук… – шепнул он едва слышно. — Ты сильнее, чем я когда-либо был.   Слёзы. Я уверен, что почувствовал свои слёзы. Хотел бы я сжать свои веки крепче, чтобы не показать брату эти слёзы, которые остановились в уголках моих глаз. Слёзы предательски затуманили, если бы я распахнул глаза. Если бы я только мог это сделать, я бы скорее прижался в плечо своего брата. Как тогда, когда я был маленьким. Когда мама звала нас медвежатами. Меня предали мои же слёзы.  Сильный. Пульсар. Опять оно. Чимин назвал меня так в один из первых вечеров после нашего с ним знакомства. Но только сейчас я понял, насколько это слово ценно для меня. Всего лишь одно слово. Пульсары — это ведь звёзды, что сияют ярче всего, когда умирают. Моё сердце сияло сейчас так же. Оно будто зависло где-то между ударами. Я умираю? Я правда умираю? Эта мысль пронзила меня острым лезвием. Я вдруг почувствовал, как внутри что-то сжимается, как будто в грудной клетке начал разгораться огонь. Нет. Я не хочу умирать. Я не хочу исчезнуть, оставив всех их — Юнги, Тэхёна, брата и Чимина. Я хочу жить. Я хочу снова услышать, как Чимин называет меня Пульсаром, хочу чувствовать его ладонь в своей. Хочу смеяться над глупыми шутками Юнги и смотреть, как Тэхён рисует что-то на своих листах, тихо бормоча под нос. Я хочу сидеть рядом с Хосоком и есть морковный торт, который он приносит каждую субботу, будто это какое-то незыблемое правило. Я хочу жить. Я очень хочу жить.  Но моё сердце… Оно снова предаёт меня. Я пытался вспомнить, как это — дышать полной грудью. Какого это чувствовать тепло чужих рук на своей коже. Я так привык к боли, к постоянной усталости, что даже не знал, каково это — жить по-настоящему. Но тогда, в тот день, когда Чимин обнял меня, когда его губы случайно коснулись моих, и тогда я почувствовал это — жизнь. Его тепло. Его заботу. Я чувствовал, как в груди разливается что-то похожее на свет. Этот свет был в каждом взгляде Чимина, в каждом прикосновении, в каждом слове. Я не знал, как это назвать. Любовь? Не может быть. Я никогда не влюблялся. Я даже не думал, что это возможно — для такого, как я. Как можно влюбиться, когда ты уже примерно понимаешь, сколько тебе осталось жить? Как можно влюбиться, когда твоя жизнь состоит из белых стен, химиотерапии, таблеток и анализов? Но любовь ведь приходит не тогда, когда её ждёшь. Она просто случается. Так же, как случился Чимин. Я чувствовал, как моё сердце слабо сжимается, будто пытаясь ожить, ответить на эти мысли. — Он слышит нас? – голос Хосока звучал глухо. — Возможно. Иногда пациенты в таком состоянии чувствуют присутствие близких. Я хотел закричать. Хотел сказать, что слышу. Что я здесь. Хосок, я здесь! Но ничего не выходило. Только слабое биение сердца. Ты мой Пульсар. Если я и правда Пульсар, если я уже наполовину мёртв… значит ли это, что мой свет всё ещё может светить для них? Я не знал, сколько у меня осталось времени. Может, дни. Может, часы. Но пока моё сердце ещё бьётся, даже если совсем слабо — я буду светить. Для брата. Для Юнги. Для Тэхёна. Для Чимина. Мой свет ещё не погас. Он не может так просто погаснуть. Нет.

***

Не знаю, рядом ли сейчас Хосок. Хотелось, чтобы он сжал мою ладонь. И я пойму, что он здесь. Но мои пальцы оставались неподвижными. Только тепло одеяла — еле ощутимое, будто на грани исчезновения. Я всё ещё здесь. Или мне только казалось? Мысли снова возвращались, сбиваясь в хаотичные узлы где-то в затуманенной голове. Они то затихали, как приглушённый шёпот, то накатывали волнами, подгоняемые звуками монитора, который продолжал истерично отбивать моё сердце. Я не знал, сколько времени я лежал так — зависший где-то между жизнью и смертью. Но чем дольше я оставался здесь, тем отчётливее понимал: когда тело сдаётся, остаётся только память. Вместо руки брата моей ладони коснулась чья-то другая, немного холодная, с тонкими пальцами. Я почувствовал это не сразу — слишком слабый контакт, словно случайный, но отчего-то такой знакомый. Это был не брат. И точно не Чимин. Почему я будто его ждал? Мысль прокатилась по сознанию, оставляя после себя тревожное эхо. Откуда эта тянущая надежда? Почему мне так хотелось, чтобы это был он? Мои ожидания прервал голос. — Ты идиот, Гук… – тихо проговорил кто-то рядом.  Юнги.  Забавно, что это было первым, что он сказал. Его голос был низким, чуть хриплым. Кажется, он давно не спал. — Не смей думать, что можешь вот так взять и сдаться.  Если бы я мог, я бы удивился. Он редко показывал, что вообще способен на подобные слова. Но сейчас в его голосе было что-то такое… неровное? Будто в этих фразах пряталась забота, которую он редко бы позволил себе при мне. Или при ком-то ещё. Он молчал какое-то время, но пальцы всё ещё держали мою руку — осторожно, как будто боялся, что я разобьюсь под этим прикосновением. Юнги не был сторонником такого жеста.  — Все ждут тебя, слышишь? Тэхён сходит с ума, рисует тебя на каждой чёртовой странице, сегодня утром ещё и зацепился с врачами, а Чимин… – он замялся, будто не решался говорить. — Он почти не уходит отсюда. Я чувствовал, как сердце вдруг сжалось внутри — тихо, почти незаметно, но это было. Чимин. Опять это имя. — Хосок с ним… – продолжил Юнги после паузы. — Ему чертовски страшно, но он держится, как может. Он старается этого не показывать, но я то не слепой, Гук. Он замолчал, а потом выдохнул медленно, будто говорил сейчас что-то слишком важное. — И мне страшно за тебя. Понял? Не смей оставлять нас, Гук. Я хотел ответить. Хотел сжать его пальцы в ответ — хоть как-то показать, что я слышу. Что я здесь. Но тело не слушалось. Я оставался запертым в темноте, лишь слабый пульс под кожей соединял меня с реальностью. — Ты… – он вдруг хрипло рассмеялся, но в этом смехе дрожала боль. — Ты же даже не знаешь, как сильно ты нужен всем. Моё сердце будто вздрогнуло. — Если ты сейчас уйдёшь, то ты даже не поймёшь, сколько всего не успел. Я слышал, как он сжал челюсти, потом шумно выдохнул, словно прогоняя что-то, что не давало говорить. — Чимин… Он… Юнги замолчал. Я почти услышал, как он сжимает кулак на своих джинсах. — Если ты уйдёшь, ты так и не узнаешь. Не узнаю? Что не узнаю? Юнги, что я не узнаю?  Внутри меня что-то зашевелилось — слабая искра, прорывающаяся сквозь пелену боли. Но что именно я должен был узнать? Почему эти слова казались важнее всего, что я слышал раньше? Я хотел спросить. Хотел сказать хоть что-то. Но не мог. — Вернись, Гук, – наконец прошептал он. — Ты должен узнать сам.  Пальцы на моей руке дрогнули, а потом чуть крепче сжали мои. Не холодные. Просто живые. Я ведь и сам хотел вернуться, Юнги. Если бы ты только знал, как я сейчас хочу вернуться.  — Какого чёрта ты вообще тут лежишь? – снова прошептал он, и его пальцы чуть сильнее сжали мою руку.  Эти слова, возможно, показались бы грубыми, если бы я не слышал, как его голос дрожал. Юнги всегда был тем, кто держал всё в себе. Он знал, как правильно сказать что-то, чтобы это не звучало слишком близко к сердцу.  — Скорее всего я тоже идиот, признаюсь, Чон. Разговариваю тут с тобой, а ты может, этого даже не слышишь. Я слышал каждое слово. Я хотел крикнуть, чтобы он не уходил, чтобы он ещё говорил хоть о чём-нибудь: хоть о погоде, хоть о проклятой больничной еде. Мне было всё равно. Главное, чтобы хоть чей-то голос сейчас не исчезал. Чтобы голос не оставлял меня на растерзание своих же мыслей.  — Знаешь… – его голос стал тише, почти надломленным. — Когда ты появился здесь, я сначала думал, что ты просто ещё один ребенок, который слишком рано узнал, что такое боль. Он замолчал на секунду. — Но ты не ребёнок, Гук. Ты… Ты, черт возьми, живой! И мне так противно видеть тебя сейчас вот таким — тихим и безжизненным. Как будто тебя уже нет. Я чувствовал, как пальцы на моей ладони дрожали. — Вернись… – его голос едва сорвался на шёпот. — Просто… вернись. Мне казалось, что капля чего-то тёплого попала на мою руку. Может быть, я придумал это. Может быть, я просто схожу с ума в этой темноте. Юнги не оставался надолго. Он никогда не был тем, кто любит слишком долго оставаться наедине со своими эмоциями. Через несколько минут его пальцы медленно разжали мою руку. Но прежде чем он ушёл, я услышал, как он прошептал. — Это не последняя наша встреча, Чон.

***

Мы никогда не скрывали своих болезней. Но и говорить о них вслух — тоже. Названия диагнозов казались чем-то чужим, будто они не принадлежат нам. Будто если не произнести их, они не станут реальностью. Юнги болен. Точно так же, как и я. У него множественная миелома — рак крови, который медленно разъедает кости. Эта болезнь делает его слабым, ломает изнутри, оставляя снаружи всё того же непрошибаемого Юнги с ленивой ухмылкой на губах. Когда он мне это сказал, я не сразу понял, насколько всё плохо. Он всегда казался мне сильнее любого диагноза. Сильнее самой боли. Он признался в этом после ещё одного вечера в его палате, когда шум больницы затихал за закрытой дверью, оставляя нас наедине с ночной тишиной и капельницей, которая отсчитывала время медленными каплями. — Чон, можно я тебе кое-что расскажу? — Конечно. Я поднял на него взгляд, ожидая услышать что угодно — какую-нибудь грубую шутку или очередной саркастичный комментарий, чтобы скрыть усталость в голосе. Но Юнги молчал. — Чимин тебе рассказывал, как мы с ним познакомились? — Нет… Ты мне расскажешь? Он прикрыл глаза, глубоко вдохнув. В ту секунду я понял — это не просто очередная история, чтобы заполнить тишину. Это было что-то, что лежало у него внутри слишком долго. — Он был единственным человеком, которого я принял с порога этой палаты… Ты меня поймёшь, Чон, а может, и нет… Но я ненавижу, когда на меня смотрят с жалостью. Будто я уже… – он сжал челюсть, словно не хотел заканчивать фразу. — Будто я уже мёртв. Я сглотнул, потому что вдруг стало трудно дышать. — Стены больницы… они живые, Чон. Здесь твоё имя ничего не значит. Здесь ты — просто диагноз. Просто срок, который могут написать в карте. У меня множественная миелома. Он сказал это быстро, как будто хотел выбросить слова из себя, пока они не успели прижиться. Но после этих слов в палате будто стало тише. Даже капельница отсчитывала время осторожнее, чем раньше. — Юнги… — Не надо… – он сразу перебил меня, не глядя в глаза. — Только не ты. Только не так. Я видел, как он сжал простыню в пальцах, чтобы скрыть дрожь в руках. Видел, как его грудная клетка медленно поднималась и опускалась, будто любое лишнее движение причиняло боль. Я никогда не думал, что услышу в его голосе страх. Но он был там — в каждом коротком вдохе, в том, как он стискивал зубы, чтобы не сорваться. В ту ночь я впервые увидел, как ломается Мин Юнги. Не в словах — в мелочах. В том, как он отворачивался, чтобы я не заметил, как дрожат его губы. В том, как он сжимал пальцы в кулак, будто мог удержать боль внутри. В том, как его спина чуть сгорбилась, когда он впервые позволил себе быть слабым рядом со мной. И я не смог ничего сказать. Просто протянул руку и накрыл его холодные пальцы своими — так, как он делал это для меня много раз. Он не отдёрнул руку. Только выдохнул медленно, будто впервые за долгие месяцы его кто-то держал не для того, чтобы пожалеть, а просто чтобы остаться рядом. В ту ночь я понял, что страшнее самой болезни — это когда ты перестаёшь чувствовать себя живым, ещё даже не умерев.

***

Время в коме — странная штука. Оно будто размазывается по краям сознания, превращаясь в тонкую линию, которая колеблется между реальностью и пустотой. Я не знал, сколько прошло дней. Может, часы. Может, недели. Всё, что я мог — это слышать. Иногда голоса. Иногда дыхание. Иногда только тишину. Когда хлопнула дверь палаты, я услышал знакомое ворчание — шумное, раздражённое, но такое родное. — Какого чёрта со вами всеми не так?! – возмущался Тэхён где-то рядом. — Я что, похож на контрабандиста? Это не запрещёнка! Это, вашу мать, спальник! Я что, не имею права переночевать в палате своего друга? Не смотри на меня так, женщина! Я имею полное моральное право находиться здесь! Я мысленно усмехнулся. Конечно, это был он. — Ещё раз скажете, что я мешаю санитарному режиму, я вам на стене фреску нарисую! Птичек, деревья, закат! Без разрешения главврача, понятно?! В голове вдруг всплыло лицо той самой медсестры, которая всегда шипела на нас, как чайник, когда мы слишком громко смеялись в палате. Наверняка именно на неё сейчас нападал Тэхён. Щёлкнула дверь, и я услышал, как кто-то тяжело плюхнулся в кресло рядом с моей кроватью. Тихий звук шуршащей ткани — видимо, всё-таки протащил этот несчастный спальник. — Придурки, – пробормотал он в сердцах, возясь с молнией. Несколько секунд было тихо. А потом вдруг его голос стал другим — более тихим, будто сломавшимся. — Знаешь, Гук, они все говорят, что ты слышишь. Надеюсь, это правда. Потому что если нет, я тут выгляжу как такой же придурок. Я хотел бы сказать ему, что слышу. Хотел бы как-то дать понять, что я здесь, просто в каком-то другом измерении. — Я собирался прийти ещё утром, но эти ведьмы на ресепшене два часа не пускали меня. Представляешь? Два часа. Всё из-за этой чёртовой сумки. Как будто я собирался заминировать твою палату, а не ночевать рядом. Он тяжело вздохнул, и я будто почувствовал, как он провёл рукой по своим взъерошенным волосам. — В конце концов, я просто хочу быть рядом. Я чувствовал, как в голосе Тэхёна что-то дрожало — едва уловимо, но всё же. — Юнги сегодня заходил. Сказал, что мне лучше не видеть его. Но я видел его глаза, он так ревел, – он замолчал, сглотнув. — Тебя все ждут, ты понимаешь? Чимин, Юнги, я и… Хосок. Имя брата прозвучало как-то особенно. Чуть медленнее, чуть тише. И вдруг между его словами образовалась пауза — слишком длинная для Тэхёна, который обычно не умел молчать. — Он классный… твой брат, – выдохнул он, будто это было что-то, что давно хотелось сказать, но он никак не мог решиться. Я будто услышал, как что-то щёлкнуло внутри меня. Так вот оно что. Не удивился. Наверное, это действительно было неизбежно. Я замечал, как он смотрел на Хосока — слишком внимательно, будто изучал его каждое движение. Как прижимал губы в тонкую линию, когда мой брат говорил с ним строго, и как глаза его слегка светились, когда Хосок улыбался. — Он смотрит на меня как на ребёнка, – продолжил Тэхён, чуть слышно, будто признавался сам себе. — Наверное, так и есть. Хотя, какая разница… Мне всё равно. Я хотел бы усмехнуться. В этом был весь Тэхён — вечно самоуверенный, а внутри такой хрупкий. — Я знаю, ты заметил. Ты всегда всё замечаешь, Гук. Наверное, ещё тогда понял, когда я попросил у твоего брата твои детские фотографии, – он тихо рассмеялся. — Ты, наверное, думал, что я хотел просто для рисунков… Но, может, я просто искал повод с ним познакомиться и поговорить. Он замолчал, и в палате повисла тишина, нарушаемая только тихим дыханием аппарата рядом с моей кроватью. — Знаешь, жизнь работает так странно. Я рисовал столько людей, но почему-то именно его мне хочется нарисовать чаще всего. Он будто какой-то чертовски сложный пейзаж — весь из теней и света. Столько контрастов. Ты понимаешь, о чём я? Да. Я понимаю, Тэтэ. — Мне просто страшно, что он меня даже не замечает. Он замолчал, а потом вдруг фыркнул, будто сам над собой. — Боже, я реально сейчас жалуюсь коматозному парню. Ты даже не можешь меня послать. Я бы не послал. Я бы просто сказал: “Я так и знал”. — Ты лучше просыпайся. Мне нужно, чтобы хоть кто-то с меня посмеялся или подколол. И чтобы ты сказал мне, что я придурок, потому что, наверное, я и правда придурок. Он замолчал. Потом я услышал, как спальник зашуршал, и как он устроился прямо на полу рядом с кроватью. — Я буду здесь, ладно? Если вдруг решишь проснутся сегодня просто дай знак. Какой знак? Как вообще можно дать знак, если ты не чувствуешь собственного тела? Но в эту секунду я почувствовал что-то… едва заметное. Тёплое, невидимое прикосновение к пальцам. Тэхён держал меня за руку. Я слышал, как он тяжело вздохнул. — Спокойной ночи, Гук-а. Я хотел бы ему ответить. Хотел бы сказать, что слышу его. Что мне жаль, что я не могу сейчас сесть, взять его за руку и сказать, что всё будет хорошо. Что он не придурок. Что я видел, как он смотрел на Хосока. И что, наверное, всё это — любовь. Любовь. Такой странный, пугающий, первый раз ощущаемый мной вкус. Внутри вдруг всё перевернулось. Любовь. Совсем чуть-чуть. Как крошечная искра, которая могла превратиться в свет. Или уже превратилась? 

***

В палате было тихо. Тэхён давно ушёл. Я не знаю сколько он был со мной и какой сейчас час. Но я рад, что больше не слышу копошения и храп этого сумасброда. Тишина. Мне кажется, только приглушённые звуки аппаратуры нарушали эту вязкую, давящую тишину. Я уверен, город за окном был бесконечно далёким, будто он существовал где-то в другом времени, в другой реальности — там, где никто не лежал недвижимо в белых простынях, где воздух не был пропитан запахом лекарств и несказанных слов. Но я по прежнему чувствовал всё. Каждое прикосновение. Каждую тень. Каждое движение. Я слышал, как кто-то медленно открыл дверь, как затихли шаги, а потом воздух наполнился его дыханием. Лёгким, осторожным, как будто он боялся нарушить даже эту тишину. — Гук… Это был Чимин. Я узнал бы этот голос среди тысяч. Даже сейчас, когда моя душа казалось запертой в собственных стенах тела, я узнал бы его. Он позвал меня так, будто боялся, что я не услышу. Он стоял рядом, совсем близко. Я чувствовал, как кровать едва заметно прогнулась, когда он сел на край. Его пальцы неуверенно касались моего запястья, тёплые и дрожащие. Он не шептал молитв, не просил меня проснуться — просто молчал, а это молчание разрывалось на части с каждым его выдохом. Его молчание щемило мою грудину. Я слышал, как он нервно перебирает одеяло пальцами. Как сглатывает ком в горле. Как пытается что-то сказать, но слова застревают где-то глубоко внутри. — Почему ты так долго не возвращаешься к нам?  Моё сердце будто сжалось в собственном кулаке. — Почему ты не возвращаешься ко мне, Пульсар? Я, кажется, больше не воспринимал от него собственного имени. Я был Чонгуком для всех точно, но для Чимина я с самого начала был Пульсаром, как ни странно. Подколы Юнги по поводу этого я в счёт не брал. Пульсар. Он помнил. У меня было ощущение, будто он забыл, раз назвал меня по имени. Пульсар. Словно где-то далеко, в мире за этой тьмой, я увидел себя — живого, настоящего, сидящего рядом с ним в библиотеке. Как он тогда назвал меня этим словом, так легко, как будто даже не задумывался. Я столько раз хотел спросить его, почему именно Пульсар, но так и не успел. — Ты спросил меня… Почему я назвал тебя так? Его голос дрожал. Чимин наклонился ближе. Я чувствовал, как его дыхание касается моей щеки — тёплое, прерывистое. — Пульсары они ведь рождаются из звёзд, как те же звезды, которые почти угасли. Они из тех, что уже однажды умерли. Они светят реже других, но… сильнее. Люди видят их только в темноте. И если потеряться среди всех этих галактик, то только пульсары могут указать путь обратно. Он замолчал на мгновение, а потом добавил едва слышно: — Ты с самого начала был таким для меня, Гук. Даже когда сам этого не понимал. Я чувствовал, как воздух обжёг моё сердце. Он снова знал обо мне больше, чем я знал о самом себе. Как можно чувствовать боль, если ты в коме? Как можно ощущать этот ком в горле, когда лёгкие не двигаются? Мне хотелось закричать. Сказать, что я всё слышу. Что я здесь. Что я жив.  Но я был заперт в собственном теле — немым свидетелем этой сцены. Чимин смял угол одеяла в руках, как будто пытался вцепиться во что-то, что всё равно ускользало. Потом вдруг медленно поднялся, скомкал ткань и неловко лёг рядом. Я почувствовал, как матрас слегка прогнулся под его весом, как его голова осторожно опустилась мне на грудь и слышал, как он начал судорожно дышать. А потом что-то в этом тихом мире сломалось. Его тёплое тело прильнуло к моему неподвижному. Осторожно, будто боялся меня разбудить, а может — боялся, что я больше никогда не проснусь. Чувствовал, как он прижимается ко мне, как его голова опускается на мою грудь, а ладонь сжимает мою больничную рубашку. Мелко-мелко, будто боялся, что я исчезну, если сожмёт сильнее. Я хотел закричать. Хотел сказать, что я чувствую каждое его слово, каждое прикосновение. Что я слышу, как он плачет, уткнувшись в мою грудь. Но я не мог. Просто лежал. Беспомощный. Запертый в собственном теле. Я чувствовал, как его слёзы впитываются в тонкую ткань больничной рубашки, что была на мне. Его слёзы. Горячие, обжигающие. Как он дышит мне прямо в сердце, каждым всхлипом будто разрывая меня изнутри. — Мне так страшно без тебя, – шептал он. — Так страшно… Я слышал каждое слово. И это было хуже любой боли, что я когда либо испытывал. Он плакал так тихо, как будто боялся, что даже в коме я могу испугаться его слёз. Его пальцы снова медленно сжали мою рубашку. — Прости меня… – шепнул он куда-то в складки моей больничной рубашки. — Прости, что я не сказал сразу, как сильно ты нужен мне. Чувствовал, как слёзы всё чаще и чаще проникают в ткань, становясь горячими пятнами на моём теле. — Ты даже не знаешь… – его голос срывался, он говорил медленно, как будто каждое слово вытаскивал из самого сердца. — Какой ты для меня ценный, Гук. Как сильно я ждал тебя каждое утро. И как же я скучаю. Он сжимал ладонь на моей груди, будто хотел почувствовать, что я ещё здесь, что сердце бьётся. — Зачем мне моё сердце, если оно уже принадлежит не мне, Гук? Эти слова были как лезвие. Моё имя от него резало мне слух. Я не хотел это слышать. Я не хотел это чувствовать. И я знал, что был для него чем-то большим. Я не знал, что в его жизни было столько моих следов. Что где-то там, в этой странной больничной реальности, я умудрился стать для кого-то светом — сам этого не замечая. Но если я был его светом — почему же сейчас мы оба будто погасли? Он плакал без какой-либо остановки, шмыгая носом и вдыхая кислород, как будто в последний раз. Уткнулся в грудину, пока я лежал в тишине. Я не мог утешить его. Не мог дотронуться. Не мог сказать ни слова. Я не знал, что чувствовал. Я просто чувствовал. И всё это впервые. Что-то обжигающее, странное, то самое, что тлеет внутри, но ты не умеешь этому давать название. В этот момент, я вдруг понял, что ненавижу это чувство. Ненавижу слышать, как он плачет, и не иметь возможности стереть его слёзы. Обнять его и погладить по спине. Ненавижу, что он думает, будто я могу его оставить. Ненавижу быть запертым в собственном теле, когда внутри меня всё кричит. Я не знаю, сколько он так будет лежать рядом со мной, уткнувшись в мою грудь, сжимая мою рубашку пальцами, как последнюю нить, связывающую его со мной. Но даже когда его дыхание начало становится чуть ровнее, я всё ещё чувствовал, как его слёзы медленно впитываются в ткань. Каждая капля — как горячий шрам на моей коже. “Ты мой Пульсар”. Теперь я понимал. Он не просто дал мне это имя. Он вложил в это имя всего себя. А я? Я вдруг понял, что это чувство, что разгорается где-то глубоко в груди — это не боль. Это что-то гораздо страшнее. Это то, чего я боялся больше всего. Я понял, что люблю.