В тени черной скалы

Джона вели по темным коридорам тюрьмы Черная Скала, и его сердце бешено стучало где-то под горлом. Каждый шаг отдавался гулким эхом в тяжелой тишине, напоминавшей о том, какое отчаяние и безнадежность царят в этом месте. Он пытался прогнать чувство страха, окутывающее его волной холода, говорил себе, что еще не все потеряно. Ведь он был невиновен. Но все-таки он оказался здесь, в месте, больше напоминающем катакомбы, чем тюрьму. «Добро пожаловать в ад», прошептал вдруг из-за решетки лысый парень с безумным взглядом и страшной беззубой улыбкой, пока Джона вели вдоль рядов крошечных одиночных камер. Большинство же заключенных сидели в глубине своих обиталищ, забившись в темные углы. Лишь некоторые подбирались поближе к решеткам, и на их изможденных лицах отражался легкий проблеск интереса к происходящему. Глядя на этих людей, он невольно ежился, осознавая в полной мере ужас своего положения. Неужели совсем скоро он сам станет таким же? Можно ли этого избежать, находясь здесь? Мысли Джона снова и снова вращались вокруг его дела, рассмотренного судом так поспешно и невнимательно. Неужели ничего уже нельзя сделать? Должен быть способ доказать свою невиновность, даже сейчас… Он вспоминал все детали, прокручивал в голове слова свидетелей, намеренный не сдаваться, во что бы то ни стало… И вот перед ним его камера – крошечное бетонное помещение, метра 2 на 2,5, с какой-то скамьей, выложенной из тех же бетонных блоков, что и стены, и служащей, по всей видимости, кроватью, крошечным подобием стола, да зарешеченным окном размером с иллюминатор в самолете, таким грязным, что в него почти не проникает свет. С лязгом открылась решетчатая дверь, охранник грубо дернул его закованные за спиной руки кверху, вынуждая согнуться. Краткий миг облегчения – свобода от тугих наручников, и после – резкий толчок, заставивший встретиться лицом с бетонным полом камеры. Джон поднялся, свирепо глядя на охранника. Что это за нахрен было такое? - Приятного пребывания. – Со зловещей усмешкой процедил охранник, пока его коллега запирал камеру. Первые же дни в Черной Скале дали Джону представление о глубинах бездонного ужаса, в которых ему предстояло выжить… Выжить, сохранить рассудок и вернуться на свободу… Холод пустой камеры, в которую солнечный свет пробивался лишь пару часов в день, был не главным, что делало пребывание в этом месте невыносимым. Охранники, по большей части крупные мужики с холодным, бесчувственным взглядом и так часто игравшей на лицах зловещей ухмылкой, оказались отнюдь не ответственными за соблюдение закона в этих стенах. Они установили здесь жестокий режим, при котором пытки и издевательства были обычным делом, а жизнь заключенных ничего не стоила. Заключенные, попавшие в лапы слепой системы, оказывались лишены всех человеческих прав… какой-либо защиты и хоть кого-нибудь в этих стенах, кому было бы не все равно на их жизнь. Страдание здесь было почти что осязаемым, его незримое присутствие закрадывалось в каждый темный угол. Когда охраны не было рядом, по коридорам разносился шепот… о пытках, о тех, кто покинул эти стены – убитый или убивший себя. Джон с ужасом осознавал, что у некоторых узников эти новости вызывали что-то вроде зависти… Мол, тот, кто умер, теперь свободен… Дни сливались в недели, Джон усиленно культивировал в себе надежду на освобождение, на нормальную жизнь. Несмотря на отчаяние, окружавшее его, он скрупулёзно систематизировал в уме детали своего дела, все зацепки, которые могли доказать его невиновность. Он также старался разговорить других заключенных, вселить надежду в тех, кто, казалось, уже давно сдался. Скоро у него сложилось впечатление, что не он один оказался в этих стенах по какой-то чудовищной ошибке или чьей-то халатности, отовсюду лились слухи о коррупции и вопиющей несправедливости, пронизывающей всю систему. Вера в справедливость в стенах Черной Скалы казалась наивной, а каждый день оказывался для узников проверкой на прочность. Однажды вечером, Джон поднялся с бетонной скамьи, оторванный от своих мыслей каким-то шумом в коридоре. Он приблизился к ржавой решетке и увидел, как одного из заключенных, Зака, парня известного своим непокорным нравом, трое охранников вытаскивают из камеры. Мужчина сопротивлялся, его отчаянные крики разносились по коридору, от чего у Джона кровь стыла в жилах. «Куда они его тащат?» - хмурясь, шепотом спросил он Билла, заключенного из соседней камеры. «В комнату. Лучше тебе не знать, что происходит там…» - ответил заключенный. «Когда они с ним закончат, он может и не вернуться… А если и вернется…» - Его голос дрогнул, и он отодвинулся вглубь своей камеры. Джон почувствовал, как тревога сжимает его изнутри. Он напряженно вслушивался в звуки ударов и сдавленных криков, доносившиеся откуда-то издали. Бесконечно долгие минуты сливались в часы, а Джон так и сидел на полу около решетки, с тревогой за Зака ожидая неминуемо ужасной развязки. Когда охранники снова появились в коридоре несколько часов спустя, сердце Джона сжалось от вида бесчувственного тела Зака, которого тащили волоком за руки в то время, как его ноги, неестественно податливые, будто тряпки, оставляли кровавый след на полу. Его голова болталась, как у куклы, лицо было сложно узнать в кровавом месиве. Один из охранников открыл дверь и Зака зашвырнули внутрь, как мешок мусора. Никто не вмешался, никто не пришел на помощь. Да и кто мог бы? Охранники, руководство тюрьмы - здесь, похоже, все были заодно… «Зачем вы это сделали!?» - в отчаянной наивности вдруг выкрикнул Джон, не в силах осознать, как такая жестокость может происходить на самом деле. Один из охранников, высокий блондин, посмотрел на него с удивлением. «Здесь в Черной Скале мы добиваемся раскаяния преступников. Разве не в этом смысл исправительного учреждения?» - проговорил он вкрадчиво, будто объясняя прописные истины. Джон перевел взгляд на Зака, под которым растекалась кровавая лужа. Он покачал головой, все ещё не веря, что человек перед ним, выглядящий, на первый взгляд, нормальным, может вот так просто оправдывать все это… «Раскаяние – это всегда тяжело». – С ледяным спокойствием продолжил блондин. «Но перед смертью оно приходит к каждому» - едва заметная ухмылка пробежала по его губам, и, отвернувшись, он зашагал прочь. Охранники ушли, и в коридоре вновь воцарилась тишина. Большинство заключенных забились по углам, в страхе оказаться следующими… или не оказаться, и провести в Черной Скале еще долгие, долгие годы, если не всю жизнь… Вдруг из камеры Зака раздался слабый стон. «Эй… Зак…» - Джон шепотом окликнул его. «Джон, это ты?» «Да». Джон вцепился в решетки, удерживающие его порыв помочь этому страдающему человеку хоть чем-то. Он тяжело выдохнул, осознавая свое бессилие. «Зак, я здесь. Ты как?» Зак попытался пошевелиться и застонал. «Я… кажется, уже никак…» Его слабый голос сорвался на беззвучные рыдания. «Так жаль… не выйти отсюда… Когда осталось всего полгода… Не увидеть родных…» «Выйдешь, Зак. Обязательно выйдешь… Ты вон какой здоровый лось, оклемаешься еще…» - Джон старался говорить уверенно, но сам не особо верил в свои слова. Зак только стонал и всхлипывал. «Расскажи о своих родных» - Джон попытался переключить его. «У меня две дочки… Взрослые уже… Я их один растил… Уже, наверное, и внуки есть… увидел бы их, если бы не сел тогда…» «Как зовут твоих дочек?» Джон продолжал расспрашивать Зака о его семье, задавал наводящие вопросы, стремясь вызвать в нем воспоминания о приятных моментах. Голос Зака стал более спокойным, но при этом становился все слабее, тише, все тяжелее было разобрать его слова, пока в какой-то момент он совсем не перестал отвечать. Джон еще долго сидел у решетки камеры в тусклом свете бледных ночных ламп, освещающих коридор. В конце концов, смахнув скупую мужскую слезу, он забрался на свою скамью, ежась от холода, и постарался уснуть, зная, что следующий день принесет с собой новую борьбу. На утро охранники вынесли из камеры Зака уже окоченевшее тело. Один из них, здоровяк с прилизанными черными волосами и тонкими усиками, встретил взгляд Джона, который снова сидел у решетки, мрачно наблюдая за происходящим и переваривая события прошлой ночи. «Мотай на ус. Вот, что происходит здесь с непокорными». – Сказал он с ухмылкой, извращенное удовлетворение сквозило в его голосе. Джон выдержал его взгляд, и усатому это явно не понравилось. Его глаза угрожающе сузились. Он посмотрел на номер камеры и прочитал вслух: «812». «Смотри, как бы и тебе не преподали урок, восемьсот двенадцатый» - зловеще проговорил усатый и переглянулся с коллегой. Джон проглотил ком в горле, чувствуя, как страх и безысходность затягивают его, как трясина. «Нет.» - сказал он себе, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. «Я невиновен. И я обязательно найду способ отсюда выйти». Джон осознал со всей ясностью, что ему предстояла борьба не только за признание своей невиновности, ему нужно бороться за саму свою жизнь в месте, где гуманность искоренялась. Невыносимо тяжело было знать, что убить заключенного здесь – обычное дело для охраны, и никто не несет за это ответственность… Наверняка они обставляли все как несчастный случай или суицид, и никто их не проверял… Быть заключенным означало быть бесправным куском мусора…