Десятка из десяти

      Бывают разные студентки. Одни ходят по коридорам и смеются, другие сидят тихонечко в стороне и читают книги. Одни окружают себя подругами лишь из своей группы, другие же общаются со всем потоком. Кто-то из них — безликий, серый и унылый, а кто-то — яркий и до безобразия солнечный. К моему личному сожалению и несчастью, я обращаю внимание лишь на особый контингент девушек, только они меня привлекают, и потому я не удивляюсь, когда в потоке первокурсников однажды вижу Чон Соён.       Если бы у меня была возможность родиться заново и стать кем-то иным, не строгим преподавателем, который за любой неправильный ответ отгрызёт голову, я выберу стать камнем, который Соён бросит в глубину реки. Просто. Практично. Без лишнего напряжения. Я ни за что на свете не хочу повтора нашей первой встречи и нашего первого поцелуя, потому что, к сожалению, нам есть что вспомнить.       Посвящение в первокурсники помнят немногие — лишь малая часть тех, кто безбожно пил, заливаясь алкоголем, а потом дыша перегаром на парах. Я был там как сторонний непьющий наблюдатель, которому надо следить за всеми и фиксировать моменты, когда кому-то станет плохо. Медиков на посту не имелось, потому в руках лежал телефон, а номер скорой помощи выучен наизусть и у каждого сидит под коркой. Я и стоял тогда, скрестив руки на груди и нахмурившись, замечая резвящихся людей, которые совсем недавно выпустились из школы, не взяли год на подумать, а просто решили, что раз учились, надо продолжать учиться. Только никто в первый месяц не понимает, что школа и университет — совсем разные стороны света, я бы сказал, это нечто полярное, нечто несочетающееся. Я работал как-то в школе, ещё когда получал первое высшее — это было отвратительно, из меня высосали все соки и оставили гнить на обочине под сенью плакучих ив, а потом, когда я завершил обучение, меня пригласили в качестве лаборанта в университет. Получил магистра — добро пожаловать в преподавательский состав, но и ответственности больше, и нагрузки больше, но при всём при этом я ощущал то, чего не было раньше — свободу. Я не стоял в тени, я твёрдо держал власть в своих руках.       А власть развращает — мне ли не знать.       Возвращаюсь к посвящению в первокурсники, хочется сказать, что в тот день я не пил из принципа, потому что в прошлом году мне сделали выговор. «Нельзя пить вместе со студентами, это чревато последствиями», — сказала мне декан, потому что именно ей пришлось расхлёбывать ситуацию, когда я тащил двух полупьяных девушек в общежитие, так как они забыли путь домой, а сам я шатался на ветру, как дом, построенный ещё в эпоху Корё. Конечно же, влетело и студенткам, но уже от меня, потому что я не желал лишних слухов о себе, и при первой же возможности подал документы о том, что данные девушки не собираются никоим образом продолжать обучение ввиду своей плохой успеваемости. Нарисовали парочку F, от нервов они провалили мой предмет — профильный, — и были с позором исключены. Хочется избавиться от проблем — конечно, не вопрос. Только знай, если ты выиграл один раз, во второй будешь проигравшим.       Чон Соён в то посвящение пила много, отбирала пивные бутылки и охотилась за людьми, с кем можно было поговорить. Если сказать проще — присесть на уши, потому что у неё в голове бардак, сравнимый с самой настоящей свалкой, на уборку и переработку не хватает времени, а ещё она очень счастлива учиться именно в данном учебном заведении. Она и нашла вариант пригреться около меня — нахмуренного, серьёзного, непьющего преподавателя, который одним своим взглядом может послать далеко и надолго, но меня эта девушка не побоялась ни на посвяте, ни на парах, где я её откровенно давил. Неунывающая, яркая, она не просила у жизни пощады и заливалась громким хохотом в ответ на каждую шутку. И такой она будет всегда, потому что в каждом сыром, выложенном из кирпичей тоннеле она находила свет в самом конце.       — Скучаете, господин Туан?       Я не скучал тогда, ни в коем случае, — наслаждался видом, слишком прекрасным, чтобы сказать о нём прямо, и при этом самую малость ужасным. А именно я любовался слишком уж глубоким декольте той самой Чон Соён, которая подошла ко мне вплотную, опаляя горячим дыханием и такой же горячей натурой с ароматом пива и диффузором виски-кола, который у неё дома стоял на письменном столе. Одно время она безбожно пила, практически каждый день, не гордилась этим эпизодом в своей жизни и надеялась его забыть, но время от времени испытывала потребность выпить что-то по градусам выше пива. И её разносило — быстро, резко. Она ведь худая, как щепка, оттого и напиться для неё — это допить бутылку пива до конца, а потом она могла вернуться в исходную позицию по щелчку пальцев. Но пьяной ей оставаться нравилось больше, чем трезвой, потому даже на парах от неё можно было почувствовать запах спирта, а глаза зачастую шныряли в разные стороны, не понимая, что делать дальше. Встать на парту и содрать с себя футболку? Начать липнуть к соседкам, которые были её лучшими подружками? А может, поцеловать преподавателя так, что у него на губах останутся синяки?       В день посвящения в первокурсники, когда я знал о ней чертовски мало, она подошла ко мне с бутылкой в руках. Выглядела Чон Соён, честно признаться, как редкостная прошмандовка в своём костюме, который однако всё же полностью соответствовал дресс-коду: короткая джинсовая юбка не скрывала ног, а топ, спереди завязанный шнурками и оголяющий большую часть груди, выглядел вульгарно. Её длинные волосы, ещё тогда природного цвета, чёрные, были распущенными, слегка завитыми, но предательская упрямость лезла локонами в самое лицо. Она была слишком упрямой.       Слишком упрямой, потому что добилась меня не сразу, а лишь через пару месяцев.       — Я не скучаю, я наблюдаю за студентами, — проговорил тогда осторожно я, решив поддержать диалог. Ничего страшного не случится, если я отвечу хоть что-то. На самом деле, случится. Очередная студентка подумает, что Марк Туан, самый строгий преподаватель, опять найдёт себе любовницу в потоке первокурсников, а потом, наигравшись, будет проходить катком по всем во время сессии. Я не настолько жестокий, но слухи умеют множиться, распространяться и жить своей жизнью. — А если вам так хочется острых ощущений, то, пожалуйста, пройдите к танцполу.       — Танцы меня не интересуют, а вот вы — вполне себе, — не растерялась девушка. — Интересный человек. Подпирает стенку, на девушек не реагирует. Скажите, преподаватель Туан, — меня почему-то в тот момент передёрнуло от её сладкого голоса, — а вы случайно не гей?       Я вспыльчивый человек. Настолько вспыльчивый, что мне нельзя преподавать людям младше девятнадцати, потому что они скучные, они — главный раздражающий меня фактор. И если кто-то, недавно вышедший из этого возраста, тявкнет что-то в мою сторону, я разозлюсь. Разозлюсь по-настоящему. И, к сожалению, первой среди своих однокурсников мой гнев ощутила на себе именно Чон Соён. Пьяная и практически ничего не соображающая Чон Соён.       — А тебе бы рот свой держать на замке, а то чей-то член туда влетит.       Кто бы мог подумать, что совсем скоро именно мой член влетит в её рот.       — То есть вы считаете, господин Туан, что можно такое говорить девушке во время первой встречи с ней? — Соён скривилась, но в глазах появился интерес. Ей почему-то нравилось, когда с ней обращались как с тварью, как с падалью, и я искренне не понимал одного: какого чёрта? Что с ней не так? Она взяла сигарету и чиркнула зажигалкой — плевать на правила пожарной безопасности, потом она очень часто при мне курила, хотя под конец наших отношений она делала попытки бросить курить. — Ой как вы нехорошо поступаете. И ох как я в восторге от того, какой вы.       — И какой я? — я сложил руки на груди, готовясь выслушать от неё очередную тираду, полную огня.       — Сексуальный.       Я растерялся тогда, даже не смог ничего сказать, лишь перед тем, как она притянула меня к себе для поцелуя, сообразил, что у неё весьма нездоровые отношения с мужским полом. Нездоровые, токсичные, затягивающие в омут и выплёвывающие вместе с остатками еды, глубоко засевшими в пищеводе. Она ведь первая всех целует, первая парней на кровать бросает и позволяет собой пользоваться, позволяет слышать стоны, а потом говорит: «Было, конечно, классно, но один раз мне погоды не сделает, мне нужно, чтобы ты меня трахал всю ночь». Нимфомания — это болезнь, и у Чон Соён она имелась вполне себе официально, но лечить она не спешила и кидалась на мужчин, будто на мясо. Ей не нравился вкус таблеток, которые прописывали, зато нравилось стонать под другими, впоследствии не получая никакого удовольствия. Да, желание есть, желание постоянное и не отличающееся ничем практически от других, но оно было болезненным. Очень болезненным.       В тот самый день на посвящении в первокурсники я впервые попал в её сеть, как рыбка, и понял, что от Чон Соён спасения нет абсолютно никакого.       Мне с детства говорили, что мужчина должен быть в семье самым главным, если не так — то это тряпка половая, а не мужчина, и я верил этой догме, не спешил что-то менять, а потом от меня сбегали девушки. Они понимали, что я запросто могу поднять руку, ударить их, сказать, придя домой с работы, что нуждаюсь в еде и сне, а не во всех этих телячьих нежностях, и потому каждая считала своим долгом при расставании ткнуть меня лицом в грязь и рассказать по пунктам, где я был не прав. Я не принимал их точек зрения никогда, они же все дуры, которые думают почему-то категориями феминизма, который в Корее никогда не приживётся, и я просто выгонял их из квартиры, блокировал номера и некоторое время жил один. А потом всё как по накатанной, то же самое. Никакого разнообразия.       Скажу ли я, что Чон Соён изначально попала в ту категорию женщин, которую я презирал? Это значит ничего не сказать. Я её возненавидел сразу, как её губы со вкусом пива коснулись моих, но отвечал на поцелуи, а в конце и вовсе смял под топиком худую грудь, будто бы давая намёк на продолжение, которое в нашем нынешнем состоянии быть не должно. Я просто потешил своё самолюбие, ответил на страстный женский поцелуй и потом просто толкнул её в толпу, развернув к себе спиной. Сколько надо ума и отваги, чтобы поцеловать преподавателя? Нисколько. Для этого нужны лишь дурость, крепкое спиртное и полное отсутствие тормозов.       В тот день я сказал ей, чтобы она больше не приближалась ко мне. Жаль только, что ей всё равно.       Потому что уже на следующий день мы встретились на моей паре и всё пошло коту под хвост — иначе и не скажешь.       Если заглядывать в моё прошлое, то можно сказать, что моё внимание неустойчиво и я падок на женщин. Но не падок на падаль. Падалью Чон Соён и была, жаль, что она меня очаровала, да так сильно, что всё завертелось стремительно, как будто водоворот, затянуло меня и не оставило в покое. Я не ожидал, что всё произойдёт именно так, — потому что уже через две недели самозабвенно целовал грудь Соён, когда она сидела у меня на коленях в запертой с внутренней стороны аудитории, зная, что никто не войдёт.       Она околдовала меня, чертовка. Околдовала в сотенный раз, зная, что я ничто перед её чарами, а потом буду ощущать себя странно использованным, хотя не сказать, что мы друг друга как-то использовали. Нет. Соён, можно даже сказать, любила меня, вечно таскала еду, напитки, не подавала признаков симпатии при подругах и всячески открещивалась от любых связей со мной. Мы ведь не такие, да?       Мы ведь на самом деле ещё хуже, чем есть.       Чон Соён моя девушка уже вот как два месяца. Мы не живём вместе, у нас нет общего быта, мы пересекаемся только в университете или на редких свиданиях, где мы снимаем номер в отеле и занимаемся сексом до самого утра. Мне уже не семнадцать, чтобы удовлетворять девушку так долго, но я смог, пускай весь последующий день ощущал себя не лучше неполитого в жару растения. А Соён было мало — ей хотелось ещё.       — Ну пожалуйста, — просила она меня тогда.       — Ну пожалуйста, — просит она в настоящем, заглядывая прямо мне в глаза и зная, что я не могу ей ни в чём отказать.       Люблю ли я эту девушку?       Возможно. Но если бы не её болезнь, если бы не мои особенности, наверно, жить нам было бы намного легче.       У меня синдром дефицита внимания и гиперактивности, который я лечу препаратами с того самого момента, как мне поставили диагноз. И потому для меня странно знать, что Чон Соён, у которой официальный диагноз нимфомания, не принимает ни нейролептики, ни антидепрессанты. С каждым разом она всё больше запускает свою болезнь, я вижу, как она мучается, как ей плохо, но ей банально не интересно, что же дальше будет с телом. Что будет дальше с её психикой. Что будет дальше с её душой. Ей на всё было всё равно, кроме секса и гонки за удовольствием, которого она никогда не получит из-за отсутствия лечения. Можно бесконечно иметь секс, любой человек в любом месте и в любое время даст его, но можно не получить ни оргазма, ни удовлетворения. Соён потому и прыгает на меня постоянно — хочет получить то, до чего никогда не дотянется, хочет того, что никогда не получит.       Но любые попытки заставить её пройти курс лечения всегда оборачиваются прахом. Если ей это не нужно, то мне зачем пытаться лечить человека? Я только хуже сделаю, и себе в том числе, и удивительно, что она до сих пор здесь, рядом со мной, просит уединения, любви и ласки, а у меня внутри к ней ни ласки, ни любви не осталось. Секс-кукла. Она десять из десяти по внешности. Она прямое попадание в моё сердце по увлечениям, но многое перекрывал характер и отталкивающая черта отсутствия грамотного лечения.       — Боже мой, опять подсобка, — говорю я, стискивая зубы. Девушка стоит напротив, улыбается, и выглядит слишком приличной для студентки, которая готова на всё ради того, чтобы её поимели в разных общественных местах. У нас был секс в каждом уголке университета: в туалете, в любой аудитории, где только Соён пожелает, в преподавательской, да везде! Однажды во время зачёта, который я проводил при всех студентах, она умудрилась отососать мне прямо под моим же столом, и было удивительно понять потом, что никто этого не заметил. А я пыхтел, постоянно прятал нос в блокноте и старался говорить ровно, а сам в тот момент бурно кончал прямо в рот девушке, которая после всего этого хотела от меня поцелуев. — И тебе не надоело?       — А когда мне надоест секс? — хрипит девушка мне прямо в ухо, будто хочет рассказать какой-то секрет, и я ловлю себя на мысли, что мне определённо сегодня надо будет пропустить пару стаканов водки дома, потому что иначе я просто без понятия, как выжить с Чон Соён. — Мне он никогда не надоест. Тем более с тобой. Ты так трахаешься, зайчишка, что хочется ещё и ещё.       Она называет меня только лишь зайчишкой, потому что знает, насколько зайцы и кролики любят трахаться и размножаться. Мне же не нравится это прозвище — слишком провокационно, слишком претензионно, и потому я стараюсь лишний раз не реагировать на слова Соён. Да, она хочет меня, я это знаю; да, меня ненавидит добрая половина университета, и мне всё равно, и если мне дадут выбор: карьера или девушка — я выберу первое. Девушки приходят и уходят. А работа остаётся рядом всегда, если не нарушаешь внутренних договоров, лишний раз ничего не говоришь и не возникаешь, когда надо молчать в тряпочку.       — Признай, Марк Туан, ты очень сильно хочешь меня, — и её рука, скрытая от всех моим дипломантом и её сумкой, сжимает место у молнии штанов.       И я ведь действительно хочу, потому что яйца сводит сразу, а член напрягается. Именно такую власть надо мной имеет Чон Соён. Знает это, а также то, что я готов упасть перед ней на колени. Только вот её стандартный заказ в ближайшей к университету кофейне: карамельный латте, морковный кекс и нож, который она с удовольствием воткнёт мне в спину. Чертовка, дьяволица и просто красавица, пленяющая, как сирена, утягивающая вглубь, как русалка. Только не обласкает — убьёт, сожрёт и не подавится, а потом будет зубы скалить и шипеть: «Ну я же говорила!»       А ведь она говорила мне не влюбляться, говорила не пробовать на вкус её тело и не сделать попытку расколоть душу. Было, есть и будет — проходили.       Отталкиваю её руки — не время и не место для игр, слишком много посторонних глаз и ушей, слышащих всё, что выльется из наших ртов друг на друга. Начинает пробирать нервный тик от того, как девушка закусывает губу, опускает глаза, а потом с лёгким смехом поднимает голову, улыбаясь. Я знаю, что раз за разом проигрываю ей, знаю, что не получится поступить по-моему практически никогда, и потому бессилие накрывает с головой. Чон Соён зависима от секса, а я зависим от неё. Мы друг для друга — магниты, панацея и безумная бездумная страсть, которая накрывает с головой и не даёт оторваться. А мне надо сделать передышку, выдохнуть и вновь посмотреть ей в глаза, только уже без желания заниматься сексом.       Как-то мы с Соён лежали на кровати в дешёвом номере отеля, который она сняла на свою стипендию — до последнего не говорила, куда мы идём и что будем делать, а потом на моей шее появились отпечатки её алой помады, а у самого всё внутри свело от желания. Она умеет заводить, талантливо этим пользуется и не даёт от себя оторваться, пока не достигнет хотя бы чего-то — ни разу в жизни у неё не было оргазмов, насыщения, она может заниматься сексом бесконечно, пока партнёр не выдохнется, и удовольствия от этого нет — один дискомфорт и её сухое влагалище. Кто ей нравится, с тем она и трахается. Уж проще просто покориться ей и самому насладиться, чем ощущать её жгучую ненависть, потому что у Соён есть очень хорошее качество — она сильно, заклято ненавидит, но при этом может очень пылко любить.       Ей суждено полюбить меня до дрожи, а потом возненавидеть до скрипа зубов.       Совсем скоро я не сдерживаюсь: прямо во время пары, которую веду у четвёртого курса, пишу Соён о том, что хочу её. Она — мой порочный круг, к которому я вечно возвращаюсь, она — омут, который затянул и без остатка поглотил. А я и рад, потому что совсем никого искать не хочется, а Чон сама меня нашла, сама добилась, сама показала, насколько меня хочет. Таких девушек просто дурачить, ими проще пользоваться, их проще подстроить под себя, потому что они видят колебания настроения, видят, как ты от них зависим, но абсолютно не понимают, как этой зависимостью пользоваться.       Глупышка Чон Соён, любящая члены.       — Я тебя хочу и моё желание не изменит ничто, — шепчет на грани слышимости, достаёт телефон, что-то печатает — и вот уже мой телефон звякает, оповещая о новом сообщении. А там, я не сомневаюсь, время, место и какое у меня должно быть настроение. Конечно же, оно должно быть великолепным, кто бы сомневался. — Даже смерть или моё отчисление.       — Ты такая самонадеянная, понимаешь, что поступаешь неправильно, но всё равно продолжаешь, — говорю я, поднимая глаза на Соён.       Сколько у неё прозвищ?       Проститутка, шлюха, нимфоманка, «та самая Чон», давалка. И много синонимов. Много обозначений её как сплошного женского полового органа, которому, в принципе, всё равно, когда и с кем заниматься сексом. Я слышу порой, как кто-то шепчется о её похождениях, смеётся, показывает фотографии — действительно, неужели такая девушка может быть мишенью для охотников за горячим? Нет, навряд ли: она сама первой пришлёт фотографии, где у неё грудь обвита портупеями, где у неё нижнее бельё с доступом или ничего на теле нет, кроме нитки жемчуга на шее. Так и снято всё практически профессионально — поговаривают, есть у неё подруги, которые занимаются съёмками, вот и всё выглядит хорошо и прилично.       Мне она тоже одно время присылала горячие снимки, но… Я просто сказал ей, что она выглядит таким образом жалко, а сами фотографии — дешёвка. Она перестала мне их слать, зато потом ежедневно передо мной оголялась, заставляла смотреть на собственное тело, а потом ласкать его. Мужская сущность падка на такое. В особенности когда легкодоступная девушка сидит прямо перед тобой. Я тоже падок. Но одновременно с этим у меня есть страх.       И этот страх не даёт мне просыпаться в одной постели вместе с Соён, он заставляет убегать сломя голову и думать лишь о том, что пора браться за ум и выбирать меж двух зол: Чон Соён, с которой неплохой секс и нет намёков на будущее, или же собственную карьеру, которая должна обеспечить мне хорошую жизнь и, в принципе, и так обеспечивает её.       И в принципе, если выбирать по-настоящему, без прикрас, то надо выбирать работу.       Я смогу расстаться с Чон Соён так, что она будет искать недостатки в себе. А я в это время буду преподавать как раньше: без ежесекундного желания своей пассии потрахаться, без её надутых губ и постоянного «милый, хочу проснуться в твоих объятиях». Лишь один раз я позволю её мечте сбыться. А дальше для неё самой настанут тёмные пора.       Наступает сезон дождей резко, неотвратимо, и я постоянно сталкиваюсь с Чон Соён взглядами: похабными, пошлыми, без романтики и любви, и у меня даже глубоко внутри не ёкает, когда я думаю о том, что по совокупности всего место ей далеко не в стенах университета. Ей и учиться-то неинтересно: очень часто F по тестам, а сессии сдавать хоть как-то надо, но если не выровняется хотя бы до C, то ей прямой путь на отчисление. Я даже говорю об этой девушке с другими преподавателями потока: все в один голос подтверждают то, что ей не хватает стремления, и в первый день дождя я сам бронирую нам номер в отеле, потому что нет сил соглашаться на её предложение на свои жалкие гроши всё сделать, а вести к себе домой не имеет смысла. Она обольстится. Позарится. Захочет остаться и оставить частичку себя на моих полах, стенах или кровати.       Я не позволю ей этого сделать.       — Вау, я чувствую себя принцессой, — говорит Соён, когда я забираю её на каршеринге на пересечении улиц. Я не могу подъехать ближе к университету или же к её квартире — она живёт не одна, пойдут слухи, и потому мы выбрали определённую точку на карте, чтобы я забрал её с комфортом. — Симпатичный мужчина снял специально для нас номер в отеле, приехал за мной, а что там сзади?.. — девушка оборачивается на заднее сиденье и восторженно ахает. — А сзади вино и явно вкусная еда из доставки! Правильно-правильно, — Соён достаёт из сумочки жевательную резинку — неизменный химозный клубничный аромат сначала наполняет её рот, а уже потом захватывает пространство вокруг себя, и я слегка морщусь, — сначала надо вкусно поесть, а потом хорошо потрахаться.       И ведь не прикопаться — ни о какой любви она не говорит, её не просит и в ней не купается. Я лишь подыгрываю в желании обладать женским телом и дурманить глупый неокрепший разум. Ей ведь всего двадцать, что ли. Слишком мала для большого опыта общения с мужчинами и слишком взрослая, чтобы быть наивной. Это губит.       — Правда, я б хотел, чтобы ты выполнила одно моё желание, — я поворачиваюсь к девушке лицом, когда мы останавливаемся на светофоре. Да, Соён симпатичная. Она умеет косметикой подчеркнуть достоинства и ею же убрать недостатки, талантливо накручивает не только кудри, которые от влажности уже осели на плечи, но и себя, и всех остальных людей рядом. — Я купил нам пару штучек, которые нам надо опробовать. Предлагаю тебе отгадать, что это.       А глупышка только глазами хлопает и закусывает пухлую нижнюю губу.       — Плётку и наручники? Я бы хотела, чтобы ты меня отшлёпал, — жар поднимается по телу. — Чтобы ты сначала приковал меня к изголовью кровати, потом избил мои ягодицы, а затем жёстко трахал. Я бы хотела, чтобы в это время ты меня душил и не позволял кончить, а потом ты спермой зальёшь меня изнутри и будешь продолжать двигаться.       Из-за всех этих фантазий я ощущаю давление, растекающееся по бёдрам, а потом качаю головой, стараясь сохранять спокойствие. Мне ещё везти нас до отеля, как-то с ней взаимодействовать и, возможно, уговаривать на авантюру. Если, конечно, она сама не предложит то, что я так хочу ей показать.       — Другие варианты есть?       — О, ну, — девушка заминается, и я слышу, как она начинает ковырять ногти, — я не знаю, может, ты хочешь меня связать?       — Нет, солнце.       — Хм, может, тогда ты хочешь уломать меня на анальный секс?       Бинго.       — Да, я купил анальную пробку и смазку. Я думаю, она тебе понравится — с чёрным камушком, отражающая поверхность, выглядит красиво, — я практически физически чувствую, как Соён сжимается и хватается за локти в попытках согреться или же ужаться до маленьких размеров. Ей тяжело и трудно — оно понятно.       — Скажи, а… с другими девушками у тебя был анальный секс? — почти шепчет Соён.       — Был с одной, и честно, я остался доволен, потому что хорошо подготовил её, — и нет в моих словах лжи — действительно, во времена бурной юности приходилось и не с таким экспериментировать. — И ей понравилось, и я был удовлетворён, и честно — тебе тоже понравится, я уверен.       И некоторое время девушка сидит молча, уставившись в окно. Мне даже становится немного смешно, потому что я чувствую всю неуверенность Чон, весь её страх и то, что в этот раз, сегодня, именно она будет плясать под мою дудку, а не я под её.       — Я просто никогда такое не практиковала, — внезапно говорит Соён, — и мне страшно. Но ты же… будешь со мной нежным?       Нет.       — Конечно, солнышко. Я буду с тобой самым нежным.       Машину приходится оставить за полкилометра от отеля, и мы вместе идём, крадучись в тени, но не оглядываясь. Я всё время чувствую, как Соён почему-то нервничает и нервно озирается, но одновременно с этим мне забавно видеть её такой. Бойкая, забавная, со своими тараканами девушка на глазах превращается в ту, которая убежит, сверкая пятками, далеко, если в спину ей скажут: «Бу». Я знаю, чего она боится больше всего на свете, знаю, чего ей хочется больше всего на свете, и сейчас страх и желания перемешиваются, а я уже ввожу код на двери отеля, открывая её и вместе с Соён проникая внутрь.       Впереди лишь коридор с девятью комнатами, каждая из них защищена кодовым замком. И даже не скажешь, что это отель — так, хостел для приезжих, которые с удовольствием покинут такие «хоромы» спустя два дня. Я заплатил достаточно кругленькую сумму за то, чтобы с комфортом переночевать, и я собираюсь провести это время хорошо и целесообразно. Код вводится легко, я открываю дверь и пропускаю в тёмное пространство Соён, которая сразу находит выключатель и шлёпает по нему немного дрожащей рукой. Загорается свет в прихожей, обитой ковром, из приоткрытой двери в туалет доносится запах сырости, забивающий нос, и я морщусь. А Чон, кажется, ничего не смущает — она сбрасывает немного мокрые туфли и босиком проходит к кровати, которая занимает большую часть комнаты.       — Мы наконец-то можем побыть одни! — говорит она, а я чувствую, как в её голосе сквозит страх. Странно, ведь до этого, когда она оставалась со мной в замкнутых пространствах, она была более раскованной, более смелой и энергичной. Теперь в ней эту искру будто бы резко потушили, и нет уже той самой Чон Соён, готовой наброситься на каждого, кто предложит ей лечь рядом в постель. — Марк… Иди сюда, пожалуйста…       И я чувствую, как девушка жмётся ко мне, как она обхватывает дрожащими руками мою шею и прислоняется к ней же губами, закрывая глаза. Она ощущает себя беззащитной, жалкой, маленькой, без моего тепла и явно чувствует, что этого тепла она больше не получит. Никогда. Совсем. Ей не положено, а мне не стоит падать в омут, зарываясь пальцами ног в илистое дно. Мне не будет больно, если мы расстанемся. Мне не будет больно, если она даст мне пощёчину и скажет: «Ты козёл». Да пусть хоть всеми последними словами обзывает — честное слово, я переживу. Переживу, выброшу в пакет и донесу до помойки.       Но с такими отношениями, где я не чувствую ничего, кроме возбуждения, надо кончать.       — Марк, пожалуйста, поцелуй меня. Мне… мне немного страшно, — шепчет Соён и щурится слегка, будто бы пытаясь сдержать слёзы. Девушки весьма чувствительны, они могут чувствовать значительно больше, чем мужчины, все колебания настроения, состояния и угасание чувств. Однажды одна из бывших сказала мне: «Знаешь, как я поняла, что тот проведённый вместе день был последним? Ты поцеловал меня два раза: один раз захотел сам, а второй раз я попросила тебя. И ты меня не обнимал. Именно так я поняла, что ты не то что целовать — видеть меня больше не хочешь». И именно так я собираюсь поступить с Соён: поцеловаться с ней два раза на прощание. Один — потому что это прощание с моей стороны. Второй — потому что это прощание с её стороны.       Она десятка из десяти, но при этом ей не хватает искренности, романтики и отсутствия быть просто телом для постельных утех. Она точно десять из десяти?       Я прижимаю девушку к себе, жадно целуя, закрываю глаза и на совсем краткое мгновение позволяю себе быть нежным и расслабиться с ней в последний раз. Завтра уже такого не будет. Завтра она не подойдёт ко мне ни на шаг, не заглянет в глаза, потеряет в толпе и больше никогда не найдёт. То, что пока есть — это сегодня, и его надо прожить до конца любой ценой.       Я гашу свет, как только сам скидываю ботинки, и на ощупь направляю девушку в сторону кровати. Легко укладываю её, а потом включаю ночник, и в его неверном свете достаю из пакета всё, что купил недавно: бутылку вина, фрукты, смазку и анальную пробку. Соён выглядит немного недовольной, но, кажется, выдыхает, как только я сажусь рядом и начинаю открывать бутылку, чтобы вскоре разлить напиток по кружкам, которые я обнаруживаю рядом с мойкой. Вино на вкус кислое, мне такое абсолютно не нравится, но Чон, кажется, всё равно, что пить — она не ведает, что творит, немного боится и очень хочет быть сегодня особенной, и мне смешно. Не особенная она, ни в коем разе. Но забавная до жути.       — Я думала, мы сразу и с порога, — говорит она, опираясь на моё плечо. — Марк? Что-то случилось?       Женщина внутри хрупкой девушки просыпается редко, но метко, и я не вправе её разубеждать и говорить, что всё хорошо. Просто улыбаюсь, решая, что если ей не понравится то, что я скажу, то придётся наше «свидание» закончить сразу.       — Просто мне не очень хорошо. Надо немного выпить и расслабиться. Потом станет легче.       — Хочешь, сделаю массаж?       — Делай.       Соён пробирается под мою рубашку, расстегнув пуговицы, приспускает её с плеч и мнёт кожу, слегка растирая, что я чувствую тепло, смешанное с лёгкой болью. Мне хорошо, а это главное, мне хочется, чтобы это продолжалось, но её поцелуи, оставляющие шрамы, дают мне понять, что просто так закончить вечер массажем мы не можем. Ей надо это. Ей нужен секс. А я ей сам по себе не нужен.       — Люблю тебя, — она кусает меня за ушную раковину и улыбается, прижимается сухой грудью и ласкается щекой о макушку. Как кошка. Но ей и не дать надежды на то, что всё так и продолжится: сама справляется с насыланием на себя иллюзий, сама в них купается и ими же тешится. Пусть продолжает делать так же. — Очень сильно люблю, Марк.       А я тебя нет.       — Скажи, как мне лучше к тебе обращаться, — Соён сползает на пол на колени передо мной и кладёт руки на мои бёдра, — мой господин? Мой повелитель? Или мы можем сыграть в ролевую игру, где я твоя студентка и ты принимаешь у меня экзамен?       — Могу быть господином, который наказывает тебя за непослушание, — я глажу её по голове и улыбаюсь. — Который разденет тебя догола, свяжет запястья колготками, отшлёпает, а потом проверит, готова ли ты к анальному сексу.       — А как к нему подготовиться?..       — Сначала сходи хорошенько в туалет, а потом вымойся. И вымойся там тоже, — я сжимаю её ягодицу, потому что девушка чуть приподнимается и целует меня в уголок губы. — Это обязательно.       — То есть мне начать готовиться прямо сейчас?       — Обязательно.       Я шлёпаю девушку по ягодицам, ненароком заползая чуть дальше, а потом она разгибается, игриво целует меня в щёку и убегает в ванную, где очень долго журчит водой. Честно — в тот момент мне кажется, что я совершаю ошибку. Кажется, что не так всё должно быть, я не так всё начал и не так всё заканчиваю. Но при этом мне забавно: чёрт побери, а ведь я из тех самых преподавателей, которые спят со студентками и не завышают им баллы за предмет. А если Соён и держится за меня, то только потому, что любит, ни больше, ни меньше. Кроме этого объяснения, у меня нет совершенно никаких доводов, почему она терпит мою холодность, отстранённость и то, что я мог заниматься с ней сексом в каких угодно местах.       — Кстати, мы и в этот раз почему-то не у тебя в квартире, — надувает губы Соён, когда выходит из ванной. Её кожа сияет чистотой, а с волос капает вода. И я не сомневаюсь, что она выполнила всё так, как я и просил. — А всё обещал, что в следующий раз будет по-другому… Ну ты и врушка, Марк-и!       — Может, и врушка, но тебе же нравится это, — говорю я. Глажу её короткие волосы и окидываю девушку взглядом. Она сняла колготки и не стала их надевать, по бёдрам бегут мурашки, а пальцы ног зарываются в ворс ковра. Ей не терпится напрыгнуть на меня, схватить, как добычу, но я знаю, что не дамся так легко. Со мной будет трудно.       — Что мне теперь делать? — Соён нервничает, глаза бегают в разные стороны, а я лишь глажу её по бокам, слегка игриво задирая ткань.       — Ложись и раздевайся.       Я никогда сам её не раздеваю. Она против — не хочет, чтобы в порыве страсти я порвал красивое бельё. Я лишь подаюсь ей и тоже начинаю раздеваться, сначала сбрасывая кофту, а потом и штаны. В помещении духота, перемешанная с ароматом духов Соён, и я немного плыву, чувствуя, как ускользает сознание. Мне трудно смотреть на обнажённую девушку перед собой, которая разводит колени в сторону и призывно манит пальцем. Мне трудно не скользить взглядом по её телу, очерчивая каждый изгиб и трогая кожу. Чон Соён некрасивая, на самом деле, просто мнит себя первой красавицей, а когда у человека высокая самооценка, это чувствуется издалека. Это чувствуется и от моей любовницы.       Мы не в отношениях, но она меня любит. Не назвать всё это любовью, потому что когда любит кто-то один — это превращается в полнейший театр абсурда, где вторая сторона пытается хоть как-то в разговоре намекнуть, что вы не одного поля ягоды.       А Соён вскоре встаёт передо мной на колени и прогибает спину, дабы дать мне насладиться видом. Я не сомневаюсь — пока она была в ванной, то посвятила время чтению статей касательно анального секса, и я ухмыляюсь на свою догадку. Она хочет, чтобы я её тщательно вылизал. Не получит желаемого, пока не сделает то, что я хочу. Именно поэтому я хлопаю её по ягодице, беру за волосы, разворачивая к себе лицом, а ей ведь нравится — привычны грубости, потому без слов носом трётся о мои бёдра и сквозь ткань ртом ласкает набухающий член. Её дыхание тёплое, ни на что не претендующее, и я мычу, хватаясь за ворот футболки и стягивая её с себя. Соён в это время помогает себе руками — берёт мой член, гладит его, облизывает, и я ощущаю резкий прилив возбуждения.       — Соси, — приказываю и опускаю руку на голову девушки, которой только дай команду — она заглотит по самые гланды и даже не подавится.       И она сосёт: пробегается языком по всему члену, щекочет им яйца, а потом заглатывает практически до основания, обволакивая его тёплыми губами. Мне нравится, когда она делает минет: член разу становится твёрдым и хочется продолжать, но не ласкать её в ответ. Голова пытается выбросить из себя притягательный образ без белья, и я практически через силу нагибаюсь к ней, обхватывая ягодицы, мну их, ласкаю, а потом прерываю то, что Соён делает. Вместо этого беру смазку на силиконовой основе, открываю тюбик и от души выливаю её на пальцы. А потом приманиваю к себе девушку, которая боится того, что я буду делать сейчас.       Она десятка из десяти, но то, чем мы будем заниматься — просто чёртово очко.       Соён вновь начинает мне сосать, но более осторожно, в то время как я нахожу нужную мне дырку и начинаю её разрабатывать. Чон сжимается, пытается сопротивляться, но в итоге её колени подкашиваются, когда я беру самую маленькую анальную пробку и начинаю её аккуратно вводить внутрь, а потом осторожно вынимаю, и так несколько раз. Девушка дрожит, выпускает член из губ и стонет, хватаясь за мои бёдра. У неё никогда такого не было, и я с диким удовольствием наблюдаю за тем, как ей непривычно и, может, даже неприятно. Но она продолжает мне сосать, продолжает меня ласкать, и я чувствую, что скоро кончу, но успеваю вынуть член из её рта. Пока ещё не время. Обязательно трахну её и кончу прямо в её спелый персик.       — И сколько мне быть с этой штукой в заднице? — она виляет бёдрами, и я глажу её по плечам, спускаюсь к груди и цепляю один сосок. Слегка его скручиваю, потом оглаживаю и ласкаю языком. А она стонет, мерзавка, зная, что каждый её стон — музыка для моих ушей. — Видимо… — вновь стонет, и я касаюсь её клитора, скольжу вниз, к влагалищу, которое из-за наличия анальной пробки стало чуть уже, чем было до этого. Ах она, женская анатомия. Как же она прекрасна. — Видимо, долго?       — Сейчас я тебя трахну как всегда, а потом так, как хочу я.       Соён лежит на спине, ей неудобно и некомфортно, и я специально не надеваю презерватива, сразу проникаю в неё без должной подготовки. Мышцы влагалища туго сжимают меня, и я слышу не то что стон — вскрик, прошивший девушку изнутри. Она хочет убежать от меня, избежать боли, но не получается, потому что, подхватывая её под бёдра, я начинаю вколачиваться так, будто у меня бесконечный запас сил. Ноги Чон дрожат, она хватает одеяло пальцами, в которых нет сил, а потом цепляется за мою спину, царапает кожу и пытается хоть как-то облегчить боль, но не выходит. Я же кайфую: мне откровенно нравится делать всё не так, как нравится Соён, делать ей наперекор, оттого и член стоит крепче, и желание обостряется серьёзнее. Я уже снова вот-вот готов кончить, но не даю себе, обхватывая член у основания и покидая тело девушки.       — На колени.       Соён чувствует власть. Соён боится власти. Соён понимает, что мне надо подчиняться, в особенности сейчас. Я раскатываю по члену презерватив и осторожно вынимаю анальную пробку из предоставленной мне на растерзание задницы, потом слегка расширяю девушку пальцами и лишь затем проникаю туда членом, обильно смазанным лубрикантом.       Внутри горячо, туго, желанно, и я с удовольствием её разрабатываю, слыша под собой хрипы и лёгкие вскрики, перемешивающиеся со стонами. Соён непривычна к такому проявлению чувств, я же — обожаю, чёрт побери, сделаю всё так, чтобы она раз и навсегда меня запомнила, а ягодицы горели от прикосновений и шлепков, которые я ей щедро раздаю. Её спина прогибается, локти благодаря мне сведены сзади, а лицом она готова пропахать дорогу от одного края кровати к другому. И как только я понимаю, что готов кончить, я резко выхожу из девушки, срываю с себя резинку и сразу же проникаю внутрь. Сперма выстреливает прямо в девушку, наполняя её, и Соён задыхается, дрожит, ей больно, а я продолжаю доделывать движения бёдрами и ласкать её клитор. И тут я чувствую почти невозможное.       Определить женский оргазм, если ты часто доводил девушку, никогда не составляет труда, и я понимаю, что Соён кончает. Она еле трепещет, еле стонет, но её тело сводит от удовольствия, что хочется кричать, лежать и чтобы больше не трогали. Она впервые получает то, за чем бегают многочисленные девушки. Она впервые ощущает самый настоящий оргазм.       Надо же, а всего лишь-то ей надо было дать свою задницу на растерзание.       — Б-боже, Марк, что это было? — она приподнимается на локтях, а потом падает обратно. По её ягодицам вниз течёт сперма, и я невольно любуюсь этим, а потом резко прихожу в себя.       — Ты кончила, — говорю сухо и достаю влажные салфетки. Одну достаю для себя, оставшуюся пачку бросаю Соён. — Вытрись. Вид прекрасный. Но ты запачкаешь всё постельное бельё нам.       — Как же это… хорошо — наконец-то кончить, — Чон достаёт салфетки и начинает вытирать себя. — Неужели так происходит у всех?       — Не у всех. В основном не при анальном сексе. Но встречаются разные девушки.       Мне бы помыться, да Соён не даёт и шанса: просто сгребает в объятия, обхватывает бёдрами, и я забавляюсь: мне уже давно не шестнадцать и завести меня намного труднее. В ближайший час у меня не встанет на Чон Соён или любую иную даму. В ближайший час я буду просто лежать и ждать, когда она от меня отвяжется. Но она даже мыться не спешит, не хочет уходить, а ласкается, чувствуя, что я не намерен убегать этой ночью. Не буду. Доставлю ей немного удовольствия перед тем, как разбить.       И пусть я буду грёбаным мудаком, но ни за что и никогда больше не буду именно таким образом бросать своих женщин.       Мы засыпаем, чтобы уже на следующий день проснуться разными людьми. Чон Соён — практически излеченной от своего недуга. Я — с пониманием, что мне надо сделать, чтобы избавиться от этой девушки раз и навсегда.       Я вызываю ей такси до дома, а сам еду напрямик в университет, чтобы подать все нужные документы, который до этого момента собирал целый месяц. Кто-то скажет, что я поступаю неправильно, но мне плевать. В первую очередь я преподаватель, а потом уже — наполовину бывший парень Соён. И потому мне смешно, когда декан подписывает мои документы, а потом говорит зайти к ректору.       Судьба Соён уже решена.       Я не куратор её группы, я практически никто, но именно мне доверяют в третий день дождя объявить список вылетающих с курса, должников и тех самых, которые просто отсиживают заднее место и ничего не делают. Соён мрачная, хмурая, и я слышал, что недавно произошло с парой её подруг, но мне ни капли не жаль саму девушку, которая смотрит на меня словно побитая собака и еле не пускает слезу. Но я понимаю её состояние: опустил её ниже плинтуса, дав наконец-то желанный оргазм, заставил попробовать анальный секс, что она теперь даже ровно сидеть не может. А сейчас я объявлю список на отчисление из её потока. Всего десять человек, и девять из них — безликая толпа для меня. И пускай буквы разбегаются перед глазами, мне не терпится назвать определённое имя, её я называю последней:       — Чон Соён.       И в глазах девушки, в упор смотрящей на меня, вспыхивают галактики непонимания, отторжения и ужаса. Это моё «мы расстаёмся». Это моё «ты меня больше никогда не увидишь». И Соён понимает это, какой бы глупышкой она ни была. Понимает, и именно поэтому убегает из аудитории, прихватив с собой сумку и термокружку. И я знаю, куда она так стремительно уходит — конечно же, курить, потому что такой стресс не стоит того, чтобы бросать сигареты. Больше Чон Соён не будет в моей жизни.       Ведь она всё понимает.