Куда причудливее прихотей судьбы

У Августа не находится слов, чтобы попрощаться со «стаей», и всех берется провожать Мария. Ну хоть никто не спрашивает, в какой такой стране и как он организовывал все, о чем трепала Джессика... Впрочем, Август все же проходит в коридор ко входной двери через пять минут – чтобы не казаться совсем истериком, которого можно вывести из себя парой слов. Грома и Пчелкиной уже нет, а Мария с Дмитрием… курят, открыв окна. Если в отношении Марии всё понятно, что мальчика он видит с сигаретой впервые. И не предположить, что Мария его угостила – у Дмитрия сигарета другая, да и курит он привычно, не кашляя и умело стряхивая пепел. Его известие про наемников доконало или что-то ещё?.. В любом случае, видеть это даже грустно немного. По-хорошему стоит уйти, но Август все же остается, услышав свое имя и поймав выразительный взгляд Марии в сторону коридора. Она знает, что он здесь, но не возражает и продолжает разговор, не предупреждая Дмитрия. – Брось, он ничего не сделает Константине, максимум пошутит необидно о вас с ней. Если Август отпустил человека по-хорошему, то мстить не будет, можешь спокойно брать её с собой, – заверяет Мария, и от её тихой уверенности приятно и неловко одновременно. – Знаю. Просто… Тине хватило шпионских игр, и я не хочу втаскивать её в новые операции. То есть, мы друг с другом всем делимся, но прямо она ни в чем больше не участвует, тем более с мистером Хольтом. Извини, если рассчитывала на неё. – Вовсе нет, это ваше дело... И твоё дело не делиться всем, если не хочешь. Но я хочу сказать, что вижу – ты и так был чем-то загружен, а сейчас у тебя полноценно рационализация включилась как психозащита. Ты молодец, что не теряешься, но… это не лучший выход. – Сказал человек, который рационализирует всё и вся, – бурчит Дмитрий, стряхивая пепел. – Я от природы и работы такая, ты – нет… Дим, кто? Родригез со своим списков трупов? Волков со своим проектом? Август? Август с трудом гасит искру, чтобы не выдать присутствия ни одним звуком. Некрасиво подслушивать как школьнику, но ему нужно это. При Августе-то Дмитрий спокойный: на звонках все это время с атаки дронов был безукоризненно вежлив и ни одной фразой не давал понять, что, в отличие от Грома и Пчелкиной, он знал куда больше о настоящем положении дел. Мария права, что волочь всё это сложно – тем более такому светлому мальчику, как Дубин. – Знаешь же про способ, когда один бандит сдает другого, чтобы его самого не тронули? В каких-то случаях понять могу, но в целом… – Дмитрий вздыхает, начав откуда-то очень издалека. – Даже у такой цепочки есть конец. А у нас что? Сначала мы работали с Олегом Давыдовичем – он исполнитель, нам нужен был заказчик, а ещё он единственный мог бы провернуть всё нужное. Я сказал себе: «Да, это плохо, но или мы сотрудничаем, или черт знает, что будет с Марией и городом. Лучше потом буду носить каждый день цветы к имеющимся могилам, чем появятся новые». Потом и сейчас мы работаем с мистером Хольтом – потому что особого выбора не было, и он популярно объяснил, что остальные ещё хуже. А теперь уже не дёрнешься, не соскочишь, и не потому, что нас всех посадят за соучастие, но потому, что надо остановить «Махаон». Неизвестно, сколько ещё у них сверхлюдей, кто они и какой хаос могут устроить, да и угроза возвращения Кутха актуальна. Наконец мы с двумя наемниками планируем операцию, и я стараюсь лишний раз не думать о списке преступлений мисс Родригез. Ну, об этом списке и Август старается не думать. А вот то, что его ставят в цепочку с боевиками, немного царапает. То есть, понятно, что Дмитрия с его идеализмом устроило бы только удаление в монастырь для замаливания грехов, но… Август же пытался и сейчас пытается обходиться без лишних жертв! – Мне жаль, что так происходит, и что ты чаще других оказываешься в ситуации этого выбора. Да, Волков с Родригез преступники официально. И наши союзники. Но это не устанавливает знак равенства между тобой и Джессикой. То, что ты задаешься такими вопросами и выбираешь сотрудничать без личной выгоды…  – Да-да-да. Мы вообще не поощряем их, не платим им за то, что они бы и без нас не сделали – только с бОльшим размахом и безжалостностью. Мы только контролируем. Но ещё разговариваем, пьём кофе и перешучиваемся. – Видим в них сначала полезных людей, пусть и не очень хороших, а потом преступников? – тихо подсказывает Мария. Вообще-то от Джессики пока пользы нет, один вред. Но в целом такой подход Августу кажется верным. Какая разница, что на душе у человека, если он профессионал и берется за твоё дело? Ну а в качестве позиции можно не заплатить и слить неприглядные данные – и это будет эффективнее общественного порицания и судебного преследования, которое наемники виртуозно обходят.    – И я опять же знаю: ты скажешь про гуманизм. Но… для меня это как будто про стирание границ. Кто будет завтра? Когда мы остановимся? – «Остановимся ли вообще?» звучит отзвуком. – Мы должны были сажать таких людей, а не сотрудничать. В крайнем случае использовать и посадить. Хотя бы сплавить их куда подальше и больше никогда, никогда с ними не пересекаться! Я не этого хотел, когда шел сюда… Неужели в какой-то момент обязательно приходится выбирать между двух зол? Быть не только полицейским, но и судьей, который самовольно решает, кого за решетку, а кого в список контактов?.. – Не обязательно. Но некоторые задачи без этого не решаются. И я повторю: мы не преступления с этими людьми планируем, а направляем их деятельность в нужное русло. Прагматизм вместо справедливости в моменте – чтобы справедливость все же восторжествовала в другом. И да, границы есть. Я не потерплю рядом идейных террористов, садистов, кайфующих от чужих боли и своей безнаказанности, и тех, кто не держит слово. И тех, кто… – Мария чуть запинается, но договаривает, – слишком упивается властью – Мисс Родригез, мне кажется, нравится боль. Август невольно кивает: мальчик даже не представляет, на сколько и в каком контексте прав! – Нет. Она не боль любит, а ощущение себя живой и сильной, просто выражает это вот так. Травма, скорее всего. И границы у неё есть. У них с Олегом. Знаешь, что их отряд однажды вытаскивал дипломатов-заложников на Ближнем востоке? – Да, нашего, итальянку и ещё кого-то. Вытащили всех . Ну, молодцы, конечно, да и террористов мне не жалко, но их отряду деньги за это обещали. Для них это было рядовым заданием, а не порывом души. – Это – да. А вот защищать итальянку от поползновений придурка, который решил, что если они спасли даму, то могут рассчитывать на личную благодарность – не совсем. Да, всему отряду бы досталось, но вступились именно Родригез и Волков … – Август бы сказал, что они были просто самые трезвые и быстро соображающие, но что же, её право думать о них лучше. Пока это не ведёт к глупостям, разумеется: а Мария уже показала, что доверия к наемникам у неё ни на грош. – Я знаю, что ещё они делали, Дим. Я вообще знаю много неприятного. Но если они переступят черту – как попытались сделать это с Лерой – я не промолчу, не переживай. Понимаю, этого мало… Я поговорю с Августом. Впредь никаких наемников такого профиля. – Правда? – неожиданно тихо спрашивает Дубин. – Обещаю. Будем только местным террариумом с террариумом «Махаона» устраивать постановку известного анекдота, – судя по всему, она треплет волосы Дмитрию. – И говори впредь, если что-то не так... Сейчас попрощаюсь, и поедем в участок говорить с Лерой, ты мне нужен там как полицейский со светлым лицом – мне кажется, Игорю она доверять не будет, тем более после обработки Волковым. И её посещение участка не должно отразиться ни официально, ни фактически – мало ли что подумают её одногруппники и зрители, если узнают. – Ты круто это провернула! Но как будто ждала чего-то от наемников или Олега Давыдовича. – Ждала не этого, но… с волками общаться – ошейники под рукой держать. Ну или курочку, как ты. Напоминание об эпизоде с бунтовщиком, видимо, примиряет Дмитрия окончательно: он хмыкает куда спокойнее и не возражает от того, чтобы обняться с Марией. Просто кивает на «Мы со всем разберёмся, Дим» и наконец выходит. Сквозь своё окно Август видит, как мальчик идет по дорожке с Громом и Пчелкиной. На «стаю» смотрит и Мария, когда Август подходит к ней. Её взгляд на него не такой уверенно-теплый, каким она смотрела на Дмитрия, зато куда более честный. Август старается тоже быть честным:  – Я слышал всё с момента про Константину. Вы так и хотели? – Да: спросила про неё, когда заметила Вас. Некрасиво, но действенно. Надеюсь, – она выдыхает дым в сторону, прежде чем потушить свою сигарету. Её курение Августу не нравится, однако эти клубы и то, как вкусно Мария выдыхает их, обычно смещают мысли в другую сторону. Но не сейчас. – Я услышал и Дмитрия, и Вас. Усилю границы, доведу до сведения некоторых фигур, что больше никого терпеть здесь не буду, и сам буду аккуратнее. Подумаем ещё об операции. Если эта студентка согласится на лечебницу, Вы это позволите? – Нет. Я сказала при всех то же, что думаю: никаких гражданских на операциях, кроме тех, кто уже по уши в этом. Или Вы думаете, Лера уже?.. – она встревоженно заглядывает в его глаза. – Нет… – Август вообще о другом, да и сложно ему судить о степени вовлеченности в малолегальные схемы студентки, о которой он услышал двадцать минут назад. Зато это напоминает другое. – Мария… Джессика там болтала… – Вы всё объяснили ещё вчера, а болтала она, стремясь задеть меня. И я не буду играть ей на руку и устраивать разборки из-за каждой подробности. Тем более, что она вольно или невольно продолжит цеплять не операцией, так вот таким… Вам не стоит меня защищать ни от её слов, ни от неё самой, я справлюсь, – сразу говорит Мария. Август знает, что справится, причем с тактом и достоинством: в ней есть что-то от дрессировщицы, которая даже в окружении волков останется собой и не запачкается. Но… – А я – волк? Её взгляд на миг становится задумчивым. Но после Мария улыбается и мотает головой: – Не для меня.   Она целует его в щеку («Я курила, Вам будет неприятно по-другому») перед уходом, а он старается не думать о том, что Мария, при всей своей рационализации, слишком верит в него. Да, Август может гарантировать, что сделает всё зависящее для безопасности Санкт-Петербурга и что сам не будет наглеть. Но не может гарантировать, что Мария продолжит думать так же, если… когда узнает действительно всё о нём. И эта чертова пауза перед ответом тоже раздражает, хоть Август и понимает, что Мария честно задумалась над вопросом и столь же честно ответила. Он занимается в спортзале, он честно звонит тем, кто контролирует неофициальный допуск в город, он снова решает вопрос костюмов, проверяя их юридический, финансовый и фактический пути. И всё это время заряд пусть не статический, но пробегает змейкой, когда Август бьет сильнее, слышит попытку увильнуть или замечает, какую брешь использовали Разумовский с Волковым. Он набирает сестру в качестве передышки и успокоения, но Мико тоже чувствует его настроение. После рассказа про какую-то сходку по интересам и отхваченные коллекционные фигурки она все же раскручивает Августа на объяснения. Даже в восемь лет сестра запомнила вызывающее поведение Джессики, и теперь сочувствует. И вот Мико уже точно не узнает ничего лишнего, она его сестра, она знает и любит его с рождения, но почему-то шибает неприятным так, что Август перекладывает смартфон из руки. Это бред, бред, Мико всегда на его стороне, что бы он не сделал! Но… Ощущение – горечь на языке, когда он соглашается, что Джессика всегда была ужасной. Эмоция – неловкость и опаска, «Мико, не спрашивай, зачем она здесь». Голос – «Пожалуйста, не спрашивай, как она восемь лет назад на меня работала», хотя Август переводит тему и спрашивает о Мишеле. Мишель, каким бы он не был нервным простачком («Август, он не неперспективный, он настоящий и тонко чувствующий!»), кажется верным другом, а это важнее... Август всё же доходит до госпожи Стрельчиной – и не только потому, что Отто с Николь заверяют, что дела подождут, а психоспециалистка жаждет сеанса с ним. Как минимум надо задать важный вопрос: – Как извиниться перед человеком, если ты не хочешь этого делать, и это он должен извиняться, и вообще «спасибо» сказать, что его в порядке оставили?.. Подарком, чеком или другой компенсацией точно не вариант. – Для начала понять, почему его нужно извинять и почему не хочется, – безукоризненно четко отвечает госпожа Стрельчина, привычно раскрывая планшетку с записями. Какое-то время назад Август думал, что она неизменно одевается в кофты самых спокойных оттенков зеленого и сдержанные брюки, чтобы уже своим видом успокаивать, и говорит негромко и ровно по той же причине, но госпожа Стрельчина сама по себе такая. Профессию она выбрала идеально: в ней нет ничего раздражающего. От светло-зеленых глаз за стеклами очков до светло-русых волос по плечи, от незапоминающихся черт лица до среднего роста она обычная. «Заземляющая» – сказала бы Мария. Август точно не знает, откуда Мария её достала, но спокойствие без равнодушия на все его вопросы и выходки от «А если я буду угрызаться из-за преступлений, я могу рассчитывать на врачебную тайну?» до раскрошенного планшета наводит на некоторые мысли. Сейчас госпожа Стрельчина с благожелательной требовательностью смотрит на него, оправляя широкие рукава, созданные для живописных складок, и Август может ответить только: – Надо извиниться, потому что нам работать вместе, а напряженность уже дважды вылилась не понятно во что. И эта… женщина, перед которой я должен извиниться, слишком… неудобная, чтобы надеяться на её понимание. И я все же перегнул палку… Я понимаю, что нужно больше контекста, но это очень, очень долгая история, часть из которой я не могу рассказать… И то, что я многое не рассказываю, тоже проблема. В смысле, не рассказываю Марии – вам это не нужно. Господа Стрельчина понимающе кивает: ещё когда Мария привела её, она сказала, что представляет специфику работы с таким человеком, как Август, и не собирается докапываться до его тайн. Сейчас она говорит: – Давайте по порядку. Вы можете разобрать ситуацию, после которой потребовалась извинение с информационной стороны?.. Попробуйте формат: случилось событие икс, которое повлекло чувство игрик, вылившееся в реакцию зет. – Она начала переходить на личности, я разозлился и наговорил лишнего, – жмет плечами Август. – Меня просто понесло, и она дала мне пощечину. – Вы сделали друг другу больно, и это перешло в физическую сферу... В прошлом такое бывало? – Без физической сферы, с её стороны – да. С моей… я думал, все нормально. Пока она не украла важные чертежи и не сбежала. Она не сказала ничего, просто исчезла тогда – ни упреков, ни ругани, ни одного намека. Не знаю почему, правда, я всегда хорошо с ней обращался. – Вы можете сейчас точно узнать, что произошло тогда? Спросить? – Вы серьёзно? – невольно фыркает он. – У меня множество проблем, личных, рабочих, объединенных, я извиняться-то не хочу, а спрашивать «Джесс, ты чего восемь лет назад ударила по больному?» так вообще… Слушайте, я понимаю, это выглядит, как будто я не хочу признавать своих ошибок, но это просто не тот человек, с которым можно нормально поговорить. Она бестактная, острая на язык, жестокая, и не хочет идти на контакт. – Что вы чувствуете, думая о перспективе вопроса? – Фантомную боль пощечины, – почти огрызается Август. – Чёрт, ладно, я подумаю над этим. Порефлексирую, распишу все по лесенке и чего там ещё надо. Но сейчас мне нужно извинение. Желательно попроще, чтобы не пришлось подсматривать формулировку по бумажке. Но действенное, чтобы хоть как-то… показать, что я жалею о словах. О них я правда жалею. – Мистер Хольт, я могу расписать с дюжину извинений по самым разным схемам. Но вопрос ведь не только в паре фраз, – мягче говорит госпожа Стрельчина. – Вопрос в ситуации, которая как снова потревоженная заноза. Причём и у вас, и у этой Джесс. Люди часто реагируют не на слова, но на то, что за ними чувствуют. Вы ведь сами понимаете, что она задела вас, а вы задели её. И сами уже сказали, что правда об этом жалеете. Хорошее извинение не обязано быть длинным – но лучше бы ему быть искренним и точным. – Мне извиниться за ту боль, что я невольно причинил, и пообещать, что такого не повторится? Сказать, что мне тоже неприятно было слышать то, что сказала она? – Вообще-то он защищался, это Джессика решила ответить за реакцию Марии, причем всем сразу. Но только он так разозлился… – И потеря контроля у нас общей была… Вы что, опять пытаетесь перевести всё на эмоции? – Вы действовали явно не из рационального, так что неудивительно, что все пути ведут сюда, – чуть улыбается она. – Но, если хотите, можем зайти с другой стороны. Вы уверены, что себя простили за эту ситуацию? Вы признаете, что поступили неправильно, что причинили боль, жалеете об этом, но прощаете ли Вы себя? …от пощечины было легче – она вытянула электрокинез. А из-за вопроса сейчас Август сцепляет руки в замок, сдерживая ток и приказ перестать препарировать его, как лягушонка на столе. Понимает умом, что у госпожи Стрельчиной нет корыстного интереса, как у Рубинштейна. Понимает, что да, за вылетевшие слова себя прощает, и за всё, что было с Джессикой тоже, – она не беззащитна, она дважды ответила, дважды смогла наказать. Но за другое… Вопрос чертовски хорош и скручивает что-то внутри так же, как Август хотел бы скрутить весь сеанс, чтобы выжать главное и не думать об этом вопросе. Чтобы не задвигать спонтанные мысли подальше, не копаться в себе и не слышать сразу двоих. «Продай сначала себе» – звучит в голове голос Джессики, дающей совет о продаже «Прыжка тигра» восемь лет назад. «Сделайте так, чтобы это было не зря – для Вас не зря, а не для компании» – голос Марии, когда они говорили о его долге месяца четыре назад. Джессика знала, какой он, буквально вернулась с задания, а Мария была только-только после его рук и не думала, сколько на них крови, но обе что-то задели. – Госпожа Стрельчина, давайте о другом.   Сеанс длится ещё с полчаса, Август все же составляет своё извинение, со вздохом представляет ситуацию, где его слова не примут, – и думает, что делать в этом случае. Говорит ещё о своей неделе и событиях на работе, но самым важным ощущается начало беседы. Гонит другие мысли после сеанса, переправляя те на более безопасные темы. Он разбирается с обычно нелюбимыми и муторными поставками редких комплектующих, ужинает между делом, – Мария задерживается и пишет, чтобы Август поел сам. Она возвращается едва ли не под загоревшиеся фонари, с намётками нового плана и явным нежеланием рассказывать ни о его деталях, ни о том, где была после участка. Мария вообще слишком подтянутая, слишком не здесь – обычно она снимает форму спокойнее, а сейчас вешает китель с нездоровым автоматизмом. Скоро принесут вечерний чай, а пока Август не спрашивает ничего – просто приглашающе кивает рядом, когда она возвращается из душа. Мария молча забирается к нему на кровать, подбирает под себя ноги, становится как-то компактнее и замечательно помещается под его обнимающей рукой. – Все козлы, а Вы умница, – Август чуть поглаживает её, чувствуя, как Мария начинает расслабляться. Она сама научила его этой фразе, сама обнимала и произносила её, и обычно это срабатывало на обоих как шифровка «Я не знаю, что у Вас на работе, но знаю, что Вы молодец». Сейчас же Мария устало трется о его щеку: – Спасибо. И за то, что не спрашиваете. Там… я расскажу рабочее завтра, ладно? Сил нет думать. Разве что Лера вне игры, конечно. Хотя она сама хотела забраться в больницу. Вся эта шушера… ну, мелкие правонарушения её уже не волнуют, к крупным бандосам она побаивается лезть, а вот на «Махаоне» её замкнуло. Лера ведь врач… Я сказала, что и так справимся, и что ей вообще не стоит больше выполнять задания Волкова. Успокоила, что никаких последствий это не повлечет – что Волкова мы продавим, ну а то, что она уже сделала, спустим на тормозах. Убедила, что всё образуется, что можно будет по-другому наводить порядок, что есть где-то те безусловные ориентиры, идя к которым, точно выйдешь к чему-то хорошему… А себя – не убедила. – Дмитрий дурно на Вас влияет, – отмечает Август, понимая подтекст. – Мир не делится на черное и белое, и видеть в сером черное… – И относить всё серое в белое – это очень опасный путь. Дело не только в Диме. Даже не только в Лере. Я утром общалась с людьми, которым руки не подала, днём наемников на место ставила, а потом смотрела на эту честную девочку, у которой в глазах «Вы – часть проблемы». Чтобы вечером разбирать схемы ещё девяностых, с которыми уже ничего не сделаешь. Эта невозвратность… – Мария щелкает пальцами, не находя слов, и что-то снова щелкает в Августе. – Я понимаю. Но эти дети не на Вашем месте, чтобы давать адекватную оценку ситуации. Ещё не на Вашем месте те нерукопожатные, и одно это уже хорошо. А прошлое… Не Вы организовывали эти схемы. Не Вы могли бы их остановить. Вы слишком порядочная, Мария. – А Вы сейчас ровно такой, как нужно, – она чуть бодает его лбом и отстраняется с почти-улыбкой. Видно, что уже не так погружена в себя. – Мне сказали, Вы посетили внеочередной сеанс Ольги Владиславовны. Это здорово. – Надо было подумать о том, как бы извиниться перед Джессикой. Я сделал всё, чтобы найти слова и представить даже неудачный вариант, – стараясь говорить не слишком хвастливо, заявляет Август. Тем более что сеанс окончательно накладывается на этот разговор, и приходит в голову ещё одна мысль. Им обоим нужно переключиться, так что… Август осторожно обхватывает запястье Марии, поглаживая косточку. – И о другом думал… Отрицательный результат тоже ведь результат? – Конечно, – она улыбается понимающе. Август ничего толком не формулировал, вообще набрёл на мысль случайно, но под ждущим, теплым и чуть лукавым взглядом говорить не страшно: – В общем, наручники я хочу точно не из-за концепта наказания. В смысле, в жизни я зачастую думаю, что если где-то поступил неверно, но после этого мне ответили вредом, то я будто бы ответил перед этим человеком, и моей вины больше нет. Или она не так велика. Такая… упрощенная карма, пожалуй. Но здесь точно не это. Наручники – про что-то приятное, сближающей, а вред – наоборот. Возможно, что-то смежное… Вот. – Спасибо. Так мило, что Вы не забыли в этой круговерти… – Мария кивает так принимающе, что он украдкой выдыхает от облегчения: никакого «А развёрнутее?» не следует. – Я тоже об этом думала. Как раз по поводу смежного. В смысле, как будто обездвиживание – это что-то про безопасный опыт проживания ограниченности, что-то про лишение чего-то базового. А с Вашим комплексом чувств с протезом это особенно остро, мне кажется. Вы как будто восстанавливаете справедливость, на время отказываясь от возможностей протеза без полного отключения… Август, всё в порядке? – Да, я просто… – Август задумался, и сейчас пытается объяснить: – Нет, это точно не про протез, даже со смягчениями. Но тоже что-то… смежное, – осторожно говорит он. Все ещё неловко об этом думать, тем более подбирать слова, и Август спрашивает: – А для Вас? Наказание, особенная безопасность? – Тоже нет. Первого я в спальне вообще не понимаю – возможно, в силу профессии, – Мария чуть усмехается, – а второе для меня обязательно всегда, и не только в таком контексте. В последнем Август убеждается и перед сном, когда Мария бесконечно аккуратно гладит его плечи, хотя по взгляду и закушенной губе заметно, что ей ближе к финалу хочется сцепить пальцы изо всех сил. И утром, когда она несколько раз спрашивает, точно ли Август возьмется за свою часть плана, придуманного Громом. Он кивает: ничего угрожающего в этом не видит, опаснее скорее дневные переговоры.       Джессика восседает на тех же коленях на том же диване в том же зале, как волчица в засаде. Даже булочку грызет так, будто это чья-то шея. Интересно, как вообще её убедили прийти. Так ценит своего англичанина?.. Август знает, что надо бы извиниться в начале встречи, даже выдавливает приветствие – но Джессика не отвечает. Она щурит глаза, просчитывает его и охрану, но молчит, даже когда Мария сухо объявляет, что студентка выходит из операции и сотрудничества с Волковым и Разумовским. – Просто признай, что будь это пацан, ты бы так не рвалась его вытаскивать, – фыркает Олег, но запала в претензии почти нет – это так, дежурный лай. – Признаю. Будь это юноша, я бы торопилась в участок чуть меньше, – в тон отвечает Мария, выбирая миндальное печенье из вазочки, подсунутой сидящим рядом Августом. – Но и он бы не пошел в клинику как засланец. Повторю: это серьёзная операция, так что участвует только силовики и те, кто и так занимались «Махаоном» – вроде Юли. Джессика все ещё молчит, только передает англичанину салфетки. И снова осматривает помещение, ловя его взгляд и невзначай отгибая воротник свободной рубашки, под которой заметно что-то ещё. Тонкий бронежилет? Серьёзно, Джесс?.. – Ну допустим… И кто тогда пойдет? Что, отпустишь подружку, чья мордашка и так засвечена, в эту клинику? – Олег обращается уже к Грому, а после и к Пчелкиной: – Кто там ныл, что больше ни ногой в психушку? Судя по тону – не столько чтобы задеть опасностью блогерше, сколько чтобы показать, что в планировании здесь только один ас. Дмитрий не одергивает, Пчелкина даже не отвечает, Гром без спешки дожевывает что-то с шапочкой крема, ну а Август, переглянувшись с Марией, тоже не вмешивается, хоть и хочется. Волков, пусть его профессионализм несомненен, сейчас ошибается. Как все-таки здорово, когда другой неприятный тебе человек при всех своих минусах умеет шевелить мозгами! – Нет, туда вообще никто не сунется, кроме наряда и наемников, стратег фигов, – повторяет то же, что Мария пересказала с его слов утром, Гром. – Софа, ассистентка Рубинштейна, может выложить компрометирующие материалы об опытах, похищениях и незаконном удерживании пациентов. Типа из компьютера клиники – и вот на это приедет наряд. А наемники до этого ввалятся, как бы вытаскивая одну богатую дамочку из клана Дагбаевых. – Её хотели там подержать, но сын отстоял – и все же путаница в документах осталась, – подсказывает Пчелкина. – Ну, это если господин компьютерщик сдюжит удаленный доступ, – все же не обходится без задевания Гром. – Сделаю, – после короткой паузы, когда Волков с неохотой кивает, показывая, что новый план неплох, обещает Разумовский. – Сделаю, но надо будет через дроны… Можно штучку перепрограммировать? Под контролем Олега, честно! Август вздыхает, но у Марии с Дмитрием тоже возражений не находится, и он тоже кивает. Дело серьёзное, одним дроном можно пожертвовать, да и, если что-то пойдет не так, его можно дистанционно отключить. Сам он продолжает: – Софья после этого выйдет из игры, поэтому, если нужна дополнительная информация изнутри, говорите до операции.  Вопрос в первую очередь к наемникам, но Джессика молчит. Косится на Отто, который невзначай стоит рядом с ними с англичанином, подается ближе к своему напарнику, и молчит.  – Ты подожди, дай всё продумать, – оттягивает внимание Олег. – С этой рубинштейновской понятно. Но как будете выкручиваться, когда Дагбаевы дороются до того, кто действительно там был? У них Вадик, он Джесс знает и благотворительностью не занимается: и сам против нанимателя не пойдет, и с других спросит за такие финты. «Махаон»-то нацелится на того, кто к ним забрался, и Дагбаевым проблемы не нужны. – Наемники инсценируют именно спасательную операцию, а с Дагбаевыми я решу, – обещает Август. – У них в клане свои игры: младший наследник был недоволен решением по матери и теперь не откажется от бесплатной славы. Дракон работает именно на него, тоже проблем не будет.  – Один золотой ребёнок с другим всегда договорится, пока наемники будут подставляться? – это произносится так невыразительно, что Август в первую минуту не верит, что наконец подала голос Джессика.  По закону жанра вот сейчас надо не извиняться по бумажке, а вывернуть душу. Только вот в её настороженный взгляд, её готовность мгновенно уйти с траектории удара и ударить самой – уже серьёзно, её ауру нежелания что-либо слышать, да ещё при всех, как-то не хочется говорить ничего терапевтичного. Мария чувствует затруднение, одним коротким прикосновением к запястью спрашивает, стоит ли ей вмешаться и дать ему время, но Август решается: – Я хотел извиниться. Вчера я отреагировал неадекватно ситуации, потерял контроль и позволил себе неуместные слова о твоем… и общем прошлом. Мне жаль, что я так поступил: в моменте я воспринимал это как самозащиту, но сейчас вижу, что это не так. Впредь я заранее… Джессика фыркает. И хохочет – не обидно, скорее удивленно, явно невольно. – Ты научился извиняться не деньгами и приятным вечером? Ну, не научился, а пытаешься… Но ладно, ладно, проехали, ты сейчас лопнешь от попыток благонравия. Август очень надеется, что у него во взгляде не читается: «Просто прими чертовы извинения, раз уж прервала, ты представляешь, как мне неловко?», но говорит: – Сходимся на том, что оба зря кое-что сказали, и не вспоминаем? – «Оба»… – тянет она с презрением. Но, оглянувшись на англичанина, все же говорит: – Ну «оба» и «оба», не пристрелили же никого. И договорились уже: никто лишнего не ляпает, ручонки и солдатиков ты держишь при себе. Август кивает. Он понимает, что даже подкрепленное сегодня обещание Джессики не покрывает всего. Про его заказы и её выполнение заданий она не будет говорить, зато общаться так, что окружающим захочется вымыть ей рот с мылом, – это пожалуйста. Ещё и, судя по взгляду на Марию, её Джессика явно не простила за провал их плана и ориентировки вчера. Но Мария к этому готова, и её взгляд говорит: «Ты не хочешь ко мне лезть». Поэтому пока Джессика осторожничает, включаясь наконец в работу: – Этой… медичке скажи, чтобы разузнала про планировку нижних этажей. Кстати, её никому не жалко? Хотелось бы понимать, когда гуманизм у вас включается, а когда нет. – Граница по не вовлеченным гражданским, как сказала Мария. Софу после этого будут защищать наемники мистера Хольта, и мы тоже присмотрим. А ваши ориентировки уже убраны, – подает голос Дмитрий, и это тоже разряжает обстановку. Пока Август записывает конкретные вопросы Софье от Джессики, Разумовский с Дмитрием и Марией думают, как быть с дроном, а Артур совещается с Олегом, Громом и Пчелкиной по поводу самой вылазки. До тонкостей дело не доходит, работы все ещё много, но хотя бы контуры четко намечены и не вызывают споров. Можно выдохнуть… – Слышь, подруга, а давай спарринг в честь примирения? – в глазах Джессики примерно ноль честности, в голосе – чистая провокация. – Воздержусь. Наши навыки боя несопоставимы, я отдаю победу без боя, – подчеркнуто мирно говорит Мария. – Только с Августом спаррингуешь, противниц не рассматриваешь? – так издевательски невинно, что Дмитрий розовеет, англичанин бормочет Джессике что-то на ухо, а Август не вмешивается только под двум причинам. Он обещал. И этого оттенка смеха – искреннего, почти серебряного, с хитрецой – Август у Марии ещё не слышал, но как-то сразу понимает, что он свидетельствует о чём-то специфическом. – Тебе не понравится… быть моей противницей, Джессика.    …выдыхать пока не стоит.