Повторяй себе это почаще

Тяжесть разделенного на двоих рваного дыхания, привкус их смешанной, общей крови, оседающий на языке, чернота расширенных зрачков напротив, приглашающих шагнуть в себя и провалиться, как в бездну. Разум Джеймс отказывается отслеживать причинно-следственную связь, отказывается понимать, как именно они оказываются здесь и сейчас, как именно вновь и вновь к этому приходят. Почему схожие сценарии повторяются снова. И опять. И еще раз. Ведь ничего же подобного происходить не должно в принципе, ведь он же ненавидит того, кто стоит напротив – обязан ненавидеть и держаться подальше вплоть до того момента, пока наконец не сможет уничтожить. Пока наконец все же не приблизится к нему – лишь после того, как найдет способ цели достигнуть. Но. Тем не менее. Ничего из этого не отменяет происходящего. Не отменяет того, как Джейса кроет, как ему сносит крышу, как выламывает кости и все нутро, оставляя рваные, беспрерывно кровоточащие раны по изнанке. Как его уничтожает планомерно, шаг за шагом, травит внутренности и разъедает их концентрированной эфемерной кислотой. Вот только остановиться все равно оказывается невозможно. Невозможно отступить. Невозможно отказаться и заставить себя оторваться, отвернуться, уйти, уйти, уйти А возможно – лишь снова и снова бросаться вперед, напарываться на чужие шипы, как на остро заточенные лезвия, добровольно и самоубийственно, нуждаясь, потребностью задыхаясь, пытаясь вырвать себе еще минуту, секунду, мгновение персональной агонии. Так что Джеймс – бросается. Бросается снова. И опять. И еще раз. Бросается прямо сейчас синхронно с тем, кто напротив него – точно так же, как годами они синхронно мыслили, синхронизировались идеями и планами, теориями и озарениями, разумами и душами. Вот только теперь – ничего из этого не осталось. Осталось лишь. Синхронизироваться телами. Они сталкиваются – мощью взрывов и стихий, так неотвратимо и катастрофически, что кажется, ударной волной должно разнести не только их двоих. Но и весь остальной мир. Вот только по итогу разносит – лишь внутренности Джейса, когда он проваливается в грубость больше удара-укуса, чем поцелуя, в жесткость касаний, от которых на коже позже наверняка осядут синевой следы, в жадность и голод зубов, впивающихся в шеи друг другу так сильно, что кажется, еще чуть-чуть. Хватка челюсти вырвет к чертям огромный кусок мяса, оставив харкать кровью. Тотально и безвозвратно пропадает Джейс в том, насколько в происходящем нуждается, насколько нуждается в каждом следе-доказательстве на собственном теле – да, все действительно было: каждый рваный выдох, каждый жадный укус, каждое жаждущее касание. Нет, ему не приснилось и не пригрезилось, он не галлюцинировал и не ловил трип. Это – ненормально. Это – неправильно и нездорово. Это – обсессия. Это – зависимость.

***

Виктор – – зависимость и обсессия Джейса.

***

Но он вновь и вновь возвращается за новой дозой, прекрасно зная, понимания, что этим себя лишь уничтожает – или не только себя. Повторяя себе раз за разом, что больше. Никогда. А затем вновь возвращаясь.

***

Возвращаясь.

***

Возвращаясь.

***

Неизвестно как попав в этот замкнутый круг. В ленту Мебиуса. В лабиринт без выхода, по мрачным коридорам которого, кажется, отчаянно и бессмысленно блуждать можно до тех пор, пока вечность не оборвется. Возможно, лишь самостоятельно самого себя сюда загнав – незаметно для себя же. А теперь совсем не зная. Как выбраться.

***

Вот только. Даже если бы Джейс все-таки знал.

***

…не уверен, что знанием этим воспользовался бы.

***

Почему вновь и вновь они в становящимся таким знакомым здесь и сейчас оказываются – он не представляет. Почему вновь и вновь сам возвращается – понятия ни имеет. Почему вновь и вновь в схожий разрушительный сценарий их обоих прицельно загоняет – даже не догадывается. Оказывается совершенно не способен отыскать ответ на все эти многочисленные почему. Почему. Почему.

***

Или. Может быть.

***

Просто себя обманывает.

***

На самом деле, конечно же, все довольно просто – думает изначально Джейс. А если оглянуться назад, то можно понять, что, наверное, где-то в этом мгновении, в этом самообмане все как раз и начинается. Начинается не в глобальном и катастрофическом смысле разлома и разрушения всего, что стало для него фундаментом – их дружбы, их разделенных на двоих идей и планов, их всего; здесь незаметные, ужасающие трещины появились гораздо, гораздо раньше. Не хватает смелости задуматься о том, когда именно случилось это раньше. Но в локальном и ужасающем смысле того разрушения, которым они друг для друга становятся постепенно – шаг за шагом, укус за укусом, метка за меткой, один разделенный на двоих рваный выдох за следующим. Вот только тогда – изначально, до того, как все начинается, – Джейс продолжает убеждать себя в этом просто. Ведь теперь они с Виктором по разные стороны. Ведь теперь у них разные цели. Ведь теперь верят они в разные вещи и разного хотят добиться. Так что никаких вопросов и никакого непонимания здесь быть не может, верно? – говорит он себе. А значит, и видеться им больше смысла не осталось, не осталось смысла разговаривать и искать точки соприкосновения, какие-то компромиссы и альтернативы. Когда очевидно, что таковых не существует и существовать не может. Больше – нет. В следующий раз, если они встретятся, пересекутся – это произойдет, лишь когда столкнутся лоб в лоб, как враги, в противостоянии и борьбе друг против друга. Когда решится, будет ли мир такой, каким его знают здесь и сейчас. Существовать и дальше. Ведь прямой долг Джейса, его обязанность – этот мир от Виктора спасти, не позволить ему сотворить то, что грядет, и разговоры здесь бессмысленны. Нет шансов лишь разговорами все решить. Больше. Нет. Прошли те дни, когда такое еще было возможно, когда они понимали друг друга не просто с полуслова – с полувзгляда, с полумысли, когда шли по одной дороге, смотрели в одну сторону, стремились к одному и тому же, верили в одно и тоже. Прошли – и их уже не вернуть. Не вернуть. Не вернуть. Нет смысла об этом даже думать, нет смысла пытаться, нет смысла спускаться в Заун, чтобы поговорить с Виктором, чтобы попробовать все же вернуть если уж не те, истлевающие теперь прошлым дни – то чтобы попробовать вернуть его. Потому что время для любых разговоров в принципе прошло, потому что сейчас, когда Джейс вновь столкнется с ним лицом к лицу. То обязан будет убить.

***

При этом вовсе даже тогда, пока старательно убеждал себя, будто все просто, просто, просто. Тогда как на самом деле сложнее не оказывалось ничего и никогда. Не был он до одури испуган мыслью о том, что, если и впрямь попросит Виктора вернуться, попытается его вернуть – наткнется лишь на твердый отказ, лишь на точеную бровь, филигранно выгнутую в сдержанной едкой насмешке. Лишь доломает себя этим. Раскрошит в песок до самого основания.

***

Так или иначе – но Джейс говорил себе, что у него нет причин спускаться в Заун. Нет причин видеться и говорить с Виктором – до тех пор, пока они не доберутся до точки летального исхода. Их нет. Поэтому искать встречи с ним точно не собирался.

***

…вот только.

***

В этот день, чуть раньше, до накрывшего их совместного безумия – оглянувшись вокруг, Джейс поймал себя на том, что незаметно для собственного разума очутился опять там, возле так называемой общины Виктора, состоящей из верных ему пешек. Опять там – в очередной раз. Опять там – снова и снова возвращаясь. Осознав это – он раздраженно скрипнул зубами.

***

Потому что, несмотря на все попытки убеждать себя, будто нет смысла им пересекаться, нет смысла им говорить, нет смысла им вновь друг друга видеть; будто ни в какой Заун спускаться ради этого не собирается. Так уж выходит. Что ноги приносят его сюда вновь и вновь почти бессознательно.

***

Почти.

***

На самом деле, Джейс даже не может с точностью воссоздать в собственном разуме тот день, когда это произошло впервые – воспоминания смазалась, осели осколочным калейдоскопом больше острых, режущих, ярких ощущений, чем чего-либо еще. Осели злостью, осели отчаянием, осели жаждой. Осели разъяренным рычанием, вырывающимся из собственной глотки, осели вспышками таких знакомых, внимательных, пронзительно-умных глаз, в которых горело что-то мрачно-завораживающее, выбивающее дыхание из грудины. Осели грубостью касаний, и привкусом железа на языке, и силой зубов на коже. Осели разрядами тока в воздухе, которыми било по венам, по жилам, которые электризовались между ними от одной только мощи пересекающихся, сцепляющихся взглядов, забирающихся друг другу под кожу иглами. Осели ощущением жизни и искрящегося восторга. До этого мгновения Джейс даже не осознавал, отказывался осознавать, как же скучал по их с Виктором безоговорочной синхронизации мыслями, действиями. Разумами и душами. Осели ощущением разрушения и дробящей в пыль безысходности. Потому что синхронизации разумов и душ, их единения на самом деле больше не было – было лишь единение тел, прекрасное и уничтожающее, построенное на шатком, готовом вот-вот рассыпаться и опрокинуть их в черноту фундаменте из ярости и ненависти. Как именно они пришли к этому – Джейс не знает и сейчас. Кажется, вот он скалился Виктору в его раздражающе-невозмутимое лицо, разъяренный, изнутри губительно полыхающий так, что до кровавого пепла вместо внутренностей – игнорируя свой сердечный ритм, заходящийся в стаккато бешеного, озлобленно-счастливого… …он вновь здесь, рядом. …рукой подать. …он здесь. …здесь. …здесь. А вот, еще до того, как хоть одно слово было произнесено кем-то из них двоих – что-то вспыхнуло, заискрило, их притянуло разно заряженными полюсами, да так, что не расцепить, не оттащить, не оторвать друг от друга. Разве что вместе с куском плоти. Дальше все куда-то неконтролируемо унеслось, закрутилось ураганом – а они оказались в самом оке бури, посреди тотального, окружающего их разрушения, в шаге и выдохе от того, чтобы разрушиться самим. Это было восхищающе. Это было изнутри ломающе.

***

Этого никогда не должно было повториться.

***

Конечно же. Это повторилось.

***

А потом опять. И снова. И еще раз.

***

Вновь и вновь возвращаясь, Джейс продолжал говорить себе – продолжает говорить себе и сейчас, – что делает это исключительно бессознательно, что на самом деле ничего такого совершенно не хочет. Что ноги сами его приводят. Какого-то дьявола. Верить самому себе получается все хуже и хуже – но убеждать он совсем не перестает. Отказывается Джейс признавать, что в какой-то момент, когда образом одного только Виктора, мыслями о нем заполняется все мысленное пространство так, что больше ни о чем думать становится невозможно в принципе – он попросту не выдерживает. И срывается. И, разозленный, кипящий, ощущающий себя разъяренной стихией, лавой извергающегося вулкана, готовый сносить и уничтожать все на своем пути – Джейс оказывается не в состоянии оставаться на одном месте. Говорит себе, что каждый раз хочет просто пройтись, просто немного выпустить пар, просто чуть-чуть остыть, просто дать себе возможность выдохнуть. Выдохнуть. Выдохнуть. А сам при этом не знает, куда ноги его приведут. Говорит себе, что приводят они туда, куда приводят – исключительно потому, что подсознание всего лишь несет Джейса к источнику его ненависти, источнику такой непривычной злости, источнику ярости, гнева, вспышек агрессии, заставляющих рычать на всех окружающих людей. Чтобы выплеснуть все это на того, из-за кого оно в принципе существует. Говорит себе, что это ничего не значит. Ничего не значит то, что каждый раз во время вот таких бессистемных прогулок, когда сам не представляет, куда идет – убеждает себя, будто не представляет, – не берет с собой молот, хотя в остальное время практически с ним не расстается. Ничего не значит и то, как непривычно сбивается сердечный ритм, пока Джейс несется по ухоженным и мирным улицам Пилтовера. А затем – по куда более хаотичным, мрачным улица Зауна. Вроде бы, несется без смысла. Вроде бы, несется без определенного места назначения. Но сердечный ритм все равно – сбивается лишь сильнее, и сильнее, и сильнее, сбивается пропорционально шагу, лишь ускоряющемуся, почти на бег срывающемуся по мере того, как он приближается именно туда. Куда осознанно точно не идет. Ничего не значит, если, когда ноги наконец приводят к точке остановки, когда наконец притормаживает, будто в невидимую стену вмазывается, когда наконец понимает, где именно оказался, к кому именно его бесконтрольно принесло – Джейс вместо того, чтобы развернуться и тут же уйти. Как должен, как в то же мгновение думает сделать… Остается. Всегда остается. Абсолютно ничего все это не значит – просто совпадение, просто стечение обстоятельств, просто что-то бессознательное и бесконтрольное. Точно не то, чего он сам может хотеть. У него же есть цель, есть то единственно важное, четко определенное, что сделать обязан – остановить Виктора, пусть даже ради этого убить его, если понадобится; а понадобится почти наверняка, ведь лучшими друзьями годами были, а, как следствие этого – Джейс знает его. Знает, каким упрямцем тот может быть. Знает, что если уж Виктор загорелся какой-то идеей, если во что-то по-настоящему поверил и задался целью в жизнь задуманное воплотить, уверенный, что этим сделает мир лучше – то с намеченного пути сбить его практически невозможно, как ни пытайся. Поэтому следующая их встреча должна привести к летальном исходу. Как минимум для одного из них. А может, и для обоих. Потому что невозможно упрямы на самом деле – они оба. Может быть, именно совместное упрямство, вечное нежелание сдаваться, восприятие загадок и глухих углов, как вызова, а не как повода все прекратить и свернуть на другой путь – привели их так далеко. Привели их – вместе. Бок о бок. Так что летальный исход для обоих в тот миг, когда вновь увидят друг друга. Самый логичный вариант.

***

Тоже – вместе. Тоже. Бок о бок.

***

…за исключением того. Что этого не происходит.

***

Потому что каждый раз вновь и вновь возвращающийся Джейс стоит там, на краю общины Виктора, без молота, без защиты – уязвимый и добровольно пришедший сюда, в стан врага, сам себя практически принесший на блюде. Предоставляющий такую удобную возможность от себя избавиться. А ведь происходило такое уже не единожды. Далеко не единожды. Но никогда ничего не случается. Никогда Виктор возможность не использует. Никогда никакая угроза, никакая опасность даже относительно близко к Джейсу не мелькает. Никогда потребности защищаться, обороняться, ответно нападать у него не появляется. Даже если хочется убеждать себя в обратном. Даже если хочется, чтобы появился повод напасть, повод пожалеть о том, что молот с собой не прихватил, повод для ненависти и ярости. Оправдание для ненависти и ярости. Так что Джейс отлично знает – ничего Виктор ему не сделает, несмотря на свое очевидное преимущество, и осознание этого вместо того, чтобы хоть сколько-то успокоить, распаляет его ярость лишь сильнее, огнем злости раскидывается по внутренностям, разрастается многомильным пожаром, сжигающим в пепел изнанку. Потому что из-за этого иногда кажется – на самом деле все их противостояние очень одностороннее. Настолько одностороннее. Что никакого противостояния на самом деле и нет. Пока Джейс поставил себе жизненным ориентиром, смыслом остановить и, возможно – почти точно – убить Виктора, сам Виктор просветленный и умиротворенный, продолжающий собирать верных и покорных пешек, будто вовсе о его существовании забыл. Какое уж там противостояние. Какие уж там враги. Если кажется, будто Джейс для него – просто ничто. Иногда эта мысль пугает его, так сильно пугает – то, что Виктор и впрямь мог о нем забыть, ничем приняться считать. Что он начал совершенно новую жизнь, может быть, лучшую для самого себя жизнь – а через прошлое переступил, как через пройденный, неважный этап, как через что-то серое и бессмысленное. Просто вычеркнул Джейса из своей памяти. Из своей реальности.

***

…из своего сердца.

***

Если ему в принципе хоть когда-то. Хоть какое-то место там. В сердце Виктора. Вообще было.

***

Подобного рода тошнотворные мысли, ужасающие догадки, настойчиво то и дело мелькающие в сознании, сколько ни пытайся от них отмахнуться – вовсе не являются одними из причин того, почему Джейс снова и снова продолжает возвращаться. Почему продолжает напоминать Виктору о собственном существовании и мелькать у него перед глазами назойливо, не позволяя о себе забыть. А даже если и являются… Никто все равно об этом не узнает. Самому же себе Джейс признаваться ни в чем не собирается. Ему плевать. Плевать, помнит ли о нем Виктор, плевать, думает ли о нем Виктор, плевать, значит ли что-то их совместное прошлое для Виктора, плевать, значил он сам в принципе хоть что-то хоть когда-то для Виктора, плевать. Плевать. Плевать.

***

На самого Виктора… …совершенно плевать.

***

За исключением того, что – вот же Джейс, вновь, в очередной раз оказался здесь, вновь, в очередной раз едва не стер себе зубы в песок, наблюдая за просветленным-умиротворенным Виктором, разговаривающим со своими пешками. Таким Виктором, каким не знал его никогда. Раньше в нем почти всегда оставалось что-то напряженное, что-то настороженное, что-то, готовое в любое мгновение начать защищаться – будто неизменно ждал удара от мира и готовился отразить его с гордо выпрямленной спиной, с упрямо вздернутым подбородком. Если понадобится. Расслабленным по-настоящему Джейсу удавалось увидеть его разве что в те моменты, когда их многочисленные бессонные ночи наконец приводили к озарениям, к результатам, которых жаждами, к решению поставленных перед ними самими собой задач, к новым изобретениям, к очередным гениальным прорывам. Тогда Виктора весь преображался. Несмотря на усталость и выжатость, на тени под глазами и болезненные, заостренные от переутомления углы – начинал сиять своим внутренним мощным, восхищающим светом так ярко, что слепило. От этого зрелища Джейс никогда не отворачивался. Был готов к тому, что ему сетчатку сожжет – но все равно отвернуться не смог бы, не захотел бы, восхищенно наблюдая за вот таким, прекрасно пылающим их общим триумфом Виктором, счастливо выжигая этот его образ, этот живой, искрящийся блеск его глаз в собственной памяти. Но таким, как сейчас – Джейс не видел его никогда. Не знал его никогда. Будто что-то внутри Виктора успокоилось. Притихло, нашло свое место и свое умиротворение, пока ожидание удара и потребность защищаться отошли куда-то на задний план – но этим местом, этим умиротворением оказался совсем не Джейс. Напротив – это оказалось максимальное от него отдаление. Словно все их годы вместе, бок о бок, как лучших друзей, делящих на двоих идеи, мысли, планы. Синхронизирующихся разумами и душами. Были всего лишь ошибкой для него – а правильно все стало только сейчас. Правильно – для самого Виктора в то время, когда жизнь Джейса, реальность Джейса, все существование Джейса разваливаются на куски, погребают его под обломками до хруста костей, прижимают к земле так сильно, будто вот-вот туда, под землю, под магму загонит, прямиком либо к земному ядру. Либо попросту сразу в ад. Пока Виктор превращается в спокойствие и умиротворение. Сам Джейс превращается в концентрат ярости и гнева, в сжигающий его изнутри огонь, который он не может контролировать, который течет по его венам разрядами обугливающего их тока, который забивается ему в глотку горечью, болью, ядом, ядом, ядом, то и дело выплескивающимся наружу рычанием. От такого течения, направления мыслей руки непроизвольно сами собой сжались в кулаки, а ярость ненадолго выплавилась в беспомощность отчаяния, пока он в очередной раз стоял там, на окраине общины – и наблюдал, наблюдал. Наблюдал за новой жизнью изменившегося Виктора, где ему самому места больше нет. Ведь это несправедливо. Это нечестно. Неужели, из них двоих лишь для Джейса что-то значило их общее прошлое, их общие планы, их умение считывать мысли друг друга безо всякой телепатии и синхронизироваться разумами, синхронизироваться душами? Неужели, для Виктора это было так просто – пойти дальше и забыть все это? Отбросить, как ненужное? Несущественное? Неважное? А если для него – просто…

***

…то почему для самого Джейса не может быть также?

***

Продолжая смотреть на разговор Виктора с его пешками – он ощущал, как злость вновь раскаляется, как принимается карабкаться по внутренностям языками пламени, оставляя после себя кроваво-пепельные отпечатки, как подбирается к сжатым в кулаки рукам, костяшки которых все настойчивее тянуло обо что-нибудь сбить. Как подбирается к кадыку, сжимая горло стальной хваткой, норовя вырваться наружу и затопить внутренней лавой весь мир вокруг. Глубокий вдох. Медленный выдох. Не помогало это совершенно – не помогает никогда. За последнее время ярость уже должна была бы стать для Джейса привычным явлением – кажется, теперь ни секунды ни проходит без того, чтобы хоть где-то там, на задворках, царапало настойчиво злостью до кровоточащих рваных. Потому что ни секунды, в общем-то, не проходит и без мыслей о Викторе, которые яростью и злостью сопровождаются, как ни пытайся его образ из головы прогнать. Вот только привыкнуть все равно не удается. Все равно не выходит понять, как с этим справиться, как отыскать собственное умиротворение и спокойствие, как постичь тот неведомый дзен. Которого, кажется, достиг Виктор. В тот миг, стоят там, смотря, наблюдая, разрушаясь всплесками собственных ярости и злости, испепеляющих кости – нужно было уйти. Пока еще оставалась для этого возможность. Нужно было уйти, уйти, уйти Джейсу вот прямо тогда, пока все не пришло к тому, к чему пришло. Нужно было уйти – чтобы никогда больше не возвращаться, чтобы в следующий раз, когда встретятся, пересекутся, наконец привести все к единственно возможному для них финалу, к финальному аккорду, к финальной. Летальной. Точке. Но заставить себя сделать это не получилось – как не получается никогда. Не получилось заставить себя сдвинуться с места – в противоположную от Виктора сторону. Не получилось заставить себя взгляд отвести – в противоположную от Виктора сторону. Не получилось заставить себя обратиться мыслями к чему-то еще – в противоположную от Виктора сторону. Там, в противоположной от Виктора стороне – весь остальной мир, вдруг становящийся несущественным и неважным каждый раз, пока Джейс находится здесь и сейчас. В считанных ярдах от него. Всем своим нутром к нему прикипающий. Не в состоянии уйти, отвернуться, взгляд оторвать – не в состоянии хоть на мгновение о Викторе забыть. Оставалось лишь замереть на месте с невозможностью и на дюйм сдвинуться и говорить себе, убеждать самого себя, будто на самом деле существуют рациональные, здравые причины того, что не уходит; будто уйти сейчас будет выглядеть, как бегство и трусость. Ведь Виктор наверняка уже знает, что Джейс здесь. Всегда же знает.

***

…так что и в этот раз. Ну конечно же. Знал тоже. Наверняка с самого появления знал.

***

Но Джейс и без этого подтверждения понимал, что приход все равно незамеченным не останется – так что нужно было хотя бы придумать причину, повод, для чего он здесь, что-то рациональное и здравое, что-то, в правдоподобности чего удалось бы убедить, кажется, не столько Виктора. Сколько самого себя. Вот только сделать этого Джейс так и не успел – не уверен, что сумел бы, будь у него возможность, будь у него часы и часы, лишь бы хоть что-то сформулировать. Тем не менее. Даже попытаться он не смог. Потому что уже в следующее мгновение, стоило пешкам Виктор наконец разойтись, переставая перетягивать на себя его вежливое внимание, как взгляд знакомых глаз, горящих умом, как тысячами галактик – обратился прямиком к нему, к Джейсу. Обратился через все разделяющее их пространство, через футы, и ярды, и мили, и пропасти. Безошибочно находя его. Находя. Находя. И находя.

***

Каждый раз ведь. Находит.

***

Когда они взглядами столкнулись – где-то взорвались сверхновые. Где-то обратились прахом одни вселенные. А другие. Вспыхнули жизнью. Где-то – в глубине космоса и за собственными ребрами Джейса. В голове же его одновременно с этим оторопело и бессознательно мелькнула мысль о том, что он всегда хотел показать и подарить миру магию – этого они оба хотели. Но Возможно.

***

Все это время магия всегда был прямо здесь. В глазах Виктора.

***

Времени на то, чтобы осознать эту мысль – у него в тот миг не осталось. К счастью. К сожалению. Теперь же он планирует отрицать, что вообще о чем-то подобном думал. Но тогда дальше все быстро закрутилось вихрем, руины внутри Джейса снесло моментально мощным бураном, разламывая их в щепки, в песок. Пока мир принялся сотрясаться двенадцатью по Рихтеру.

***

Или. Может быть. Это сотрясались лишь его собственные внутренности.

***

Все всегда, каждый раз происходит именно так – Джейс притаскивается сюда, к Виктору, жалкий и разъяренный, уговаривающий себя сделать уже что-то, и либо уйти и больше не возвращаться, либо все-таки прикончить его наконец. Прикончить и свести к летальному исходу их обоих, прекратив уже агонию. А затем они пересекаются взглядами. И мир переворачивается. И небо разлетается обломками под ногами Джейса. И сердце выбивает ритм аритмии и тотального слома, мелодию персонального разрушения. Происходящее же дальше отследить не удается никогда, ни единого раза – это просто случается. Просто вот они на расстоянии футов-ярдов-миль-пропастей – а вот, кажется, уже в следующее мгновение. Рядом. Вот уже притягиваются противоположными зарядам. Вот уже двери за их спинами закрываются со оглушающим звуком подписанного приговора. Вот уже Джейс оказывается в стенах нового дома Виктора – но никогда, никогда у него не остается возможности хоть сколько-нибудь осмотреться, узнать, чем тот теперь живет и дышит, какое место в принципе домом своим отныне называет. Попросту оказывается не до того. Как Джейсу. Как им обоим. Вновь и вновь удается очутиться в этой точке, он никогда не знает.

***

Этот раз исключением не становится.

***

Знает Джейс только – попросту не может отрицать, – что продолжает возвращаться сюда не ради разговоров, ведь они в принципе никогда не говорят. Не ради того, чтобы остановить или убить Виктора – ни разу ведь сделать этого не пытался. Не ради в принципе возможности наконец все решить, наконец точку поставить. Потому что точки – нет. Есть сплошь ряд запятых и вопросительных знаков без самих вопросов, даже сформулировать которые Джейс оказывается не в состоянии – не хватает на это то ли смелости, то ли сил, то ли попробуй пойми, чего еще. Но тот момент, когда их притягивает друг к другу разно заряженными полюсами тут же. Стоит взглядами встретиться…

***

…нет, не ради этого Джейс здесь. Совсем нет.

***

Ведь нет же, верно?

***

Но. Тем не менее. Он в очередной раз все же оказался здесь и сейчас. Прошлое осталось в прошлом, разделенные на двоих идеи и планы, единение разумов и душ – тоже там, в прошлом, теперь обращенное осколками и руинами также, как и само прошлое. Погребенное под образовавшимися завалами. Не стоит даже думать о возможности это вернуть. Не стоит о таком мечтать. Хоть и приходится вновь и вновь себе об этом напоминать. Вот только происходящее между ними теперь – в принципе не о разуме и не о душах. Когда Джейс вжал Виктор в стену, а тот пальцами впился ему в бедра с такой силой, что позже там наверняка окажутся отпечатанные синевой на коже следы. Когда их взгляды пересеклись вновь лишь на секунду. Это было всего лишь мимолетное мгновение, пока Джейс заметил, как во всегда теперь спокойных и отрешенных, умиротворенных и просветленных, неизменно проницательных глазах Виктора с сияющих в них умом мелькнуло что-то другое. Что-то более мрачное, темное, что-то, чего не увидит больше никто – что-то, предназначенное лишь ему одному. Лишь только Джейсу. Что-то, что лишь одному себе оставить хочется. Они никогда не говорят – они не стали говорить в этот раз – им не о чем больше говорить. Это совсем не единение разумов и душ – потому что их разумы и души теперь смотрят в разные стороны, в разное верят, разного жаждут, к разному стремятся и по разным путям следуют, в противоположных друг другу направлениях. Но это… Этому все еще не нужны слова. Просто теперь то, как раньше они считывали мысли друг друга без какой-либо необходимости рты открывать, выходит на совсем другой уровень. Не идей-планов-теорий, не общих озарений, не яркого, лучистого света наконец найденного решения, полученного результата, очередного гениального прорыва, нового изобретения. Нет. Это что-то более темное, инстинктивное, нуждающееся. Один взгляд там, на улице, сквозь футы-ярды-мили-пропасти – и их притягивает друг к другу стальными цепями. Один взгляд здесь, в стенах дома, дыша одним воздухом, цепляясь друг за друга и скалясь друг другу в губы – и мир проваливается в бездну целиком и полностью. А уровень их притяжения ломится куда-то за грань. Ярость Джейса наконец выплеснулась наружу, когда они – одновременно, вновь синхронизируясь мыслями, но теперь совсем незнакомым им раньше образом – потянулись друг другу навстречу, когда столкнулись стихиями, когда врезались друг в друга больше в ударе, чем в поцелуе, в чем-то кусачем и злом. В чем-то яростном и отчаянном.

***

И вот – теперь они здесь. И вот – теперь они в этом мгновении. И вот – теперь они рвано дышать одним воздухом, и делят на двоих общий привкус их мешающейся во рту крови, и впиваются друг в друга пальцами. До синеющих позже отметин.

***

И вот, прямо сейчас, на глазах Джейса. В руках Джейса. Новообретенные спокойствие и умиротворение, просветленность и невозмутимость Виктора – планомерно покрываются трещинами, осыпаются стеклянным крошевом, и плевать, если осыпаются при этом в собственную глотку Джейса, раздирая в кровавое месиво. Потому что оно того стоит. Потому что никто больше не видит его таким – для остального мира Виктор проповедник, целитель, цитадель света и истины, сошедшее на землю божество. Но здесь. Рядом с Джейсом. Он превращается в мрак и жажду. Оставаясь божеством – но более голодным, темным. Таким, каким его не знает больше никто – каким хочется, чтобы никто больше не знал. Никто. Кроме самого Джейса. Хотя, может быть, это лишь его собственные мрак и жажда, ярость и сжирающее пламя делают Виктора таким; может быть, Джейс это пламя ему неосознанно прямиком в вены вливает отчаянным взглядом, грубыми касаниями, жесткими поцелуями. Тут уж попробуй пойми. Но. Как бы то ни было. А результат ведь остается тем же – они не говорят, они не обмениваются ни единым словом, они просто впиваются друг в друга пальцами, губами, зубами, языками без возможности отпустить, отступить, друг от друга оторваться. Иногда Джейсу кажется, что только в эти секунды. Только держа Виктора в собственных руках. Только сам в его руках оказываясь. Он ощущает себя живым. Вновь – ощущает. При этом совершенно не в состоянии отпустить свою ярость как-либо иначе, не в состоянии сделать то, что должен, то, из-за чего все это злое и рычащее вообще внутри него копится – остановить, убить, свести исход к летальному, может, для них обоих. Не в состоянии. Так что отпускает ярость на волю Джейс вот в этом – в жестких и грубых, обоюдных касаниях, укусах, царапинах, настолько же отчаянных, насколько злых, настолько же нуждающихся, насколько разрушительных, насколько же губительных. Насколько. Самым парадоксальным образом. Спасающих от того, чтобы самого себя собственным же копящимся ядом уничтожить.

***

Здесь и сейчас – Джейс выплескивает ярость на Виктора. Выплескивает ярость на самого себя.

***

Выплескивает свою накопившуюся, бурлящую под кожей ненависть.

***

Воздух между ними становятся тяжелым и душащим, а Джейс застревает в нем, как в янтаре – неспособный выбраться, выбраться из момента, выбраться из зависимости, выбраться из Виктора, в котором теряется и пропадает. Неспособный вытащить Виктора из себя, пока тот забирается под кожу, впаивается в кости, устраивается в подреберье так, будто лишь для него одного оно и создано. Вот же ублюдок. Так сильно Джейс ненавидит его, ненавидит каждой клеткой души, сердца, нутра, ненавидит за разрушенное будущее, которое увидел, ненавидит за то, как легко Виктор повернулся к нему спиной и ушел. А еще мощнее ненавидит за то, как он просто нашел себе место в этом мире. Место без Джейса. Тогда как он сам теперь вовсе не знает, где свое место отыскать – тогда как у него самого все существование вновь к Виктору сводится, только теперь не к работе вместе, бок о бок, переплетаясь разумами и душами, мыслями и идеями. А к цели уничтожить его. Чтобы вместе с ним уничтожить и разрушенное будущее. Вот только кажется, что пока что Джейс уничтожает лишь самого себя – когда продолжает возвращаться, возвращаться и возвращаться сюда, к Виктору, чтобы смотреть на то, как он строит свою жизнь здесь, вдалеке от него. Становясь идолом и божеством, которому какой-то там жалкий Джейс Талис не нужен. Наверное, никогда не был нужен. Может, и вовсе лишь мешал тем, что мелькал перед глазами, болтался под ногами, существовал где-то поблизости – мешал пойти дальше, мешал приблизиться к своему истинному назначению и месту, мешал приблизиться к настоящему смыслу. Они разошлись каждый своим путем. Они в одну сторону больше совсем не смотрят. Они не делят впредь на двоих мысли-идеи-планы-теории. Да, Виктор пошел дальше, без сомнений оставив Джейса позади – так все же почему сам Джейс не может поступить точно также, а? Почему из них двоих он – остается единственным, кто возвращается снова и снова, раз за разом, вновь, и вновь, и вновь? Сжигая себя в этом, уничтожая себя этим?

***

Джейс ненавидит Виктора. Ненавидит за совместное прошлое, которое не вернуть – ненавидит за настоящее порознь, которое не исправить. Ненавидит за разрушенное будущее, видение о котором изъедает изнутри. Ненавидит.

***

А выплескивает свою ненависть. Здесь и сейчас.

***

Прижимая Виктора к стене, набрасываясь на него, глотая железный привкус крови, его или собственный – их общий, – глотая его и собственные рваные, отчаянные выдохи, грубо вторгаясь языком в его рот, вылизывая нёбо, исследуя и изучая также. Как они изучали и исследовали разумы друг друга. Только – грубее. Только – жестче и обреченнее. Только – отчаяннее, застывая на краю пропасти, в шаге от, в выдохе от.

***

…падения. …падения. …падения.

***

А ведь когда-то было иначе.

***

Когда-то быть бережным и осторожным, быть заботливым и нежным с Виктором – оставалось данностью и фундаментом для Джейса. Ловить его, держать его, следить за тем, чтобы он хоть иногда ел и спал. Не позволять самому себе полностью забываться в сиянии их идей и их озарений, когда забывался сам Виктор в блеске собственного гениального разума – забывался и забывал о своей ноге, забывал о трости, и в порыве новых и новых теорий, в их ярком свете казался таким, прекрасным, ярким, непобедимым. Но – физически уязвимым. Тогда Джейс ловил его вполне буквально, помогая устоять на ногах физически, не позволяя обрушиться ни внешне, ни внутренне – хотя внутренне едва ли помощь такому сильному, бросающему вызов миру Виктору была нужна. Но, тем не менее, Джейс помочь и удержать был готов во всех возможных смыслах – как и сам Виктор, едва ли это понимая, стал ему опорой и поддержкой, как никто другой. Позволяя ощущать себя таким живым и значимым, видеть мир таким ярким и прекрасным. Как никогда ни с кем не было до него. Как… Как уж точно не есть – и не будет – после него. Но сам Виктор, замечая излишние бережность и осторожность – всегда воспринимал в штыки, всегда огрызался, ядовито и колюче, всегда отшатывался на фут-милю-пропасть, воспринимая заботу Джейса, как жалость и не понимая. Совсем не понимая, как далек от жалости к Виктору он всегда был. Как далек, неизменно лишь восхищаясь им. Его силой. Его умом.

***

…продолжая восхищаться всем этим. Всем, чем есть Виктор. И сейчас.

***

Но теперь нет ни осторожности. Ни бережности. Ни нежности.

***

Теперь Виктор – это больше не тот Виктор, которого Джейс всегда был готов поймать, когда он, такой невероятно, поражающе сильный и восхищающий внутри, но заточенный в пусть прекрасную, но все же уязвимую оболочку. Забывал о своей уязвимости. Но теперь больше нет его болезни, теперь Виктор крепко и твердо стоит на ногах, теперь ему не нужно, чтобы Джейс его ловил. Никогда не было нужно, если уж честно. Просто сейчас не осталось больше возможности даже притвориться, попробовать обмануться мысль о том, иллюзией того – будто нужен, будто значим. Будто в нем есть смысл. Но хекстек излечил Виктора, трость ему теперь без надобности – без надобности ему теперь Джейс, который вместе с хромотой остался впредь лишь тенью прошлого. Теперь внешняя оболочка Виктор почти так же крепка, как и сталь внутри него. Почти – потому что с его внутренней сталью в принципе не сравнится по своей мощи ничто. А ведь он всегда оставался так уникален со всем, что составляло Виктора. Его болезнь не была недостатком или слабостью, уязвимость не делала его хуже – всего лишь дополняла, оставаясь такой же частью, как и все остальное в нем. Потому что, несмотря ни на что – подбородок Виктора всегда оставался гордо вздернут, его шаг, даже сбивающийся хромотой, всегда оставался целеустремленным и уверенным, он продолжал снова и снова бросать вызов миру, доказывая, как многого стоит, не позволяя себе остановиться даже на секунду, не оставляя себе на отдых и на возможность выдохнуть. Всегда двигаясь лишь вперед, вперед и вперед. Это восхищало. Это не могло быть недостатком. Но сам Виктор воспринимал все иначе – а Джейс понимал, что не сможет ни в чем его убедить; всех лет их дружбы для этого так и не хватило. Понимал также и то, что болезнь причиняла ему боль не только физическую, но и ментальную – и уже этого было более чем достаточно, чтобы разделять его стремление излечиться. Не потому, что считал это недостатком. А потому что боль Виктора по определению была невыносима для самого себя. Так что когда-то Джейс лишь искреннее обрадовался бы тому, что Виктору все же излечиться удалось, что на ногах он и физически теперь стоит также твердо, как и ментально, что больше ничто не мешает ему идти по миру уверенным, стальным шагом. Демонстрируя всю ту силу, что есть у него внутри.

***

Но теперь…

***

Теперь, пожалуй, Джейс тоже должен был порадоваться – но почему-то по-мудацки не выходит это сделать. Почему-то, когда Виктор подпрыгивает, а он сам тут же подхватывает под бедра – что происходит абсолютно синхронно, будто заранее об этом договорились; когда длинные и сильные ноги обхватывают собственный торс стальной, прекрасной клеткой. Вместе с приливом жажды также Джейс ощущает и прилив горечи. Ощущает, ведь раньше сделать так Виктор не сумел бы; ощущает, ведь это – лишь очередное доказательство теперь пролегших между ними пропастей, десятков их, и сотен, и тысяч. Доказательство того, что Джейс больше ему не нужен. Не нужен. Не нужен. Но он старательно прогоняет горечь, сглатывает, заталкивает в мрачные коридоры внутри себя – ему самому незнакомые, новые коридоры, появившиеся вместе со сжигающей изнутри яростью, вместе с каким-то оскаленным, озлобленным зверем внутри, так и жаждущим впитаться в чью-нибудь глотку. В одну конкретную глотку. Пытаясь от горечи, от мрачных и угнетающих, под собой погребающих мыслей отвлечься – именно это Джейс и делает. Впивается зубами в белоснежную, подставленную взгляду шею, кусает яростно острый кадык, прижимая к себе худощавое, но сильное и гибкое, восхищающее тело ближе и ближе. Впиваясь пальцами в крепкие бедра так, чтобы до следов и отметин, до меток и клейма. Чтобы, когда Джейс уйдет. Когда ему придется уйти – а думать об этом моменте отчего-то не хочется совершенно, – на Викторе оставались следы, которые будут о нем напоминать. Хотя бы еще какое-то время – напоминать, не позволяя так просто из своего существования вычеркнуть, не позволяя так просто забыть. Забыть. Забыть. Не позволяя, пусть и на какие-то считанные дни – стереть себя слишком легко из памяти, из жизни, из подреберья. В долгу Виктор не остается – откидывая голову и открывая больше пространства для укусов-меток, он сам забирается одной рукой Джейсу под рубашку, царапает с такой силой, что под короткими ногтями наверняка должен остаться след алого, а пальцами второй вплетается в его волосы, сначала просто грубо, с силой. Комкая пряди в кулаке и оттягивая, но не пытаясь от своей шеи оторвать. Какого дьявола от всего этого так кроет – Джейс не знает. Не знает, какого дьявола мысль о том, что на нем самом тоже останутся следы Виктора – заставляет незнакомого, яростного зверя внутри него удовлетворенно порыкивать. Не знает, какого дьявола, когда пальцы в собственных волосах все же заставляют оторваться от гневного зализывания очередного укуса, заставляют откинуть голову назад – чему он поражающе покорно подчиняется, – чтобы они опять пересеклись на мгновение взглядами. От глаз Виктора, от залившей их черноты, как бездны, от чего-то бесовского в этой бездне – ведет так. Как не вело ни от чего и никогда. Уверен Джейс – такого Виктора, обычно Виктора-целителя, Виктора-идола, Виктора божество, а сейчас Виктора-бездну, Виктора-тьму, Виктора-голод. Не видел больше никто. Или же не уверен, а попросту хочет, отчаянно жаждет, чтобы больше никто не видел, чтобы вот это – хотя бы это – принадлежало одному лишь Джейсу. Раз больше ему не может достаться ничего.

***

Шаг в глаза Виктора – шаг в пропасть. Провалиться и не выбраться.

***

Но прежде, чем Джейс успевает этот шаг сделать. А он ведь уже почти. Почти…

***

Их зрительный контакт разрывается Виктором, который теперь уже сам подается вперед и впивается зубами в шею Джейса – грубо и жестко. С такой силой, что, кажется, прокусывает кожу. Зверь внутри в ответ на это рычит еще более удовлетворенно, срывается в сытое урчание – и Джейс, поудобнее и понадежнее перехватив Виктора одной рукой, чтобы точно не уронить, ведь подобные ценности ронять никак нельзя. Сам вплетается пальцами второй в его волосы и прижимает к своей шее ровно настолько, чтобы дать понять. Еще. Сильнее. больше больше больше Зверь внутри жаждет и требует оставленных на Викторе напоминаний о Джейсе – но и обратного требует тоже. Требует обратного едва ли не сильнее. Требует, чтобы на собственной коже осели доказательства того, что, пусть на какие-то считанные минуты, секунды, которые меньше, чем мгновения, которые быстрее, чем мгновения исчезают, вспыхивают и пеплом оседают – но все-таки Виктор помнил Джейса, видел Джейса, касался Джейса. Хотел Джейса. Что Джейс был ему хоть немного, хоть на считанные минуты-секунды-мгновения – но все-таки нужен-нужен-нужен. До ушей вдруг доносится какой-то рваный звук, сорванный и хриплый, жаждущий и нуждающийся, рычащий и переполненный разрушенным наслаждением – а до Джейса не сразу доходит, что вырывается тот из собственного горла. Ничего подобного от самого себя он никогда раньше не слышал. Ничего подобного. Кажется. Ни с кем, кроме Виктора, из него вырваться и не могло бы. Когда тот наконец отрывается от его шеи и взгляды опять пересекаются – Джейс, глядя в черноту его глаз, оторопело, завороженно думает о том, что, пожалуй, шагнул в их пропасть уже очень давно. Еще до того, как вообще осознал существование этой пропасти. А затем он переводит взгляд на тонкие, искусанные губы Виктора, и впрямь замечая след алого – и подается вперед, слизывая с них собственную кровь. Это грязно. Это грубо. Это – абсолютно все, между ними теперь происходящее, искрящее, ломающее и рушащее, – концентрат нужды и потребности. Это ненормально.

***

Не может быть нормальным.

***

А когда-то ведь было нормальным и правильным – каждый складывающийся в идеальную мозаику кусок пазла между ними ощущался неизменно правильным, чистым, светлым, концентратом тепла. Ночи идей на двоих, озарения на двоих, мысли на двоих, планы и теории на двоих. Разумы и души. На двоих. Переплетенные самым прекрасным – и самым правильным – образом. Теперь же осталось только что-то изломанное и покореженное, остались только истекающие кровью, осыпающиеся пеплом руины – теперь, когда притяжение разумов и душ разделить они больше не могут. Остается лишь притяжение тел. Но Джейс, сколько бы ни отрицал, сколько бы себя ни обманывал – возвращается за этим снова, и снова, и снова, уничтожая самого себя, но не в силах остановиться. Потому что альтернатива. Полное отсутствие Виктора в собственном существовании. А это – куда более уничтожающе и разрушительно для него самого. От одних лишь мыслей об этом уже хочется выть; хочется вылезть из собственной кожи и разорвать оболочку в лоскуты; хочется расцарапать себе глотку ногтями – быть может, так получится сделать хотя бы вдох без Виктора; хочется проломить клетку ребер и вытащить пульсирующую сердечную мышцу В надежде, что тогда перестанет настолько болеть.

***

По одному лишь Виктору. Болеть.

***

Это – ненормально. Это – неправильно и нездорово. Это – зависимость. Нужда. Потребность. Это – обсессия, вновь и вновь циклично повторяющиеся действия и, кажется, подсознательное ожидание изменения результата. Но какие изменения вообще могут произойти? Чего именно Джейс при этом ждет? Что перестанет ломать – и начнет исцелять? Но ведь подобное невозможно. Он знает. Знает. Знает. Это сжигает Джейса изнутри – и едва ли существует шанс, что перестанет сжигать, – но он возвращается за новой дозой снова и снова, возвращается, убеждая себя, будто не понимает, что делает, будто ноги сами приводят. Будто совсем не хочет здесь осознанно быть. Но в собственный же самообман поверить не выходит совершенно.

***

А правда в том. Что Джейс попросту не в состоянии выдержать ломку по Виктору.

***

А правда в том. Что Джейсу совсем без Виктора в собственном существовании – стократно, несоизмеримо хуже, разрушительнее, летальнее. Чем когда он рядом.

***

Так что возвращается Джейс вновь и вновь, обращая на Виктора свою ярость. Свою ненависть. Отпуская своего внутреннего оскаленного зверя, чтобы тот впивался в него зубами, пальцами, ногтями, чтобы рвал его клыками, рвал, рвал и рвал – чтобы рвал самого себя, пока ничего, кроме пропущенного через мясорубку кровавого месива. Кроме каши из кишок и костей больше не останется. Оторвав Виктора от стены, Джейс усаживает его на стоящий рядом комод, лишь краем сознания улавливая грохот чего-то, падающего на пол. Но – плевать. Тотально плевать. Их никогда не хватает на то, чтобы добраться до спальни, до кровати – какая там, к чертям, кровать, если происходящее между ними это сплошь оголенные искрящие инстинкты, абсолютное концентрированное желание, шибающее током по венам, выбивающее остатки разума, остатки здравомыслия и рациональности к дьяволу, не оставляя возможности хоть сколько-то мыслить. Так что Джейс, хотя далеко не впервые в этом доме находится – никогда дальше коридора в принципе не заходил. Даже не знает, а где вообще спальня-то. Где кровать. Зациклиться на таких мыслях он не позволяет себе – не позволяет себе зациклиться на вызванном этим очередном приливе горечи, который лишь сильнее и болезненнее ощущается из-за осознания того, насколько чужим и незваным гостем остается Джейс здесь, в доме Виктора. В жизни Виктора. Впрочем, возможности по-настоящему зациклиться, продолжить об этом думать у него, к счастью, прямо сейчас и не остается. Потому что кроет. Потому что связно мыслить – попросту мыслить – невозможно. Совершенно невозможно, когда упоительно жадные пальцы Виктора принимаются разбираться с пуговицами его рубашки, удивительно сосредоточенные и терпеливые, быстрые и точные в достаточной степени для того, чтобы попросту не разорвать их к дьяволу – тогда как сам Джейс подобным похвастать не может. В свою очередь он сдирает с Виктора футболку так, что отчетливо слышится треск ткани. Но тому явно плевать. А уж Джейсу плевать тем более. Он уже прокладывает себе губами, языком и короткими укусами дорогу вниз, по линии челюсти Виктора, по его шее, по выемке между ключицами, по грудной клетке, вздымающейся тяжелее нужного. Наслаждаясь ощущением его кожи и его тепла, проникающего в собственные кости. Уже, одновременно с этим, разбирается с пуговицей и молнией на его брюках – затем забирается в них ладонью, попутно возвращаясь к тонким, искусанным губам так, что их общий горячий, удовлетворенный выдох мешается и сплетается, когда Джейс обхватывает пальцами колом стоящий член. Собственный в это время все настойчивее давит на шов. Им не нужно говорить, чтобы знать. Чего они оба хотят.

***

Не нужно говорить, чтобы знать – потому что всегда. Каждый раз они все знают и так. Каждый раз в своих желаниях синхронизируются.

***

В чем-то это, несмотря на схожий сценарий. Все же всегда по-разному. Иногда – полностью в одежде, всего считанные минуты у порога, окутанные одержимостью и жаждой, яростно-голодным туманом в голове, застилающим реальность. Пока звезды не взрываются. Иногда – именно Виктор тот, что вжимает Джейса в стену, кто наваливается на него, смыкая зубы на плече, сжимая пальцы на члене, проникая в него так глубоко, как в принципе уже проник давно, только теперь еще и физически, заставляя яростно подаваться назад, навстречу, требуя больше и сильнее. Жаждая того, чтобы само тело как можно дольше напоминало о нем. Как можно дольше это напоминание хранило. Иногда – они оказываются на полу, и Виктор седлает его, требовательный и берущий то, чего хочет, и Джейс без проблем подчиняется ему, внутренний зверь безо всякого поводка становится покорным, удовлетворенный этим подчинением, позволяющий все. Все. Все. Все, чего только тот захочет. Лишь бы только хоть чего-то от него, Джейса – хотел. Любой из вариантов остается неизменно восхитительным – и неизменно до дна рушащим. Но, в то же время, как бы все между ними не происходило – это всегда остается без единого слова, это всегда остается абсолютная синхронизациях их ободного желания, это всегда остается также обоюдно на уровне инстинктов. Это всегда остается грубо. Голодно. Жадно.

***

Сейчас – не исключение.

***

Они до сих пор не говорят – но Джейс все равно точно знает, чего хочет Виктор, считывает это на интуитивном уровне, и сам хочет того же. Ловит себя на мысли, что в принципе дал бы ему абсолютно все, чего бы тот ни пожелал – лишь бы только хоть немного его желал… К счастью, зацикливаться на подобном у него все еще возможности нет. Потянувшись к отделению в комоде, Джейс с силой выдергивает его, принимаясь вылизывать открытую шею и одновременно не глядя нашаривая нужное. С некоторых пор – с тех пор, как все это безумие началось – здесь всегда нужное припрятано. Потому что Виктор знает, что он вернется. Конечно же, знает. Это Джейс продолжает попытки отрицать, обманывать самого себя, убеждать, будто больше не придет, будто может остановиться, будто следующая их встреча станет финальным аккордом, их летальным исходом, спрятанным среди черноты впереди. Но из них двоих Виктор всегда был более здравомыслящим. Куда большим реалистом. Вот только в голове вдруг мелькает мысль, догадка о том, что, может быть, Джейс попросту берет на себя слишком много, слишком, неоправданно много о себе мнит – и на самом деле все это припрятано здесь вовсе не ради него. Вовсе не из-за знания того, что он, скорее всего – вновь вернется. Точно вернется. Что причина, в общем-то, может быть в чем-то другом – ну, или же в ком-то другого. Ведь они не давали друг другу никаких обещаний, никаких клятв. Ведь то, что между ними – в принципе не об обещаниях или клятвах. А стоит только подумать об этом. Подумать о ком-то другом на собственном месте Джейса. Подумать о ком-то другом рядом с Виктором, обнимающим Виктора, держащим Виктора, касающимся Виктора… Ярость тут же вскипает сильнее, зверь внутри разозленно рычит и рык прорывается в реальность, сквозь стиснутые зубы Джейса. Прорывается в реальность и ярость, направленная на этого затененного и неизвестного кого-то другого – но обращающаяся на Виктора, когда входит в него первым смазанным пальцем сходу гораздо грубее и резче, чем планировал. Но тут же последовавшая, его явно бессознательная реакция – шумный, очевидно болезненный выдох, ноги, плотнее переплетенные на пояснице Джейса, пальцы, сильнее впившиеся ему в волосы и плечи. Служат неплохим отрезвляющим ударом по диафрагме. Впервые за сегодня внутри него смесь ярости, голода, жажды вдруг приглушается. Сменяется отголоском вины и отвращения к себе, перебивая все остальное, проясняя немного сознание и заставляя тут же снизить темп, скользнуть пальцем уже куда аккуратнее и медленнее. А одновременно с этим. Неожиданно для самого себя.

***

Осесть на острой ключице Виктора касанием губ. Неконтролируемо успокаивающим. Бережным.

***

…отчаянно близким к нежному.

***

Касанием, которое выбивает самого Джейса из колеи, с орбиты, заставляя пораженно моргнуть – потому что ничего такого он точно не планировал, потому что это запрещенная для них территория, потому что это далеко за гранью того, что себе в отношении друг друга теперь позволяют. Потому что, одновременно с этим – оно, вот это короткое, мимолетное касание, ощущается самым правильным из всего, сейчас между ними происходящего. Потому что даже сейчас. Даже после всего. Даже после всех попыток убедить себя, будто ненавидит Виктора, будто должен жаждать его смерти, будто между ними теперь мили и пропасти, которые не просто нельзя преодолеть – которые не нужно и хотеть преодолевать, нельзя позволять себе о подобном думать. Будто они теперь – по разные стороны. А впереди у них лишь один исход. Летальный. Все равно только мысль о том, чтобы причинить ему боль – оказывается для Джейса нестерпимой, оседает виной и отвращением к себе, оседает собственной болью от осознания того, что причинить все-таки мог. На мгновение от этого, короткого проблеска нежности – застывают они оба. Сам момент – застывает. В голове Джейса проясняется еще сильнее – настолько, что он вдруг ощущает укол начинающего просыпаться, топить изнанку ужаса. Потому что вот так, успокаивающе и бережно, тем более нежно – не должно быть. Только не теперь. Ведь мягкость и ласковость, осторожность и забота – это все остались где-то там, затерялось среди руин прошлого, теперь же есть место лишь для ненависти и ярости. Для жажды разрушить, уничтожить Но не спасти и исцелить. Даже если…

***

Даже если именно нежность ощущается правильнее всего.

***

Даже если отчаянно хочется эту нежность продлить. Хочется скользнуть осторожно носом по впадине ключицы и выше, прижаться губами к шее не для того, чтобы вгрызться в кожу зубами зло и жадно – а чтобы приласкать мягко и бережно, чтобы поддразнить несерьезным укусом, лизнуть, подуть на это место и вызвать смешливое фырканье. Ведь когда-то Виктор умел смеяться. Это бывало так редко – но так невероятно ценно. Хочется не усадить на комод – а отнести в кровать, узнав, где же все-таки эта кровать, где же спальня находятся. Хочется не в спешке и грубости, не хаотично и жестко – а медленно и постепенно, а нежно и трепетно, а наслаждаясь и упиваясь, по-настоящему изучая восхитительное тело перед собой руками, губами, зубами, языком. Скользя по сухим мышцам, по острым лопаткам, по широким плечам, по узким и крепким бедрам, упиваясь, восторгаясь, узнавая все о том, как сделать приятно, как утопить в удовольствии. Наслаждаясь каждым проявлением этого удовольствия, каждым рваным выдохом. Каждым мигом. Пропадая в Викторе, в искрах его глаз, пропадая и пропадая. Зная, что у них – целый мир в кармане и времени вечность лишь для двоих…

***

…к счастью – к разочарованию – прежде, чем Джейс успел бы поддаться моменту, импульсу, прежде чем сотворил бы еще какую-нибудь невероятную глупость, сказал бы какую-нибудь невероятную глупость, что-нибудь слащавое, приторное, нежное. Нежное. Нежное. Прежде, чем разрушил бы и так разрушенное. Уже Виктор тянет его за волосы, уже, не оставляя возможности заглянуть себе в глаза, утонуть в них, увидеть, отразилось бы это мимолетное нежное касание в них хоть как-то – впивается в губы Джейса очередным яростным укусом-ударом, уже сам подается назад, насаживаясь на палец. Возвращая их к привычному. Ныне – привычному. Грубому и жесткому, яростному и пропитанному ненавистью, лишенному даже намека на что-то светлое и теплое, целительное и мягкое. Это – определенно облегчение. А разочарования Джейс совсем не испытывает. С чего бы? Тем не менее, возвращаясь к подготовке Виктора, он не может заставить себя действовать только на порыве ярости. Пытается балансировать между грубостью – и осторожностью так, чтобы и лишнюю боль не причинить, и опять не пересечь невидимую грань. Не сорваться во что-то недозволенно-нежное, чего разрешить себе не может. Никак не может. Не может – не имеет права, с какого угла ни посмотри – чего-то подобного даже хотеть. Вот только теперь, после этой мимолетной, длившейся мгновение слабости, после этого короткого, против воли случившегося нежного касания собственных губ к ключице Виктора – так и норовит это, так страшно на нежность, на мягкость похожее. Наружу вновь неконтролируемо вырваться. Будто и зверь внутренний, разъяренный, клыкастый, теперь скорее хочет не впиваться клыками в плоть, хочет не рвать, рвать и рвать, хочет не скалиться разозленно – а хочет подставиться под знакомую руку покорно и просяще. Хочет вымолить себе хоть немного ласки.

***

Или. Может быть. На самом деле всегда именно этого и хотел.

***

Но Джейс стискивает зубы и старательно от подобных мыслей, подобных ощущений отмахивается; концентрируется на своей ненависти, на своей ярости, на моменте, сносящем крышу и кроющем поверх сорванного так. Что не сбежать и не скрыться. Помогает то, что сам Виктор забыться и поддаться тому, чему поддаваться нельзя – не позволяет. Он то и дело насаживается на пальцы сам, кусает, впивается пальцами, искрит бездной в чернющих глазах – такой восхитительный, что у Джейса дыхание в трахее застревает, и хочется его всего одному лишь себе, и хочется его от мира спрятать, спрятать Виктора от самого Виктора, чтобы он не мог ни миру, ни, что гораздо важнее, самому себе вред причинить. Хочется его уничтожить – хочется его спасти. И попросту – хочется. Так сильно хочется, хочется, хочется – его одного. Как с ним, у Джейса не было больше никогда и ни с кем: ни от кого так не крыло, ни с кем так мир не забывался, ни на ком так все существование не концентрировалось – хотя раньше ведь тоже во многом ни с кем так, как с Виктором, не было. Не было такого переплетения мыслей. Не было такого абсолютного единения разумов и душ. Не было ни с кем, не было никогда – ни с кем никогда и не будет. Но то, что у них сейчас, то, как все это ощущается, то, как на одном Викторе весь мир замыкается, когда они телами синхронизируется – так тоже ни с кем не было, так тоже ни с кем не будет. Это Джейс знает точно. Он вдруг ощущает острое сожаление из-за осознания, что происходящее между ними сейчас не началось раньше – до того, как все оказалось поломано, до того, как они оказались по разные стороны, до того, как превратились из лучших друзей во врагов, которым суждено однажды вырвать друг другу глотку. Не так, как сейчас, оседая друг на друге жаром укусов и следов. А вполне буквально. Ощущает острое сожаление из-за того, что все не началось тогда, когда еще можно было бы позволять себе нежность и ласку, когда все было бы правильно: с улыбками и смехом, а не ненавистью и яростью; с мягкостью и теплом, а не грубостью и пепелящим огнем. Когда они друг друга исцеляли бы. А не уничтожали. Но тогда они к этому и не пришли, оставались на уровне единения разумов и душ – восхитительном уровне, невероятно ценном уровне, пока Джейс либо отказывался, либо запрещал себе осознавать, что жаждет и единения тел. Возможно, попросту трусил. Возможно, боялся, что это лишь испортит то прекрасное, что у них уже есть. Возможно, думал, что, если Виктор откажет, если подобное окажется не тем, чего он ответно хочет – тогда это все уничтожит. Возможно. Вот только теперь все уничтожено и так – а Джейс даже не может отследить момент, когда правильное и теплое между ними превратилось вот в это, разрушенно-зависимое, уничтожающе-нужное. Все могло бы быть иначе…

***

…но все. Не иначе.

***

А теперь никогда уже иначе не будет.

***

На подготовку Виктора Джейс тратит больше времени, чем мог бы, если бы позволил ярости и грубости собой управлять, если бы наплевал на его боль – но при этом времени куда меньше, чем, как он вдруг ясно и остро осознает, ему хотелось бы. Потому что хотелось бы… Хотелось бы как минимум узнать, где же у Виктора все же кровать. На этом он и остановится. Потому что о том, как много еще хотелось бы, Джейс опять думать себе запрещает – чтобы не увязнуть в том, чтобы каких-нибудь слащавых глупостей все же не натворить. Чтобы не скользнуть за грань, где – запретная для них территория. Где недозволенные – но такие, оказывается, желанные – нежность и мягкость, осторожность и бережность. Но думать об этом Джейс себе все также не позволяет, не позволяет, не позволяет, утопая в моменте, утопая в обволакивающем его тесном жаре Виктора, когда наконец оказывается внутри него – сколько бы раз это не происходило, а все равно каждый ощущается, как первый. Каждым кроет и сшибает с орбиты, как первым. Но даже с учетом всего этого он вновь, как и всегда – не позволяет себе двигаться слишком резко и слишком быстро, вновь в первую очередь сконцентрировавшись совсем не на собственном удовольствии. А на том, чтобы лишнюю боль не причинить. Всегда ведь именно на этом сконцентрирован – просто обычно все происходит само собой, обычно не задумывается, не позволяет себе задумываться и осознавать. Но сегодня что-то идет не так. Что-то идет не так с момента нежного касаниях губ к ключицам – и теперь полностью отключиться, полностью в момент провалиться, как бы ни крыло, как бы оглушительно Виктора ни хотелось, у Джейса никак не получается. Не получается убедиться себя лишь в ярости и ненависти. Не получается оттолкнуть от себя потребность в нежности и мягкости. Не получается, глядя в залитые чернотой глаза Виктора – игнорировать осознание того, что на самом деле отчаянно хочется сделать шаг туда, куда, кажется, давно уже шагнул. В их бездну…

***

…вот только бездна Виктора – самая прекрасная, полная галактик бездна. Едва ли его примет. Едва ли Джейс там желанный гость.

***

Не получается игнорировать горечь и боль. Которые приходят с этими мыслями.

***

Они застывают всего на мгновение-другое, когда Джейс наконец полностью оказывается внутри, стискивая челюсти крепче, до скрипа зубов – и не позволяя себе двигаться, оставляя Виктору время привыкнуть и приспособиться. При этом у него сжимается горло от того, насколько это все, грубое и жесткое, неправильно – но все равно нужно. Насколько эта разрушительная зависимость уничтожает. А отказаться все равно невозможно. От того, как хочется податься вперед – и ласково потереться носом о нос, и нежно коснуться губами губ, и слизать с них не кровь от яростных укусов. А счастливую улыбку, а веселый, хриплый, такой идеальный смех. Как хочется вновь этот смех услышать. Его причиной стать. Как хочется. Хочется. Хочется. Грудину отчаянием пережимает от того, как же хочется. Но затем Виктор сам подается вперед, насаживаясь – и Джейс, моментально считав движение, подается навстречу. Вышвыривает лишнее из головы, сосредотачиваясь на этом. На дозволенном. Их темп тут же устанавливается быстрый и грубый, жесткий и упорядоченно-хаотичный, где бессистемные движение полностью подчинены их внутренней синхронизации, настроенности лишь друг на друга. Это вновь так же горячо, жарко и кроюще, так же совершенно, как и всегда. Удовольствие с привкусом горечи. Наслаждение с привкусом отчаяния. Зубы Виктора сжимается на шее Джейс, ногти Виктора царапают лопатки Джейса, ноги Виктора крепкой клеткой переплетаются на пояснице Джейса. И хочется, что тот не выпускал его из этой клетки никогда.

***

Вдруг приходит понимание, что пусть бы на самом деле сам Виктор спрятал Джейса. Оставил его только себе.

***

Пусть бы присвоил, заклеймил, посадил на цель – этой цепи Джейс только порадовался бы, послушно сидел бы у его ног по одному приказу и безо всякой цепи, безо всякой клетки, по одному лишь приказу. Только бы был нужен, только бы. Только бы. Только бы.

***

Отчаянно цепляясь за Виктора, толкаясь в него упорядоченно-хаотично, жаждая провалиться в бездну его глаз, клеймя его укусами и касаниями, счастливо принимая ответные метки. Вдруг Джейс не знает, как отпустит его, не представляет, как уйдет. Оставит же здесь. С ним. Половину своего нутра.

***

…уже оставил, на самом-то деле.

***

Приходит. Вдруг. Понимание.

***

На самом-то деле – Виктор унес половину нутра, унес сердце Джейса с собой еще в тот день, когда наконец очнулся, когда наконец вернул смысл, свет и дыхание уже тем, что вновь открыл свои восхитительные глаза. А затем тут же все это отобрал. Отобрал, когда развернулся – и ушел без сомнений, без колебаний. Теперь же Джейс просто вновь и вновь к своему сердцу возвращается – и с каждым разом все больше и больше себя оставляет здесь, с Виктором. Чтобы однажды. Быть может, сегодня. Вовсе уйти от него пустующей оболочкой. А хочется, чтобы уходить не нужно было никогда, хочется, чтобы утекающие сейчас так до страшного быстро мгновения длились. Длились. И длились.

***

Хочется, чтобы они оба увязли в всем этом, как в янтаре космоса. Вечные.

***

Но вот звезды уже взрываются под веками. Вспыхивают острым, горьчаще-сладким удовольствием, заставляя надломленно выдохнуть, заставляя космос по швам разойтись лоскутами в темноте закрытых глаз – но Джейс не позволяет себе забыться, не позволяет себе в этом утонуть. Тут же смыкает пальцы на члене Виктора, усилием воли открывая глаза – и доводя до пика и его, для чего много времени не требуется. Наслаждаясь этой картиной. Произведением искусства перед своими глазами. Запрокинутая голова, дергающееся острие кадыка, рваный и сиплый выдох, вырывающийся из приоткрытого рта, лодыжки, плотнее сплетающиеся на пояснице Джейса, ногти, с силой, до крови, до оставленных следов царапающие ему спину. Ни секунды из представшего зрелища упустить не хочется, надежно высекая его в своей памяти. Наслаждаясь видом удовольствия Виктора сильнее, чем вспышкой собственного. А затем они вновь пересекаются взглядами. Тяжело дышащие. Немного сумасшедшие. Проходит мгновение, проходит второе – горьчаще-сладкое удовольствие начинает постепенно сходить на нет, остывая, растворяясь в утекающем времени. Оставляя после себя только…

***

…горечь.

***

Взгляд Виктора проясняется. До абсурдного быстро проясняется. Чернота бездны постепенно начинает уступать место его обычному ясному, пронзительно-умному, сдержанному взгляду. Туман в сознании Джейса размывается, размываются остатки удовольствия, оставляя его в ужасающем мраке реальности, в давлении тяжести расколотого неба на ребра, в ощущении тошноты, которое подкатывает к кадыку. Потому что самое катастрофическое во всем этом ему еще лишь предстоит. Потому что он отлично знает – вот прямо сейчас. В следующее мгновение. Уже Виктор оттолкнет его, уже Виктор отвернется от него, уже мили и пропасти, пролегшие теперь между ними – станут лишь многочисленней, стальные стены станут лишь прочнее: не проломить, сколько ни разбивай себя о них в кровь. Прежде, чем это произойдет – Джейс всегда предпочитает отступать первым. Первым отпускать. Первым отворачиваться. Сам уходить до того, как его прогонят. Вроде бы, так чуть менее больно – но только вроде бы. Менее разрушительно от этого точно совсем не становится. Потому что именно это на самом деле во всем между ними происходящем самым разрушительным и является – то, что после. Тот момент, когда Джейс вновь остается один. Один. Один. Без Виктора – без своего дыхания и существования. Как и остальное происходящее, обычно их-прощание-без-прощания случается также без единого слова – ведь абсолютно все, каждое их грубое, переполненное горьчащим и жестким удовольствием движение, синхронизированно и выверенно, а больше им говорить не о чем. Ни до, ни во время, ни после. Не о чем.

***

Но сегодня ведь – что-то идет не так. Или. Может быть. Вообще все идет не так.

***

А может быть – как раз наоборот. Впервые хоть что-то идет именно так. Как нужно.

***

Попробуй разберись.

***

При любом раскладе суть в том, что Джейс, отчаянно вглядываясь в галактики глаз Виктора, пытаясь на вечность насмотреться. Отлично зная, что ничего у него не выйдет. Вдруг отчетливо понимает. Он действительно оставит сегодня здесь всего себя, как только за дверь выйдет – потому что так много-много-много себя Виктору уже оставил за все те разы, когда возвращался вновь и вновь, что забирать теперь и нечего. Так что сейчас Джейс пришел к тому мгновению, когда оставит ему в принципе все, хоть сколько-то важное, все, что делает его собой. Сохранив ему самому лишь внешнее. Неважное и ненужное. Лишь пустующую оболочку. Он даже сожаления или ужаса из-за этого не испытывает – наоборот, может быть, это как раз самое правильное из всего ныне происходящего. Потому что, если уж кому-то себя и оставлять. То лишь Виктору. Лишь ему одному. В ужас Джейса приводит совсем другое, следом вспыхнувшее осознание – если в нем самом действительно ничего больше не останется, если оставлять ему Виктору впредь будет уже нечего… какова вероятно, что сегодняшний раз и впрямь станет последним? Столько раз он говорил себе, что никогда больше не вернется. Но стоит задуматься, что и впрямь не вернется, что все это и впрямь не повторится – и ужас лишь принимается нарастать и нарастать, все более острый, все более ядовитый и раздирающий изнанку в кровавое месиво. Что, если у Джейса больше никогда и не будет возможности хоть что-то Виктору сказать? Что, если вот таких мгновений, наедине, глаза в глаза – у них больше не будет? Что, если вдруг в следующий раз они и впрямь столкнутся лишь, как враги? Лбом ко лбу? Чтобы уничтожить друг друга – до финального летального аккорда? В это мгновение Джейс уже абсолютно уверен – ни один из них после такого столкновения живым не уйдет. Иначе не может быть. Они были бок о бок в своих озарениях, в своих изобретениях. В своих идеях и мечтах. В своем представлении о спасении мира. Спасая попутно друг друга Они останутся бок о бок и друг друга уничтожая.

***

Если уж и рухнут в пропасть. То только вместе.

***

Поэтому, вдруг, Джейс ловит себя на том, как вместо того, чтобы отстраниться, отвернуться, уйти, уйти, уйти – он, на волне подкатившего к горлу ужаса, инстинктивно подается вперед, перехватывает Виктора поперек спины, все еще находясь внутри него. Зарывается носом ему в шею, прижимает его к себе так крепко, как только может. Ощущая прилив отчаяния при мысли о том, чтобы отпустить. А затем – впервые. Впервые за время, прошедшее с тех пор, как все это сумасшествие, зависимость, обсессия начались – разбивает их тишину словами. – Я ненавижу тебя, – оседает Джейс хрипом на шее Виктора, прижимая его к себе, переплетаясь с ним атомами и молекулами, пытаясь в него врасти, чтобы не осталось возможности никуда уйти ни для одного из них. Там, где планировались ярость и ненависть – звучат беспомощность, отчаяние и тоска. В ответ Виктор бросает бесцветным голосом: – Повторяй себе это почаще. Из горла Джейса вырывается смешок – болезненный, колючий, царапающий ему глотку изнутри по пути к своей свободе. Это – первые слова, которые они говорят друг другу за долгое. Очень долгое время. По итогу эти слова самые неправильные в этом мире – но в то же время никаких других словно сказано быть и не могло. – Я и повторяю, – сипит Джейс ответно. Действительно повторяет ведь снова, и опять, и еще раз. Но, сколько бы ни повторял, сколько бы самого себя ни убеждал – вот же он, снова и снова здесь, здесь, здесь, продолжает возвращаться к Виктору, когда тот и вовсе о его существовании забывает наверняка, стоит только из поля зрения пропасть. Но у Джейса забыть – не получается. Но у Джейса вокруг Виктора – все существование вертится. Но Джейс, сколько бы в ненависти себя ни убеждал – и сам-то себе на самом деле не верит совершенно. Никогда, кажется. Не верил. Он всегда восхищался Виктором – продолжает восхищаться им сейчас, сильным и верным себе, неизменно следующим за своими убеждениями и идеалами, бросающим вызов миру вновь и вновь, доказывая, как многого он стоит и как многого заслуживает. Без него стало серо. Стало пусто. Стало попросту никак. – Вернись ко мне, – выдыхает Джейс отчаянно, как мольбу, как молитву, цепляясь за Виктора еще обреченнее и совершенно наплевав на то, каким жалким и нуждающимся сейчас выглядит, звучит. – Вернись ко мне. Вернись, Виктор. Вот теперь слова ощущается правильными – а в то же время абсолютно бессмысленными, потому что с ужасом и отчаянием осознает, что наверняка знает ответ. Но все равно попытаться должен – хотя бы один-единственный раз попытаться. Он готов повторить это столько раз, сколько в принципе придется. Он готов стереть себе колени в молитвах этому. В молитвах Виктору. Готов провозгласить его собственным единственным божеством. Все, что угодно – только пусть вернется, только пусть… ладно, не как раньше, не нужно, как раньше, но все же опять будет рядом, только пусть они вновь окажутся на одной дороге, глядящие в одну сторону, синхрозирующиеся разумом и душами. Телами – как часть этого. А не как единственное, что у них в принципе осталось. Только пусть – дыхание Джейса, существование Джейса, жизнь Джейса, фундамент Джейс вновь вернутся к нему, пусть его мир вновь забликует красками. Пусть вновь обретет смысл.

***

Потому что весь его смысл. Один лишь Виктор.

***

Почему только раньше не понял-то? Почему потратил так много времени впустую? Почему осознал лишь, когда все уже оказалось разрушено? Почему? Почему? Почему?

***

почему почему почемупочемупочему

***

– Я не могу, Джейс, – слышится ответ Виктора, чуть менее острый и равнодушный, чуть более неуловимо мягкий, чуть более неуловимо разбитый. Разбивающий что-то внутри Джейса. Это ожидаемо. Это именно тот ответ, который он знал, что получит. Но менее больно, менее разрушительно от этого совсем не становится – Я не могу вернуться – а ты не можешь остаться, – продолжает Виктор мягко-разбитым, но уверенным, серьезным голосом, без намека на сомнение, на компромисс, на возможность решения этой задачи. Затем припечатывает приговором: – Это тупик. Глаза Джейса закрываются, он сжимает веки так плотно, что до бликующих под ними пятен темноты. Боль ломится в ребра сбитым сердечным ритмом, ломает кости до сколов, разливается и разбивается по внутренностям, под кожей. Топит, топит и топит до дна и до края, от макушки и до пят, ломясь наружу и грозя разрушить собой весь мир. Может, именно это Джейс в будущем и увидел. Может, это его боль мир и разрушила. Но Виктор, как бы разрушительно, как бы ужасающе это не было, все же прав – точно также, как он не может вернуться, сам Джейс не может остаться. А значит, и просить его вернуться несправедливо, верно? Несправедливо просить того, чего не может предоставить сам… Вот только как Джейс может остаться? Зная, что там, в будущем? Как он может поставить самого себя выше всего мира? Как может эгоистично поставить выше всего мира то, чего так жаждет, в чем нуждается сильнее, чем в воздухе? Как может поставить выше всего мира – Виктора?..

***

…хотя как раз вот это почему-то совсем сложным не кажется – ведь Виктор стоит не только мира. Но вселенной и всех галактик в ней. Стоит намного. Намного большего.

***

Вот только Джейс понимает – сам Виктор не захочет и никогда не потребует, чтобы он шел против своих убеждений. Чтобы поставил его – выше мира. Тогда и прямо сейчас просил бы остаться – но он не просит, просто констатирует факт того, что остаться тот не может. Если же попросил бы… Не может Джейс утверждать. Что хватило бы сил сказать «нет».

***

Может быть, Виктор об этом знает. Может быть. Потому и не просит.

***

Заставив себя отстраниться от него – Джейс заглядывает в такие знакомые, все еще чуть более темные, чем обычно, но ясные и внимательные глаза с ярким сиянием гениального ума, отраженным в них. А еще – с грустью и смирившейся безнадежностью, застрявшими в радужках. Из горла вырывается какой-то сломленный звук. Неужели, на этом – все? Неужели, у них нет ни единого шанса? Неужели, они обречены на это – однажды друг друга уничтожить? Ведь раньше находили выход из любого тупика, находили решения любых задач и проблем – казалось, не было в принципе ничего, что осталось бы им двоим неподвластно. Пока вместе. Пока – плечом к плечу.

***

Казалось, они были непобедимые. Казалось, они были вечные.

***

Теперь же иллюзия этого битым стеклом осыпается в сетчатку.

***

Ведь впервые что-то кажется действительно. По-настоящему непреодолимым.

***

Даже для них двоих.

***

Протянув руку, Джейс, не удержавшись – убирает волосы со лба Виктора на этот раз уже неприкрыто нежным жестом, скользит бережно и благоговейно по виску, по острым скулам, по точеной линии челюсти. А тот вместо того, чтобы отстраниться и оттолкнуть – позволяет это, сам под касание подставляется, заставляя что-то благоговейно затрепетать за ребрами. Оскаленный зверь Джейса сейчас – прирученный и тоскливо скулящий. Просящийся к тому, кто напротив. Тому, что ушел – и сердце с собой забрал. В глазах Виктора грусть лишь усиливается, за край радужек начинает литься – они оба знают, что значит это касание. Что в принципе все это значит. Оба знают, что это значит – когда подаются навстречу друг другу, одновременно, так знакомо синхронно, сплетаясь мыслями, разумами, душами, когда соприкасаются губами больше не в ударе-укусе, не в ярости и грубости, не в жесткости и привкусе крови. В отчаянной нежности. В ласковой обреченности. На этот раз у их поцелуя, такого контрастно неспешного и бережного на фоне остальных, голодных и жадных – привкус горькой сладости на грани тотального слома. Привкус абсолютного разрушения. Они оба знают, что это. Финальный аккорд. Летальный исход. Это – поцелуй-прощание. В горле, бок о бок с горечью – копится соль.

***

Все не может оборваться вот так… …но именно так все и обрывается.

***

Как бы ни хотелось Джейсу в мгновении застыть – оно обрывается тоже. Обрывается момент их разделенной на двоих болезненной нежности, рушащей его изнутри. Разомкнув эфемерно-мягкое, болезненно-щемящее, горьчаще-сладкое касание губ, они соприкасаются лбами и смотрят друг на друга, смотрят в мгновении разлома, смотрят в финальном аккорде, разрушительно отдающемся в барабанных перепонках. Глаза Виктора – вселенные и галактики, весь космос, сжатый до его радужек. Насмотреться бы на вечность в них – вот только такое ведь невозможность. Тень грустной, разбитой нежности мелькает на самом дне этих глаз – и это так больно. Больно. Больно. Больно, потому что это совсем не начало чего-то прекрасного – это финал чего-то и без того уже разрушенного, ломающего их обоих. Первым Виктор не отстраняется, позволяет мгновению длиться и длиться – а Джейс знает, считывает интуитивно, синхронизацией мыслей-разумов-душ, что он оставляет ему шанс отстраниться первым, оставляет ему этот, финальный аккорд. Оставляет ему возможность в этот раз уйти самому. В этот раз самому повернуться спиной. Хочется за это Виктора ненавидеть – если бы принципе умел его ненавидеть – за одновременные понимание и жестокость в этом жесте. Ведь Джейс и впрямь не знает, как выдержал бы, как не разлетелся бы обломками здесь и сейчас. Если бы опять оказался тем из них двоих, кого отталкивают. Кого позади оставляют. Но в то же время – он совершенно не готов сделать это сам, он не может, он не…

***

…он должен.

***

Должен. Потому что не имеет права заставлять Виктора вновь решение за них двоих принимать – ведь тот уже сказал свое слово, твердое и бескомпромиссное, и вариантов действительно нет, и осталось действительно лишь в черноту безысходности шагнуть. Так что Джейс оставляет себе лишь еще мгновение-другое на то, чтобы в прекрасных глазах напротив тонуть, чтобы теряться в их галактиках – а затем все же заставляется отстраниться. Заставляет себя отвернуться. Отвернуться. Отвернуться.

***

Вырывая с мясом кусок нутра ради этого.

***

Джейс не может остаться… …Виктор не может вернуться.

***

Их разруха – что-то предопределенное и необратимое.

***

Из дома Виктора выбирается лишь пустующая оболочка Джейса – все остальное, все живое и настоящее, дышащее и хоть сколько-нибудь важное, остается там, с ним. С ним остается сердце. С ним остается душа. А Джейсу остается – высеченный на сетчатке яркий образ Виктора. Его точеный силуэт его гордо вздернутый подбородок, его острые скулы, фонящая от него аурой поразительная внутренняя сила, вихры его волос, его тонкие губы, обычно поджатые, но умеющие так восхитительно улыбаться. Сияние его пронзительных глаз. Их мощь. Их ум. Все их невозможные, прекрасные галактики, изучить которые больше уже не будет шанса. А Джейсу остается – привкус кровавого пепла на языке и знание: их следующая встреча будет летальным аккордом либо для него самого, либо для них обоих. Ведь он будет бороться за Виктора до последнего – даже с ним самим. Как обещал тому, другому Виктору. Виктору из видения разрушенного будущего. Но даже без обещания – иначе ведь в принципе быть и не могло бы, ведь Виктор стоит того, чтобы за него бороться, стоит, как никто другой, стоит целого мира, стоит вселенной и всех галактик, целого космоса стоит. А если вытащить его и спасти все же не выйдет – то Джейс отравится за ним следом, куда бы ни пришлось. Потому что без Виктора ему – ни дышать, ни существовать. Потому что отправиться за ним – это честь.

***

Потому что без Виктора для Джейса летальный исход. Это облегчение.