синдром отмены

— so when you're near me, darling can't you hear me

S. O. S

С момента вынужденного возвращения в Оксфорд Лэйн перестала спать. Под сводами «Адама» сны девушки стали не просто жуткими — они обернулись невыносимо мрачными, невероятно правдоподобными и до ужаса реалистичными кошмарами, патокой обволакивающими сознание. В них Лэйн задыхается, вновь и вновь падает и летит в мутную, склизкую бездну, затягивающую черными щупальцами на самое дно. В комнате холодно. По каменным стенам каруселью шелестят темные тени, пронзающий ветер свистит по мраморному полу. Взгляд заволакивает кроваво-красная пелена. В этом поставленном на повтор кошмаре, Лэйн бежит по трупам зараженных и отродий, а под ногами булькает их липкая и вязкая, черная кровь. В этом сне Каин душит ее цепями, а Дмитрий стреляет прямо по коленкам, чтобы она никогда не смогла убежать. И в этом тягуче-липком кошмаре она вновь и вновь целует наполовину зараженного Бориса — совсем-совсем такого же, каким отпечатался в ее сознании в их последнюю встречу. Он протягивает к ней руки — смотрит прямо в глаза и дышит в лицо замогильным холодом. Тело раз за разом пронзает первобытный ужас, горло — сковывает в немом крике, пока кошмар накрывает ее разум своим крыльями. В реальности простыни липкие и сырые, на коленях расцветают багрово-зеленые синяки, а ступни — сплошь в царапинах, словно во снах она мчалась сквозь заросли терновника. Лэйн кутается в одеяло, пытается согреться; дыхание холодное. Тело сковывают мурашки. Эти сны, каждый раз — одни и те же. Лэйн ненавидит ночь, потому что по ночам она теряется в кошмарах. Лэйн обожает ночь, потому что это — единственное время, когда она может его увидеть. Потому что жизнь без него теперь больше походит на бесцельное существование. Работа над книгой на автомате. Бесцельное блуждание по базе. Жить без него — чувство ломки, притупленное попытками общения с отрядом. Вырывать из себя следы присутствия человека кусками, оказывается, больно. Она ощущает себя выброшенной на берег рыбой; заточенной в клетке птицей с обрезанными крыльями. В выжженной темноте пустоши — оголенным нервом, воющей сиреной; тревожным сигналом о помощи SOS. Снова и снова в ее руке оказывается рукоятка кинжала, пронзившего его сердце. Вновь и вновь она видит кровь, стекающую по рукам. Лэйн словно смотрит на себя со стороны: видит растрепанные на затылке волосы и полупрозрачные руки по локоть в крови, сжимающие холодное оружие. Судорожно поправляя волосы, Лэйн встает с кровати и опасливо подходит к осколку, служащем ей зеркалом. В правой руке действительно что-то есть — только в отражении, почему-то, совсем не удается разглядеть блестящую сталь. Вместо этого она опускает глаза на скомканную бумажку. Инструкция к снотворному, заботливо выданному Анной. «Побочные эффекты» В арочные окна бьется, ошалелое, солнце. Если для того, чтобы увидеть Бориса Романова вновь, ей придется пройти через сотню повторений этого ужаса, она, безусловно, сегодня заснет пораньше. Листок в пальцах превращается в маленький комок и моментально отправляется под ноги. «Постоянное применение может приводить к зависимости с развитием синдрома отмены»

***

— when you're gone

how can I even try to go on?

Перед сном Лэйн сжимает под подушкой серебряный крест: углы больно впиваются в ладонь, царапая кожу. Шею отяжеляют бусины его ожерелья. Во всех смыслах его. Знак верности и четко очерченной принадлежности придушивает. Смыкается вокруг шеи; возникшая мысль об ошейнике заставляет Лэйн усмехнуться в темноту. Словно собака — его самая преданная и верная зверушка. Брошенная хозяином овчарка, скулящая от тоски, или он предпочитает русских борзых? Лэйн корит себя за необъяснимую привязанность — чувство, свойственное слабым. Липкий стыд захлестывает ее изнутри. Она всеми силами цепляется за прошлое, хотя давным-давно пора выкинуть из головы то, что тянет назад. Запечатывает в сознании отпечаток волнующего, будоражащего чувства — его губ аккурат на своих, последних ударов сердца под пальцами. — Опять скучаешь, Лэйн? — он улыбается, стоя в углу комнаты; в голубых глазах переливаются и блестят смешинки. Лэйн закрывает глаза; позволяет сознанию обыграть себя в этой партии. Обмануть, утянуть на дно, завести в самые темные лабиринты, о существовании которых она никогда не догадывалась. Сыграть с ней самую злую шутку из возможных. — Ты здесь, — вырывается рваным, надсадным выдохом. Явь или галлюцинация, сумасшедший сон, иллюзия? Побочные эффекты препаратов Анны? Сознание услужливо подкидывает наиболее вероятные варианты ответа. Так хочется, чтобы все это было неправдой. Надежда под пальцами обретает ощутимую форму. Борис здесь — стоит прямо в ее комнате, на расстоянии пару метров, словно протяни руку — и почувствуешь под пальцами тепло тела; и, кажется, в этот раз совсем не собирается ее убивать. Он насмешливо хмурится и мягко улыбается уголком губ. По стенам комнаты ползут темные тени, прячущие свет; мир вокруг плывет перед глазами алой пеленой. Лэйн знакомо это место — она видела его тысячи раз до и точно увидит еще тысячу после. Под ногами хрипит и булькает; она не опустит глаза. Лэйн сотни раз раздирала душу на кусочки — вот только странная привязанность пустила корни слишком глубоко, обвила сердце и пробралась щупальцами прямо в душу. Она, наверное, могла бы представить себе все, что угодно: дуло пистолета генерала у виска, блестящее лезвие ритуального ножа Каина, вспарывающего живот. Осуждение в глазах Анны и холод во взгляде Грега. Сотни выстрелов и миллионы ножевых. Но только не его, вновь живого и дышащего. — А ты снова не можешь уснуть, — он усмехается, и где-то в небесных глазах разбивается на осколки солнце. Совсем такое, как раньше. Как было в мире «до». До катаклизмов и до разлома. До ангелов и демонов. Еще в те далекие времена, когда единственной заботой Лэйн были пары в универе и вечерние молитвы. В этом месте Бога нет. Здесь он ее совсем не слышит. Вместо этого перед ней стоит ее личный — Бог, ангел и Сатана. Когда-то вознесенный на пьедестал и оттуда же падший. Иллюзия, сон, размытая галлюцинация больного разума. Побочный эффект препаратов. Лэйн хочется подбежать к нему, упасть в ноги и долго-долго обнимать коленки; плакать, как никогда до, скулить побитой собакой, позволить эмоциям затопить безжизненную оболочку с ног до головы, захлестнуть ее вместе с ним целиком. Так хочется распороть его тело от шеи до торса и забраться внутрь. Стать одним целым с магистралями вен; слиться с артериями. Забраться внутрь грудной клетки. И если целовать, то обязательно искусать губы до крови, оставляя раны и привкус железа на языке. По щекам бегут дорожки слез; в этой аномальной реальности она застыла, словно вкопанная, не в силах сдвинуться с места. — Лэйн, — он подходит ближе. Звуки собственного имени, произнесенного им, царапают изнутри желудок и рвут струны сердца. Берет ее ладони в свои, большим пальцем осторожно пересчитывает поцарапанные костяшки. Хрупкие плечи гладит холодный ветер; девушка машинально вздрагивает в попытках согреться. Хочется закутаться в ткань легкого халата плотнее — Лэйн точно помнит, что была в нем утром. В этой лиминальной реальности на ней нет ничего кроме тонкой ночнушки и белья. Опускает глаза на побитые коленки и поцарапанные ступни — следы непроходящей тревоги и бесконечных побегов от собственных мыслей. Борис аккуратно приподнимает ее подбородок; ловит взгляд. В глазах больше нет поломанного солнца. Может, его и не было вовсе; может, ей опять показалось. Может, ей просто так сильно хотелось его увидеть. Лэйн не знает теперь, что правда и где вымысел; где реальность, а где — амбивалентная пелена снов. Романов прячет холодное тело в объятьях; на тонкой шее вдоль нити ожерелья расцветает тепло его дыхания. Лэйн дрожит переломанной куклой, запутавшись в собственных мыслях и восприятии действительности. Словно у реальности есть слои, а она безудержно несется сквозь них, путаясь, словно в старом дырявом пододеяльнике. Вот только выхода отсюда не найти. — Я рядом, Лэйн, — поцелуи опускаются на макушку — Лэйн невыносимо хочется заскулить. — Я буду рядом с тобой всегда. Дорожки слез расчерчивают щеки; тепло его тела согревает, отражаясь где-то в собственном солнечном сплетении. — Ты не рядом, — вырывается из горла сипением. Выходит хриплым скулежом на последнем остатке выдержки и моральных сил. — Ты не рядом, ты ненастоящий. Ты — просто моя галлюцинация. — буквы скачут в последнем слове; вообще оно каким-то длинным кажется и слишком сложным — путает язык и завязывает горло узлом. Лэйн едва ли не давится в рыданиях, когда Борис прижимает ее к груди, укрывает от мира в кольце крепких рук. Гладит по голове и что-то успокаивающе бормочет. Ей бы разобрать, что именно — внутри желание лишь свернуться у него на груди и скулить жалко-беспомощно. — Мы в твоем собственном сне, слышишь? Только на этот раз — в хорошем, — он вытирает слезы большими пальцами, в глазах — бесконечное тепло и нежность. Лэйн так хочется поверить, что все будет хорошо. Что где-то в одной из вселенных у них был второй шанс. Где-то в одной из вселенных они не взорвались сверхновыми. Где-то были, наверное, счастливы. — Я заберу все твои кошмары, — его шепот обладает ухо волной тепла. — Тебе больше не приснится ни одного плохого сна, — в застывшей тишине его слова — острые пули, прошивающие плоть насквозь. — Веришь? Лэйн хочет довериться ему снова; она позволяет утащить себя в паутину лжи вновь. В детстве она обожала головоломки и ненавидела прятки. Сейчас ей кажется, словно она пересчитывает количество клеток в загаданном слове в кроссворде; решает судоку с завязанными глазами. В загаданном слове шесть букв и оно почему-то сильно похоже на слово правда. Ей совсем не хочется считать буквы; вместо этого она закрывает глаза и срывается в пропасть — целует его губы, которые обжигают теплом, а не пронизывающим холодом. Лэйн верит.

***

— when you're gone

though I try how can I carry on?

Борис действительно не обманывает, или так работают таблетки: Лэйн больше не снятся кошмары. Ужасные картины и душащая паранойя покидают обессиленный разум. Вместо этого он вновь и вновь приходит к ней во снах — теплый, живой, совсем как настоящий; и эти сны в сто раз лучше реальности. В этих снах Лэйн позволяет себе кусать его губы, чувствуя вкус железа на языке; позволяет Романову целовать холодную шею. Позволяет его рукам гулять по телу, пускает их дальше — под кромку тонкого белья, где пульсирует раскаленным сгустком желание. Позволяет своим ледяным ладоням изучать мускулистое тело под рубашкой, дрожать от обжигающе нежных, аккуратных прикосновений. Интересно, обостряется ли восприятие под препаратами? У нее в реальности — в той, другой, настоящей — только сухпаек в сумке, запасное белье и ХИС в кармане. Так хочется, чтобы все это оказалось кошмарным сном; затянувшейся игрой воображения. Эта игра в привычную жизнь; симулятор действительности. Компьютерная игра в жанре выживание. У нее во снах реальность совсем другая — та, куда она сбегает каждую ночь от жестокой действительности, предварительно выпив снотворные. Туда, где она может побыть сибирской принцессой, не сбежавшей из Роткова позорно от собственных больных воспоминаний. Туда, где может быть любимой; не обязанной ничего взамен. По утрам в груди стабильно болит где-то с левой стороны; колет четкое до рези в глазах — Бориса Романова здесь нет. Она все так же одна в своей холодной комнате.

***

— you seem so far away though you are standing near

you made me feel alive, but something died I fear

Треснутый мрамор пола холодит ступни; из щелей в стенах свистит ветер. Лэйн прижимает к себе голые ноги, обнимает коленки. Она сидит так долго; пока внутри не ломается что-то действительно важное, отзываясь треском использованного искусственного источника света. — Ты какая-то нервная в последнее время, Лэйн. Анна гладит ее по плечу, по спине; осторожно, чтобы не спугнуть. В океанах глаз плещется тревога и настороженность. Обнимает аккуратно, укладывает подбородок на плечо, словно действительно переживает. Словно в этом отряде хоть кому-то до нее есть дело. Лэйн ломает губы в улыбке — искренность получается изобразить с трудом. Мышцы лица сводит. Чувствует ползущий по телу холод; дышать тяжело и взгляд немного плывет. Реальность под пальцами расплывается, ломается карточным домиком. — Это из-за таблеток? — Анна обхватывает ее лицо ладонями, хмурится; изучающе пробегает глазами от лба до подбородка. Нет, я просто постепенно схожу с ума — Лэйн мотает головой отрицательно. У Анны во взгляде забота и настороженность. — Кошмары закончились, — складывать буквы в слова тяжелее чем обычно. Лэйн чувствует, словно необходимо что-то сказать, чтобы заполнить повисшую в комнате тишину. Анна выдыхает, прикрывая глаза. — Это отлично. Я рада. Лэйн думает, что она паршивая лгунья — самая отвратительная и ужасная лгунья на земле и плохая актриса — только играть беспокойство ей удается на удивление правдоподобно. Она совсем не рада, ей просто все равно — также, как и каждому в этом отряде. Хочется выплюнуть ей это в лицо, только язык почему-то не слушается. — Только не перебарщивай с ними, хорошо? Лэйн улыбается в ответ ломано, натянуто. Подчеркнуто фальшиво. Мир тонет в последствиях разлома и катаклизмов, а они обсуждают бытовую ерунду, словно подруги или старые знакомые. А внутри все также больно и Лэйн ждет, пока перестанет болеть; потому что однажды точно перестанет. «Не перебарщивай» — Договорились. Она на самом последнем издыхании держится, наверное, движимая какой-то слепой верой и тупым упрямством, как в детстве, когда не складывалась последняя грань кубика Рубика. Верит в счастливый конец в этой беспросветной тьме вокруг. Иначе давно бы уснула навсегда под тройной дозировкой. И она это понимает. И Анна это понимает тоже. Понимает, и потому мягко кивает и тактично отводит взгляд. — Тебя, кстати, генерал искал. Я поэтому и пришла. Лэйн хмыкает и кивает в ответ, обещая спуститься позже. Колени с лежащей на них Книгой снова подрагивают от холода.

***

— i really tried to make it out i wish I understood what happened to our love, it used to be so good

Совесть грызет изнутри, ежовыми рукавицами царапая разум, когда руки в очередной раз тянутся к блистеру. Лэйн стирает успевшие набежать на глаза слезы и кладет под язык две таблетки вместо одной, сжимая руками подушку. Ей бы выбросить навязчивое воспоминание из головы, смириться с его смертью навсегда — разум прекрасно осознает губительное воздействие препаратов и последствия повышения дозировки, только сердце уже не может по-другому. Сознание снова вяжет дымкой полуреальности-полусна; Лэйн чувствует себя застывшей в смоле бабочкой на коллекционной доске. Теплые руки сжимают бедра; разум плавится и поддается ему в этой игре, где проигравшая, по умолчанию, она — всегда она. Лэйн выдыхает, когда чувствует на шее его горячий язык и губы. Борис поддевает пальцем нить ожерелья, притягивает ближе за нитку берриловых бусин. Его губы мягко накрывают губы Лэйн. На теплой деревянной столешнице она переставляет ладони дальше, оказываясь в полулежачем положении. Романов тут же властно нависает сверху: поднимает хрупкое тело девушки под себя, обездвиживает, удерживая руки над головой. Цепочка впивается в тонкую кожу шеи, на которую тут же опускаются горячие губы, оставляющие алые метки. Лэйн в нетерпении сводит бедра, поскуливая, ерзает под ним. Удерживая обе тонкие руки в одной ладони, пальцами другой Борис разводит ее коленки; мажет по бедрам. Заставляет Лэйн всхлипнуть, ловя звук губами, когда наконец касается влажных складок, проводит снизу вверх и, наконец, задевает клитор. Напряжение закручивается в ее теле тугой пружиной; в потемневших голубых глазах напротив — чистое благоговение перед ней, в равных пропорциях перемешанное с похотью, плещущейся на дне радужек. В его теплых руках она плавится, мечется, выгибается в спине. Ощущает каждый дюйм входящих в нее пальцев — в этих чудесных снах, должно быть, восприятие и правда обостряется: Лэйн чувствует каждую мурашку на коже. — Будь хорошей девочкой, — Борис приподнимается, удерживая ее запястья. Глубокий властный голос с соблазнительной хрипотцой и теплые мускулистые руки плавят ее внутренности, сжигая нутро дотла. — Кончай. Бедрами Лэйн чувствует его собственное возбуждение, и это заставляет органы скрутиться узлами. Слишком, слишком прекрасно. Невероятно волнующе. Безумно. Буря ощущений заставляет раскаленный клубок желания взорваться внутри — захлебываясь стонами, она вскрикивает, срываясь прямиком в ледяную бездну холодных голубых глаз напротив. Волны удовольствия накрывают, мешаясь с остатками отчаяния, срывая с ресниц стеклянные капли слез. Она освобождает руки, притягивает его к себе — ближе, ближе, еще ближе. Стать одним целым, остаться в нем навсегда. Вылетая на границы вменяемости, Лэйн ощущает нежность прикосновений на шее, волосах; тепло расцветающих по всему телу поцелуев. И где-то на периферии сознания — чувствует укус там, где тянется нить ожерелья. Борис мягко бормочет что-то в изгиб шеи; обещает быть с ней рядом всегда, и, совершенно точно — что-то про прощальный подарок. Лэйн думает, что у нее дырявые руки — она не унесет никаких подарков, все растеряет по дороге, ничего не донесет. И она, совершенно точно, ненавидит прощания. Утром привычный холод комнаты ползет по тонким ногам, царапая бедра; когтями разрывает плоть, лезет в самую душу. На губах горят его поцелуи — поцелуи-прощания, поцелуи-успокоения, поцелуи-молитвы. Она падает на колени, хватаясь за осколок зеркала. Девушка в отражении напротив убирает светлые волосы: около нити ожерелья на тонкой шее расцветает, будто нарисованный акварелью, поцелуй-метка — багряно-алый, плавно перетекающий в синеву. Внутри штормит, внутренности скручивает узлом — Лэйн чувствует, как внутри трещит, наверное, сердце? и разбиваются о мраморный пол соленые капли. Или это выпавшее из рук зеркало? На звук, конечно, тут же спешит Анна: торопливо вбегает в комнату, на ходу оценивает обстановку. Находит Лэйн, растрепанную и в одном нижнем белье на холодном полу, с рассыпанными около острых коленок мелкими осколками. Она смотрит в сторону, не моргая, сжимая в ладони кусок зеркала. Лицо влажное от слез, в глазах — битое стекло — туда, где у стены стоит Борис Романов. Где никого нет.