Баллада на четырёх струнах

      Очередное неожиданное перемещение приносит двоякие чувства: облегчение от отсрочки объяснений и интерес. Как ни странно, за всё время путешествий Катя так и не утратила способности интересоваться новым и исследовать те места в которых оказалась. Пускай сейчас, безусловно, эта цель и не входила в её приоритеты.       Кольцо на пальце всё еще пульсировало в такт сердцебиению. Тахикардии не было, что удивительно. Перемещение в новое место не пугало: мало ли нового и неожиданного сваливается ей на голову ежедневно, эта ситуация далеко не самая страшная.       Только вот сам факт перемещения в этот самый миг был чертовски неверным! Если раньше путешествие по фэндомам было движением вперёд, то сейчас это слишком уж напоминало бегство: от Оливье, от предстоящего разговора и от самой себя. Получается очень удобное предательство как самой себя, так и самого дорогого ей человека. Едва ли это тот поступок, за который можно себя уважать…       Едва появившись и оглядываясь по сторонам, Катя отмечает, что стоит среди деревьев, темнеющие кроны которых, кажется, упираются прямо в небо, царапая его своими ветвями. В воздухе чувствуется запах густой смолы и дикого мёда. Где-то неподалеку слышится стук дятла. «Назад, нужно сейчас же назад! Вернуться к Оливье, поговорить, позволить понять! Нельзя бегать от проблем, словно испуганная инфантилка без грамма чести и капли достоинства, нужно решать их, пусть даже через боль, кровь и слёзы.»       Головокружение повторилось. На этот раз мягче, уже не сжимающим голову обручем и ощущением, будто находишься на карусели с испорченным переключателем скорости, а такое, которое возникает при быстром развороте в противоположную сторону.       Резко возвращаясь в ту самую столовую, откуда исчезла несколькими минутами ранее, Катя, наступив на что-то, подскальзывается, едва ли не упав на пол. Появляясь столь неожиданно в помещении, девушка и предположить не могла, что от падения на пол её спасут крепкие руки Оливье, в последний момент меняющего траекторию её падения.       Ощущение облегчения от возвращения мешается с чувством вины. На губах Катя всё ещё чувствует привкус сорванного силой поцелуя. Она боится поднять взгляд, не зная, сильно ли разгневал господин Оливье её сумасбродной выходкой? Имей он желание оттолкнуть — она бы уже упала на каменные плиты на полу. Не оттолкнул — слишком учтив. Но и не ответил, ведь не хотел обнадеживать. Решись любая другая девушка украсть его поцелуй, дело закончилось бы весьма дурно, ей, Кате, выходит, просто повезло вовремя исчезнуть с глаз долой. Впрочем, едва ли будь господин сильно разгневан, его гнев бы уже улетучился. А не дал упасть на каменный пол лишь из благородства.       — Вы в порядке? — обеспокоенно, и не до конца веря своим глазам, спрашивает Оливье, наконец отпуская руку девушки и глядя на неё в упор, в то время как она с удивлением глядит на разбросанные по полу осколки от бокала, и, явно не будучи дурой, догадывается о том, как они тут оказались. «Если бы знал, что буду иметь честь увидеть Катрин столь скоро, позвал бы горничную прибраться».       — Д-да, спасибо, — кивает Катя, сама не понимая, как вновь оказывается в этом месте, и одним лишь усилием воли заставляя себя не кинуться обниматься. — Простите за беспокойство, сама не знаю, как это произошло…       — Пустяки, — мягко прерывает Оливье, понимая, что его невысказанная мечта сбылась, а Катрин вновь рядом с ним, а не за три моря и четыре века. — Думаю, нам действительно стоит многое обсудить, однако надеюсь, время терпит до утра. Прошу мадемуазель простить меня, сейчас, право, я не смог бы высказать всё в должной форме и, признаться, немного устал от переживаний.       Не зная, отчего он и впрямь говорит сейчас девушке о подобных переживаниях, Оливье, видя, что и сама Катя испытывает явно смешанные чувства, действительно считает, что разговор и впрямь лучше отложить до утра: слишком во многом им предстоит разобраться.       — Да, конечно, — тихо отвечает Катя, думая о том, что это правильно, ведь после подобного он едва ли захотел бы увидеть её в подобном свете.       От двоякости ситуации рвало душу: Катя истинно желала находиться именно здесь, однако совершенно не считала себя достойной этого подарка судьбы, что до Оливье, он, увы, совершенно не понимал, как именно ему теперь должно себя вести.       Когда Катрин, сделав неловкий книксен, удалилась, Оливье, вместо того, чтоб позвать горничную, сам поднял осколки бокала с пола, осторожно рассматривая винные подтеки на стекле. Сейчас и впрямь впору было бы как следует напиться, однако делать это, не решив главных вопросов, было нельзя. Как и бросать на полу осколки, о которые можно пораниться. Он разбил, ему и собирать, и совершенно не стоит вмешивать в это дело прислугу: наверняка пойдут разговоры.       Собрав остатки разбитого бокала в бумагу, и сев за стол, на котором всё ещё стояли блюда с ужина, Оливье обхватил голову руками, размышляя; пытаясь из осколков-воспоминаний собрать единую картину поведения и найти той разумное объяснение, ведь у любых поступков девушки до этого определенно были какие-то цели и мотивы. — «Не стоит, господин Оливье, прошу.» - сказала Катя на повторенный вопрос о том, что у нее случилось. Вздрагивая и опуская взгляд, словно боясь, что её уличат в обмане. — «Это сложно объяснить», — хоть какой-то ответ, пусть и не приближающий к разгадке о причинах произошедшего ни на шаг. Так же загнанно, совершенно не похоже на обычное поведение.       И он пытался понять, говоря куда более мягко, чем обычно, Катя вновь закрывалась:       — «Вы… Вы не обязаны это выслушивать, с чем-то разбираться и …» — будто бы оттого, что он её выслушает, ей придется платить тремя мешками с золотом.       — «Это не Ваша проблема. Я не хочу быть Вашей проблемой.» — выходит, проблема всё же есть, причем настолько тяжелая, что Катрин боится не только подступиться к ней, но и даже рассказать.       Поведение девушки невольно вызывало беспокойство: взять хоть инцидент на дороге — никакая девушка в здравом уме не станет лезть в дуэль, не имея при этом желания быть покалеченной, хоть недавний поцелуй, совершенный не от импульсивного желания быть любимой, а скорее от необходимости прекращения разговора. Резкий поцелуй, сразу после того, как Оливье поделился своими наблюдениями на счет её извечных извинений по поводу и без, халатного отношение к ранам, обморок, головокружение, агрессия, граничащая с виной и этим вечным смирением, от которого уже хочется взвыть.       Граф был по-настоящему ошеломлён, когда её нежные губы касаются его. В первый миг он просто замер, слишком потрясенный, чтобы сделать что-либо. Её прикосновение грубое, страстное, почти отчаянное, словно последний шанс выразить свои чувства. Его глаза расширяются в удивлении и замешательстве, круговорот мыслей проносятся в голове, но мужчина слишком ошеломлён, чтоб по-настоящему ответить на поцелуй. Он просто стоял там, удивлённый… И это наверняка не могло не оскорбить ту, кто проявил инициативу. Единственным ответом на вопрос о том, что произошло, были слова, накрепко застрявшие в голове у Оливье: «Я потеряла всё, чем дорожила, но расскажи я Вам обо всём — утрачу и то последнее, что у меня есть: Вашу благосклонность.»       По всему выходит, что больше всего на свете она боится, что он узнает что-то столь неприглядное, что будет полностью разочарован в ней? Предыдущие предположения о беременности оказались ложными, и теперь Оливье понятия не имел, что еще могло вызвать в девушке подобную реакцию. Возьми её кто-то силой, она вела бы себя иначе и уж едва ли стала бы целоваться первой, а других версий попросту не было. Как ни крути, придется узнавать самому.       Не притронувшись в тот вечер ни к еде, ни к вину, Оливье, решив, что в ночи и впрямь лучше будет хорошо выспаться, чем строить невероятные теории, отправился спать, даже не предполагая. Насколько его удивит эта ночь.

***

      Сквозь сон Оливье показалось, будто кто-то касается его плеча, осторожно, но настойчиво пытаясь разбудить, выводя из царства Морфея, в которое ему не так давно удалось наконец провалиться, позабыв о всевозможных тревогах.       — …де Ла Фер, необходимо Ваше присутствие, — тихо, но всё так же настойчиво произнесла девушка, в которой граф всё же узнал Амели, являющуюся камеристкой Катрин.       — Что случилось? — сонно спросил Оливье, машинально зажигая еще одну свечу и видя на лице камеристки неподдельный ужас. — Что-то с Катрин? Она в порядке?       — И да, и нет, господин, — уклончиво ответила Амели, видя, что господин наконец встает, а на его лице таится печать тревоги.       — Мадемуазель Катрин ничего не угрожает, но…       — Не мямлите и говорите по-существу! — приказал мужчина, понимая, что с такими окольными путями добираться до сути дела они будут до самого утра.       — Юная мадемуазель явно не в себе! — шепотом сказала Амели, на всякий случай тут же перекрестившись. — В нее вселился сам Дьявол, уверяю Вас! Стоит позвать за священником! Возможно, святой отец мог бы…       — Что случилось? — еще раз напрямую спросил Оливье. Меньше всего на свете желавший сейчас выслушивать пустой бабский треп, никак не приближающий к сути дела.       — Мадемуазель Катрин плачет, кричит и едва ли не разгромила вазу! Ей дурно. Уверяю Вас, стоит вызвать святого отца, дабы тот спас ее оскверненную нечистотами душу, — пролепетала камеристка, снова вознося руки в молитвенном жесте и шепча под нос молитву.       — Сперва займемся ее бренным телом, — парировал Оливье, уже успевший накинуть на себя подобие халата.       Ступая за обеспокоенной Амели, Оливье немного удивился, видя, что ведет она его не в комнату, выделенную Катрин, и смежную с его собственной — впрочем, в таком случае он бы и сам услышал, «как в Катрнн вселился сам Дьявол», а в гостиную.       Комната тонула в полумраке, лишь тусклый свет свечей освещал сидящую на полу девушку: Катя сидела на полу в гостиной, обхватив колени руками и смотрела прямо перед собой тем самым пустым взглядом. Не нужно было быть экспертом в душевных делах, чтоб заметить. как внутри у девушки бушевала буря, а снаружи царила мертвая тишина, нарушаемая лишь ее собственным прерывистым дыханием.       — Любовь моя… — медленно прошептала Катя, поднимая взгляд на Оливье, которого эти слова будто бы пригвоздили к полу, и печально улыбаясь. — Лучшее событие моей ник-никчемной и беспо-полез…       — …бесполезной? — хмуро подсказал Оливье, жестом прося Амели удалиться и присаживаясь рядом.       — …бесполезной жизни, — закончила Катя, вытирая горячие слезы со щеки. — Я понимаю, что Вам не нужна, и даже не интересна. Я обуза.       Оливье не понадобилось много времени, чтоб отметить характерный запах вина и увидеть пустую винную бутыли, сиротливо стоящую возле той самой вазы, которую, по словам Амели, Катя едва не сбила в порыве истерики. Чуть поодаль стояла тарелка с остатками сыра.        — Это неправда, Катрин, — опроверг Оливье, снимая с себя халат и укрывая им плечи девушки, трясущиеся то ли от холода, то ли от накатывающей истерики. — Я никогда не считал Вас обузой.       — А следовало бы. А теперь я Вас ещё и принудила, заставила, а Вы… — поток мыслей был бурным, но совершенно не ясным.       — Что, я? — переспросил Оливье, потеряв нить беседы.       — Я Вас чуть не изнасиловала, а Вы меня не отчитали, — выпалилаКатя, не замечая, как от услышанного у Оливье сбилось дыхание от абсурда. — Не знай я Вас так хорошо, решила бы, что у Вас Стокгольм-мский синдром, это когда…       — Немедленно выбросьте из головы эту чушь! — воскликнул мужчина, содрогаясь от того, что творится в голове у Кати. — Насилие — это не та ситуация, уверяю Вас, со мной всё в полном порядке.       Освещенная лишь свечами из канделябра, девушка была растрепанной, несчастной, но такой живой, пускай и жутко потерянной, что Оливье невольно захотелось огородить её от всего мира, защищая от всех бед и ненастий. Может, сейчас самое время узнать, каких именно?       — Нет, Катрин. Вы умная и смелая девушка, пусть Ваше безрассудство порой и граничит с глупостью, однако Вы такая, какая есть. И если Вы смогли принять меня со всеми недостатками, то отчего считаете, что у меня нет сей добродетели?       — Это неправда, — нервно рассмеялась Катя, чувствуя, как дрожит всем телом. — Я дура, которой не хватило одного несчастного балла на экзаменах, и теперь цена этой ошибки равна нескольким сотням тысяч, — девушку трясло, и в этот миг Оливье понял, почему Амели так настаивала на вызове священника. — И если бы я была смелой, то не стала бы идти в чертову аспирантуру, из-за которой голова болит, а пошла бы туда, где действительно могу быть нужной! Но нет, нет! Я упрямая идиотка, которая готова расшибить лоб ради признания близких мне людей! Знаете, каково это, быть не на своём месте и делать по велению долга, а не рассудка?       Оливье слушал, не в силах перебить, но радуясь, что пусть и столь паршивым образом наконец смог узнать переменчивость поведения девушки. Выходит, её тяготил большой долг перед семьёй и чувство вины за выбор? Что ж, выходит, они были похожи даже в этом. Какая ирония! «Я потеряла всё, чем дорожила, но расскажи я Вам обо всём — утрачу и то последнее, что у меня есть: Вашу благосклонность.» - вспомнилось вновь, обретая смысл.       — Но кольцо не продали… — скорее для себя, чем для Кати, констатировал Оливье, понимая, что даже в этой ситуации девушка не смогла продать его подарок, зная. Что тот явно посулит ей безбедное существование на пару лет.       — За кого Вы меня принимаете?! — яростно воскликнула Катя, скидывая его руки с плеч. — Это Ваш подарок! «Который Вы были готовы вернуть мне, считая себя недостойной, но не можете продать, чтоб оплатить своё обучение».       — Тише, тише. Я понял, — это осознание было отчего-то слишком лестно. Вновь взглянув на пустую бутыль, Оливье с грустью покачал головой: «Катрин с воодушевлением переняла не только мои благодетели, но и пороки». — Иногда, когда мир кажется слишком тяжелым, мы ищем спасения там, где его нет. Но это лишь отсрочка, поверьте, ведь кому, как ни мне знать об этом. Завтра будет новый день, и мы поговорим. А сейчас… выспитесь как следует.       Немного подумав, и решив, что гостиная не достаточно протоплена, Оливье, подавив неловкое сопротивление, аккуратно поднял девушку на руки: Катя была легкой, почти невесомой. Он отнес ее в спальню, уложил в постель и накрыл теплым одеялом. Затем, не удержавшись от чувственного порыва, и поправив ей всклокоченные волосы, он вышел, оставив ее наедине с ее сном и грядущим утром. Утро, которое принесет с собой не только похмелье, но и необходимость взглянуть правде в глаза.