В тени черной скалы

Джон не ошибся, полагая, что Рейнолдс не оставит свой обычай избивать его чуть ли не каждый день. Тем же вечером, после дня, проведенного в полу-забытьи от боли, голода и жажды (еду и воду ему так и не принесли), пресловутая команда охранников вновь показалась возле его камеры. От одного вида ухмыляющихся морд Рейнолдса, Гонзалеса, Росса и Трембли Джона замутило, а переломы заныли с новой силой. Он закрыл глаза и, медленно выдыхая, ощутил, как под звуки проворачивающегося в замке ключа холодная волна пробегает по его спине. «Я выстою. Я выдержу. Как и всегда. Я должен…» Его вывели из камеры и, осыпаемого тычками и ударами, провели вдоль коридора. Со сломанными руками, которые он берег, он был совсем беззащитен. Охранники этим явно наслаждались. «Смотрите, вот ваш стойкий Картер. Всё отказывается признавать вину, а признал бы сразу - может, был бы цел…» Из глубин камер на него смотрели запуганные глаза. Встречаясь с кем-то взглядом, он чуть заметно ухмылялся. Мол, не слушайте их. Меня еще не сломали. Заметив это, Трембли сильно толкнул его в бок, заставив упасть, а после пнул в пах. «Учитесь на чужих ошибках, ребятки!», - с ухмылкой обвел он взглядом заключенных в соседних камерах. - «Так будет с каждым, кто здесь слишком много мнит о себе…». Джон свернулся на полу, стараясь закрыться от последующих ударов, но Гонзалес и Росс схватили его за руки и потащили дальше по коридору. Новый взрыв боли, ощущение движения костей (не помогли наложенные Эмили шины). Боль такая, что дыхание перехватывает, что на мгновение пропадает чувство реальности. Что он? Где он? Медленно проплывали лампы над его головой, вот только света, казалось, было все меньше. Его снова окутывала темнота. После очередного рывка его отпустили, слегка приложившись затылком об пол он повернул голову на бок. В каком-то метре от себя он увидел лицо смуглого, незнакомого парня, полное ужаса и отвращения. «Что вылупился, новенький?» - рявкнул Рейнолдс. «Да как вы… Что вы нахер такое делаете?», - выпалил парень с плохо скрываемой яростью. Чья-то тяжелая нога опустилась Джону на грудь. «Никогда не сдавайся», - прошептал он одними губами, с усилием скалясь в улыбке, прежде чем мир окончательно померк. *** Джона ждало знакомое и малоприятное пробуждение в своей камере. «Я все-таки чертовски живучий… На счастье или на горе…», - подумал он, сожалея, что в этот раз ему не привиделось ни пляжа, ни объятий с Эмили. Все тело ожидаемо болело, звенело в голове и жутко хотелось пить. «Это все закончится… Когда-нибудь это закончится…» Прошла ночь, и лишь утром охранник, разносящий баланду, закинул сквозь решетку бутылку с водой. С трудом открыв ее зубами, Джон присосался к источнику живительной влаги, и только потом понял, что снова остался без еды. В этом, похоже, состояла новая стратегия охранников. Его начали попросту морить голодом. Еду приносили раз в 3-4 дня, часто «забывали» и про воду. Джон сам не ожидал, что голод сможет так быстро высосать из него последние силы… Спустя неделю он уже едва мог подняться. Лежа в каком-то полузабытьи день и ночь, в бесконечном замкнутом кругу боли он, казалось, только благодаря Эмили и постоянным мыслям о ней еще помнил, кто он и зачем он всё еще жив. Раны совершенно не заживали. Кровь стала жидкой, текла подолгу даже из маленьких ссадин. Единственным плюсом можно было назвать то, что Рейнолдс будто бы начал терять интерес к ежедневным выволочкам, так как Джон порой падал без чувств раньше, чем его начинали как следует бить – просто от того, что его подняли на ноги. Эмили быстро поняла, в чем дело, хотя Джон и не жаловался на голод. Приходя к нему на перевязки, она старалась принести воду и хоть что-то из еды – кусок хлеба, сыра или яблоко… Порой ей приходилось уговаривать его поесть – он настолько ослаб, что даже жевать не было сил. Все осложнялось тем, что у нее самой не было свободного доступа к еде. Персонал тюрьмы питался в столовой. Конечно, кормили их куда лучше, чем заключенных, но порции выдавали четко по норме, и, в случае Эмили, унести что-то с собой было сложно еще и ввиду пристального внимания к ней коллег. Бёрджис часто любил соседствовать с ней за обедом, ведя какие-то праздные беседы, которые только портили ей аппетит… Она сверлила его глазами с нескрываемой неприязнью, стараясь уличить момент, чтобы засунуть кусок хлеба в карман… Эмили пыталась заказать кое-какие продукты из аптеки вместе с лекарствами, наподобие гематогена и энергетических батончиков, но охранники, проверявшие посылки, отослали их обратно. А Эмили после этого ждал малоприятный допрос у Фарнса… Елейный старик предлагал ей услуги своего личного повара с условием того, что она должна ужинать в его компании. И, конечно, только фыркнул в ответ на заверение, что батончики – её любимая еда, и все 200 штук она намеревалась съесть сама… Единственным спасением оказались аптечные растворы – глюкоза, витамины и минералы, которые охранники забраковать не догадались. Внутривенные вливания вместе с небольшим количеством еды, которое Эмили удавалось достать для Джона, понемногу приводили его в себя. Однажды утром, поднявшись с на удивление посветлевшей головой (накануне Эмили удалось довольно сносно его накормить), Джон привычно не обнаружил у решетки миску с едой, однако, с удовлетворением обнаружил бутылку воды и… что-то еще. Его сердце забилось в волнении при виде помятого, грязного конверта. С трудом подняв и перевернув его непослушными руками, он узнал знакомый почерк… Письмо от матери. Первое за почти год, что он провел в тюрьме. Как вскрытый конверт, так и бумага внутри выглядели так, будто письмо долго блуждало по почтовым отделениям, а потом, прибыв, наконец, в место назначения, было прочитано по меньшей мере половиной охранников Черной Скалы (что, скорее всего, было правдой). Он медленно подошел к столу, развернул помятый листок дрожащими руками. Слишком хорошо знакомый, педантично-аккуратный витиеватый почерк – каждая буква выведена, будто для конкурса каллиграфии. Чуть уловимый исходящий от бумаги запах корицы – то, чем всегда пахло в доме его детства. Он еще не начал читать, а его уже обуревали противоречивые эмоции. Щемящая ностальгия по давно забытому, отринутому уюту родного дома. И при этом тяжелая, смутная тревога – он слишком хорошо знал свою мать. Он понимал примерно, как она, должно быть, восприняла его заключение… Вполне в её стиле было бы теперь написать, что она больше не считает его своим сыном или что-то в этом роде… Уж ни в этом ли причина того, что письмо до него все-таки дошло? Будь там слова поддержки, вряд ли охранники передали бы его… Опустившись на скамью и положив листок перед собой, он, наконец, собрался с духом и начал читать. Дорогой Джон! Признаться, я узнала о твоем приговоре лишь в конце ноября. И эти новости разбили моё сердце – как мальчик, которого я так старалась вырастить добрым, сознательным и ответственным, мог совершить такое? Я долго не могла собрать себя воедино, чтобы решиться написать тебе. И всё же, пишу. Полагаю, нет нужды говорить, что всё это – следствие твоего выбора в жизни, в котором ты всегда руководствовался лишь своими желаниями, не слушая ничьих советов. Плохая компания, непонятная профессия и рабочее окружение из людей совершенно не твоего уровня – в конечном итоге, как я и думала, это всё похоронило твоё будущее. Впрочем, думаю, что сейчас ты это и сам понимаешь. И, наверняка, сожалеешь, что когда-то не послушал меня. Можешь представить себе, как я корю себя за то, что не смогла тогда тебя переубедить… Если бы ты только пошел в университет, вся жизнь твоя сложилась бы по-другому… Единственная надежда, которая у меня остается, так это на то, что ты потратишь время в заключении с умом. Надо отдать тебе должное, без дела сидеть ты никогда не умел. Возможно, хотя бы сейчас ты мог бы научиться чему-нибудь дельному? Наверняка в тюрьме есть библиотека? Может быть, есть компьютеры и возможность получить образование дистанционно? Это может быть твоим шансом на нормальную профессию и достойную работу после освобождения. Только не увлекайся слишком всякими тюремными ремеслами. Знаю, что это там очень распространено, и что ты такое любишь, но, поверь мне (хотя бы сейчас!), есть занятия куда более достойные твоего уровня развития. Не трать время попусту. Обязательно напиши мне. Расскажи, что сам ты думаешь о своем поступке? У меня до сих пор не укладывается в голове, что мой сын мог убить, да еще и без веской причины. Наверняка ты сейчас безумно сожалеешь… Я готова тебя выслушать, если захочешь облегчить душу. Расскажи, как сам, как здоровье? Как условия в тюрьме, не нужно ли тебе что-нибудь? Полагаю, посещения у вас не разрешены, но посылку передать я постараюсь. С любовью к тебе, Мама. Джон на секунду закрыл глаза, проглатывая горькую волну эмоций, готовую пролиться слезами. Мама… Она всегда имела амбиции касаемо него. У неё был свой, непоколебимый взгляд на то, как он должен жить. Когда-то это и разрушило их отношения, заставило его уйти из дома в 18 лет и жить с тех пор самостоятельно, звоня ей лишь по праздникам. То, как она его видела… Всегда весьма отличалось от того, как видел себя он сам. Вот и теперь, она так легко поверила в то, что он действительно убийца… Именно это она ему и пророчила, в сердцах крича, пока он собирал вещи. Что он закончит свою жизнь в тюрьме или на помойке. Выходит, она оказалась права? Но в чем же он виноват? Он любил то, чем занимался… Работу с механизмами, понимание всей их сложности, недоступной простому обывателю. Преобразование материального мира, видимые результаты своего труда – вот, что его всегда вдохновляло. Мать хотела видеть его «белым воротничком» - чиновником или юристом. При этом то, как они жили, когда Джон был подростком, не внушало никаких перспектив светлого будущего. Им постоянно не хватало денег, частенько даже на еду. Заработок матери был нестабилен, и в обращении с деньгами ей не хватало дисциплины. Сколько раз их готовы были выселить из дома за неуплату счетов, и лишь деньги, заработанные им в свободное от учебы время (а то и вместо учебы) – на стройке, на складах, на автомойках, спасали положение. А она все гнала его в университет… Уйдя из дома, Джон не делился с матерью подробностями своей жизни – как сначала полгода ночевал на той же стройке, где работал. Как наконец поступил в училище и переехал в общагу. Как закончил учебу с отличием и получил вожделенную работу в депо. Как купил (а по большей части собрал по частям) свою первую машину, а потом разбил её вдребезги на скользком серпантине, чудом серьёзно не пострадав. Как спустя четыре года упорного труда, постоянных переработок, десятков пройденных обучений, его наконец повысили в должности, и он стал начальником над людьми, некоторые из которых были в два раза старше и в 10 раз опытнее. Как он, наконец, взял в ипотеку маленькую, но всё же свою квартиру… Как ждал он с нетерпением рассмотрения заявки на грант для учебы в университете на инженера, как раз в тот момент, когда арест оборвал его нормальную жизнь… Джон полагал, что на любую его плохую новость мать сказала бы, что это закономерно (ведь он ее не послушался). На любую хорошую – что это недостаточно хорошо. Поэтому для неё у него всегда всё было просто «нормально». Вот только временами грыз какой-то червь сомнения – всё-таки мать, всё-таки родной человек, а пропасть между ними лишь ширится год от года… И ведь давно нет никаких обид, давно у него своя жизнь, на которую мать уже не повлияет. Но как же безумно трудно всегда было заставить себя ей позвонить. И никогда разговор не заходил дальше, чем «Всё в порядке». Вот и сейчас… О чём он мог ей рассказать? Его последние успехи - выживать и держаться, сохранять рассудок несмотря на пытки, голод, несмотря на то, что его тело непоправимо изувечено… Его планы на будущее - пережить ещё один день… Нет, этого он сказать ей не мог… Даже если это последний шанс на откровенность… Она всегда тревожилась о нем. Часто даже чрезмерно. Тревожится и сейчас, хотя письмо скрывает это за напыщенными оборотами нравоучений… Пусть же относительно его состояния она побудет еще немного в счастливом неведении… Будь она рядом, он не смог бы сдержаться. Будь она рядом, он рыдал бы, уткнувшись в её колени, как пятилетний мальчишка... Оплакивая свою поломанную судьбу, поломанное тело, поломанную душу... Сквозь рыдания он рассказал бы обо всем - о бесконечной боли, горечи несправедливости, о потерянной жизни, о смерти, что каждый день ходит рядом, пугая до немого крика в груди, и одновременно притягивая обещанием облегчения... Но её не было рядом. Перед ним лежал лишь лист бумаги. А бумага, как говорится, всё стерпит... Больше всего хотелось донести до нее, что он невиновен. Пусть это уже ничего не изменит… Не в надежде на апелляцию, на возвращение свободы хотел бы он рассказать ей об этом. А просто для того, чтобы она, мама, знала, что он не убийца… может, он и не оправдал ее надежд на успех в жизни, но и преступником он не стал… Только бы поверила… И только бы письмо дошло… Джон вытряхнул из конверта услужливо оставленную кем-то ручку (неужели охранники выдали?). Перевернул листок с письмом. Постарался приладить ручку в руке. Пальцы отказывались слушаться. Ни правая, ни левая рука толком не функционировали. Наконец, он зажал ручку обеими руками так, чтобы она не выпадала. Прошли долгие минуты, прежде чем через боль и усилия он вывел крупное «Привет, мама. У меня все нормально.». Слова были едва читаемы и напоминали каракули дошкольника. Джон созерцал своё творение. Каждая буква так и излучала ненормальность, словно насмехаясь над смыслом написанного. Словно напоминая, насколько отдалилась его жизнь от чего бы то ни было нормального. Помимо горькой печали его вдруг обуял стыд. За то, каким его сделали здесь, пусть и без его воли и его вины – немощным, никчемным… Джон зажмурился, пытаясь сдержать подступающие слезы. Он вдруг ощутил, будто толстые бетонные стены темной камеры, в которой он находился, надвигаются со всех сторон, желая раздавить его, поглотить его, не оставить от него ничего вовсе – даже самой его сути, его души. Он открыл глаза, слезы капнули на бумагу, смешиваясь с чернилами, размывая слова, которые он только что написал. Согнувшись над листком и обхватив голову руками, он беззвучно рыдал, пока его короткое послание не стало нечитаемой размытой кляксой. Но слезы кончились. И капли на бумаге высохли. А согнутый худой мужчина так и сидел с головой, опущенной на руки, неподвижным взглядом и удивительной сухой пустотой внутри. Наконец, он поднял взгляд на маленькое оконце, за которым уже розовел закат, вздохнул. Аккуратно сложил листок бумаги и сунул в нагрудный карман рубашки. Возможно, у него ещё будет шанс попытаться снова. Возможно, когда-нибудь у него получится лучше.