Баллада на четырёх струнах

      Она лежит на холодном, жёстком полу, её изможденное тело, жаждущее лишь покоя, настолько слабо, что даже пошевелиться теперь казалось весьма затруднительно. Вокруг раздаются звуки, напоминающие глухие удары — чьи-то шаги совсем неподалёку. Это шаркающие слишком громко ноги, которые в одночасье оказываются чересчур близко. Пинок по закрытому руками корпусу выбивает воздух из легких. Ноги безжалостно бьют девушку, оставляя после себя следы боли и унижения. Удар в живот заставляет согнуться еще сильнее. Удар в голову, от которого не защищают даже выставленные впереди руки, становится почти пыткой.       Каждый удар, раз за разом, словно проникает в её душу: спина, живот, ноги, голова. Всё тело теперь становится одной сплошной гематомой. Удары ног по ребрам, под дых: так, что дышать становится окончательно невозможно. Кто эти люди? Кто именно доставляет ей эту невыносимую боль, заставляя отхаркивать кровь? Пытаясь смотреть вверх, она не видит лиц — лишь тёмные силуэты, отчего становится еще страшнее.       Только вот вопрос в том, что в глубине души она понимает, что заслужила это. Каждый из этих ударов был оправдан собственной холодностью и глупостью. Каждая гематома возникает из-за необдуманного действия и плохо проделанной работы. В сознании крутятся мысли о том, как сильно она ошибалась, и теперь за каждую ошибку придется платить по счетам.       Слёзы текут по щекам, но она не может остановить их. Внутри бушует буря, и она чувствует, что это наказание — единственный выход. Она не может сопротивляться, не может кричать, потому что знает, что это её собственный выбор.       Вдруг, в этот мрак входит тот, кого она узнала бы из тысячи. На нём нет маски, его силуэт ясен. В помещение неспешно и статно входит Оливье де Ла Фер — её любимый человек, граф и полноправный господин этих земель. Он останавливается, оглядывая ситуацию и презрительно кривясь. Голубые глаза полны боли и разочарования — и от этого хочется выть в голос еще сильнее.       Катя чувствует, как чужой взгляд проникает в душу, обнажая все её слабости и страхи. Ему известно всё. Всё, до последнего. И это знание заставляет его смотреть на Катю с отвращением.       «Как Вы могли позволить себе дойти до этого?» — его голос звучит как гром среди ясного неба.       Она хочет ответить, но слова застряли в горле. Чувствуя себя жалкой, униженной, и в то же время понимая, что это её собственный выбор, она не может скрыть свою уязвимость, и это — самое страшное.       В этот момент Катя понимает, что не только физическая боль причиняет страдания, но и осознание того, что она разочаровала человека, который любил её. Теперь вместо некогда заинтересовавших его в Кате уме, эрудиции и стойкости, он видит перед собой ту, кем она является на самом деле — обычную жалкую девчонку. Зря Катя мечтала о том, чтобы он увидел в ней силу, а не слабость. Теперь она — лишь тень себя прежней.             — Вы не достойны даже смерти из моих рук, — холодно отзывается граф, разворачиваясь и уходя прочь.       В темноте, когда мир погружен в тишину, девушка оказалась в кошмарном сне, где реальность и страх переплетаются. Дышала загнанно; никак не могла успокоиться. Это был сон. Всего лишь сон. Обыкновенный кошмар, с кем ни бывает. Странно, конечно, что её избивали ногами, но разве это самое страшное?       Ощупав ночную сорочку, Катя с ужасом осознала, что на ней кровь. Наверняка, она металась во сне, и теперь рана на ключице вновь открылась. Вот же невезение — теперь она наверняка испачкала белоснежные простыни! В страхе оглядывая постельное бельё, Катя действительно заметила на нём бардовое пятно.       Спешно зажимая рану, что заставило кровь проступить на бинтах ещё явственней, Катя оглядела помещение в поисках тканей, из которых можно было бы сделать перевязку. Когда-то в лагере некоторые девчонки, по глупости, рвали простыни, используя ленты ткани вместо прокладок, за что, разумеется, после влетало за недостачу вожатым и хозяйственному отделу. Памятуя о подобном, и крайне не желая подставлять ни Амели, ни иную прислугу, Катя, сцепив зубы до боли, разорвала рукав от выделенной ей ночной рубахи, молясь, чтоб хотя бы за эту порчу имущества граф не стал укорять кого бы то ни было, кроме неё самой.       Подойдя к столу, на котором, по обыкновению, стоял кувшин с водой, девушка осторожно попробовала замыть кровь на простыне, однако, сразу же поняв, что одной водой здесь не обойтись, решила дождаться утра и попросить у Амели нашатырный спирт. Уж с ним-то наверняка от пятен крови не останется ни следа. При условии, конечно, что в семнадцатом веке вообще уже существует столь прекрасное средство, как нашатырь… С другой стороны, удалить пятна крови можно и крахмалом, и уксусом, и лимонной кислотой, так что уж где-где, а в мире, где дуэли и ранения из-за них происходят сплошь и рядом, должны знать, как смывать кровь с ткани.       — Вы не пристрелили меня, ведь я не была достойна даже того, чтоб Вы марали об меня руки… — шептала себе под нос девушка, будучи полностью раздавленной. — Жаль, что и в реальности я не смогу рассчитывать на подобную милость от господина.

***

      Утро началось для Кати непростительно поздно: кажется, сейчас уже девять с четвертью, а ведь завтрак, по обыкновению, здесь был ровно в девять. Едва осознав, что она проспала — еще бы, здесь ведь даже будильников нет! — Катя подскочила на кровати, тут же морщась от пронизывающей руку боли. За ночь повязка немного деформировалась, и спекшаяся кровь теперь багровела на белоснежных когда-то бинтах. Ох, хоть бы Оливье не прознал, а уж с Амели, даст Бог, Катя как-нибудь договорится. Если, конечно, её не станут упрекать за порчу простыней.       Кажется, этой ночью Катя просыпалась еще дважды, ворочаясь с боку на бок, вглядываясь в ночную тьму. Проснувшись же с рассветом, девушка поймала себя на мысли, что когда-то упрашивала Оливье позаниматься с ней фехтованием именно в эти утренние часы. Что ж, теперь, зная о её ранении и, что хуже, видя его воочию, господин ни за что не захочет учить такую неумеху…       Встав и оглядевшись, Катя поняла, что самой ей ни с чем не справиться: нужно было набрать воды для умывания, подобрать и затянуть подходящий наряд, причесаться и привести себя в порядок. Сейчас же в её распоряжении были лишь платья с утягивающим сзади корсетом, свидетельствующем о высоком статусе, который, увы, не был ею заслужен. Пока Катя раздумывала о том, стоит ли ей в одной ночной рубахе искать кого-то, бродя по поместью, дверь тихо приоткрылась.       — Мадемуазель Катрин, Вы уже проснулись, — поприветствовала Амели, склоняясь в книксене, отчего Кате стало неловко. — Вы уже встали, рада видеть, что Вы в добром здравии. Я наведывалась пару раз утром — таков был приказ мсье де Ла Фер.       — Господин распорядился наведываться по утрам, с первой зарей? — переспросила Катя, боясь даже представить, с которого часу Амели уже на ногах.       — Он был достаточно встревожен Вашим состоянием, — объяснила камеристка, подходя ближе к окну и открывая жёлтые шторы. — Сперва даже подумывал попросить о том, чтобы я ночевала с Вами, но всё же передумал, решив, что визитов с утра будет достаточно.       Не зная, чему смущаться больше: визитам камеристки, или же беспокойству Оливье, Катя поймала взгляд Амели, в упор смотрящей на её окровавленные бинты.       — Всё в порядке, уверяю Вас. Не стоит звать лекаря, — спешно пояснила Катя, смущенно пытаясь развернуться так, чтобы рану не было видно. — Я буду Вам крайне признательна за помощь, но еще более… Умоляю, не говорите ему. Он и так места себе не находит, а открывшаяся рана… Не стоит тревожить господина по пустякам. Вы ведь поможете мне, правда? Ничего сложного, просто заново перебинтовать. Возможно, нужно будет смочить бинты белым вином, или что у Вас есть вместо спирта.       Катя говорила быстро, настаивая на своём варианте и до ужаса боясь, что именно скажет, и, что страшнее, как будет при этом выглядеть Оливье, видя последствия её глупости и неосторожности. Катя готова была вытерпеть что угодно, но не желала быть обузой в его глазах.       — Мадемуазель Катрин, я обязана докладывать Гримо или управляющему поместья обо всех инцидентах, — робко начала Амели.       — Да, простите. Вы правы: мои желания ниже приказов господина.       — Но я так же, как и Вы, не хотела бы заставлять его нервничать больше необходимого, — закончила женщина, вспоминая, как именно вечером выглядел граф де Ла Фер, отдавая распоряжения: ей еще ни разу не доводилось видеть господина столь встревоженным. — Позвольте, я взгляну.       Освободив плечо от ночной рубахи, Амели, ничуть не брезгуя, будто видя подобное ежедневно, осмотрела выступившие поверх повязки капли крови, бережно обходясь с поврежденной рукой Кати.       — Уверена, я смогу заново наложить перевязку, — чуть подумав, произнесла Амели. — Конечно, у мсье Леруа, который, к слову, действительно готов явиться сюда по первому зову мсье Оливье, куда больше опыта, — «Как и у самого господина, хотя Вам, наверняка, это известно» — так и читалось во взгляде, — но раз Вы решили довериться мне, то уверяю, Вас, вся прислуга в этом поместье умеет хранить тайны.             Спустя четверть часа, используя добытые окольными путями бинты и что-то на спирту, Амели старательно заканчивала перевязку, плотно забинтовывая пораженный участок и рассказывая о том, что порой ей приходилось заниматься подобным, когда соседские мальчишки крайне неудачно ввязывались в какие-то стычки.       — Боюсь только, что с такой повязкой будет крайне сложно подобрать Вам подходящую одежду. Нужно что-то просторное, но вместе с тем теплое. Благо, есть меховой палантин. Господин Оливье ночью позаботился о Вашем наряде. Конечно, это не новая одежда, но она сохранилась в весьма хорошем состоянии, и, к тому же, должна подойти Вам, даже учитывая этот инцидент.       Надевая теплое темно-бордовое платье с длинным рукавом и светлый палантин, Катя не могла отделаться от мыслей о том, что в жизни Оливье было всего две значимых женщины, одежду одной из которых он давным-давно сжег. Очевидно, сейчас граф мог распорядиться лишь о том, чтоб дать Кате вещи той, чей перстень несколько лет носила Миледи.       «Черт побери, Оливье, уж чего-чего, но этого я явно не достойна…»

***

      Каждый шаг по уже знакомым коридорам вызывал прилив ностальгии. Подумать только, она действительно вновь оказалась в поместье де Ла Фер! Немыслимо! Идя в столовую, Катя и мечтать не смела, что совсем скоро и правда вновь увидит его. Вчерашний вечер прошел далеко не лучшим образом, так что теперь, при свете дня, девушка надеялась, что сможет понять, что в действительности таится в сердце того, кто ей так дорог.       — Вы долго, — заметил Оливье, констатируя, но не укоряя. Сидя во главе стола, он очевидно ожидал её прибытия, теперь с интересом разглядывая наряд. — Бордовый Вам к лицу куда больше, чем я думал.       — Простите, — смутилась Катя, понимая, что теперь они остались наедине, — не могли подобрать наряд: Вы щедры, мсье. Впрочем, это ведь её платье, верно? Графини де Ла Фер. — Катя на миг умолкла, боясь не сдержать слёз. — Боже, как я могу носить его?..       — Это не наряд моей жены, если Вы намекаете на то, что я имел бы подлость предложить его Вам, мадемуазель, — неверно трактовав, ответил Оливье, подходя к Кате и помогая той отодвинуть массивный стул.       — Разумеется, нет. Речь о Вашей матери, — будто я могла бы спутать! — Я не смею, мсье. Это не должно быть так, — одна только мысль о том, что мать Оливье, возможно, ходила в этом самом платье в этом поместье, объясняя маленькому сыну основы экономики, вызывала трепет.       — Негоже наряду пылиться в шкафу, пока в моём замке кто-то мёрзнет. — парировал Оливье. — Едва ли матушка была бы против, уверяю Вас. Вместо пустой болтовни лучше поведайте мне о Вашем самочувствии.       — Всё в порядке, мсье де Ла Фер, благодарю Вас, — врать в лицо, тем более ему, выходило из рук вон плохо, однако, потупив взгляд, Катя могла надеяться, что он поверит: не хватало еще и сегодня заставлять его переживать на пустом месте! — Лекарь превосходно помог мне вчера, и я крайне признательна Вам обоим за помощь.       Слабость, накатившая столь неожиданно, никак не хотела отступать. Сейчас, когда впереди завтрак, нужно поесть хоть немного, чтоб потом удалиться в свои комнаты. Возможно, стоило бы помочь Амели со стиркой. Конечно, едва ли та будет в восторге от подобной инициативы, но всё же.       Привыкшая с утра есть яйцо с сыром и запивать чаем Катя понимала, что здесь завтрак представлял из себя куда большее разнообразие блюд. И если при прошлом попадании она и впрямь самолично морила себя голодом, то сейчас в думала о том, что питаться нужно сбалансированно. И в её привычный рацион утренней пищи никак не вписывались свежие каплуны. Что ж, а вот каша, сыры и свежий хлеб — очень даже!       Сидя за огромным массивным столом прямо напротив Оливье, девушка украдкой смотрела на мужчину, желая запомнить всё в мельчайших деталях: то, с какой изящной непринужденностью он держит спину, как моет руки в розовой воде, а после — ест хлеб, отламывая хрустящие ломти; как чуть подергивается кадык, когда он отпивает из бокала.       — Удивлены, что вместо вина я попросил подать воду? — по-своему расценив столь пристальное внимание, заметил Оливье.       Катя чуть вздрогнула, замявшись. Действительно, она так привыкла, что в поместье всегда подают вино, что и представить не могла себе чего-то кроме.       — Давно считаю, что в Вашем поместье пора уже ввести моду на чай, — отшутилась девушка, помня, что в её времени и Оливье с удовольствием пил этот напиток. — Хотя, при случае стоит познакомить Вас и с кофе. Последнее время, я без него как без рук.       — Сегодня, думаю, стоит держать голову ясной: мало ли, что может случиться к обеду. Не скажу, что не смог бы упражняться в фехтовании после пары бутылок, но с Вами, мадемуазель, всегда стоит быть начеку.       Глаза его отражали радость, тогда как в морщинках на лбу читалась неприкрытая усталость. И это графу еще не известно о порванной ночной рубахе и открывшемся ночью кровотечении…       Подумав об этом, Катя ощутила, как по спине пробежал холодок, а голова начала кружиться. Совсем немного — как обычно — ничего из ряда вон. Сосредоточившись и покрепче, на всякий случай, держа вилку, Катя постаралась как можно более четко сфокусировать взгляд на перстне; к счастью, удачно.       — Я более не побеспокою Вас, мсье, будьте уверены.       — В Нормандии сейчас в чести сидр. Простолюдины умеют «облагораживать», его, пропуская через виноградные выжимки, и тогда его может пить даже знать, — как ни в чем ни бывало, продолжил тему Оливье, отчего-то более пристально вглядываясь в лицо спутницы. — Также существует так называемое «вино бедных» — напиток из ягод можжевельника, мушмулы и ежевики, которые месяц вымачивают в воде с полынью. Не пробовал, однако слышал краем уха от кого-то из прислуги.       Впервые за утро, Катя жалела, что на стол не подали красного вина, ведь ей, казалось, оно сейчас могло бы помочь восполнить кровопотерю. И без того будучи бледной, а теперь, когда без косметики это еще больше бросалось в глаза… Даже представить страшно, какой именно сейчас видит её прямо перед собой мужчина, которому она столь многим обязана.       Этим утром из-за ночного инцидента у неё почти не было времени на сборы, но даже если бы и так — ну какая в семнадцатом веке могла быть косметика? Да еще и в поместье, где дворянок уже много лет, как не было, а прислуге подобные вещи были без надобности. Из курса истории, Катя, к своему стыду, помнила лишь про средства для отбеливания кожи, но она, во-первых, и без того наверняка была бледнее полотна, а во-вторых, стоило только вспомнить, какие яды добавляли в эти уходовые средства — и обо всякой косметике можно забыть. Разве что Амели раздобудет где-то золы, чтоб использовать ту в качестве туши. Не лучший вариант, конечно, но за неимением иных… Тогда хоть Оливье не придется смотреть на её изможденное лицо.       — Прошу прощения, мсье. Кажется, я всё еще неважно себя чувствую, — борясь с комом в горле, произнесла Катя, чувствуя, как ее зрение расфокусируется, а невыносимая слабость сковывает тело. — С Вашего позволения, я бы хотела вернуться в свои — столь любезно выделенные Вами — покои.       Краем глаза успев заметить еще большее удивление на лице Оливье, девушка встала из-за стола и, неуклюже сделав книксен, почти выбежала из столовой.       Всё, что угодно, лишь бы он не видел её в подобном свете!       Слабая, изможденная, сломанная. Он не заслуживал видеть её такой. Это ведь временно, нужно просто немного подождать, и чертово головокружение пройдет. Как и ком в горле. И холодный пот. Это всё неважно. И тогда она найдет косметику: тушь, румяна. И всё будет в порядке. Обязательно будет. Только бы он не видел её такой. Только бы…       Последнее, что помнила Катя, прежде, чем погрузилась в полную тьму — тяжелые торопливые шаги, раздающиеся позади.