В моих глазах ты - красивый

      Хёнджин изгибается по-блядски и как блядь течёт, пачкая прозрачной смазкой трясущиеся бёдра. Феликс загоняет розовый елдак до основания, со смачным чавканьем смазки в растянутой дырке. Алеющие края входа плотнее сжимаются у рукояти игрушки. Рассматривать мелкие складочки, дёргающиеся будто в приступе конвульсии — залипательно.       Ли мажет зрачками-блюдцами по блестящей от лубриканта промежности. Хочется вытащить этот ублюдочный фаллоимитатор и трахнуть до сыплющихся из глаз звёзд. Но Хван не заслужил — он наказан. За своенравие, длинный язык и привычку пиздеть, когда не просят.       Что он там ляпнул в эфире про свою жёнушку… Феликс уже и не помнит, но выбесился он знатно. Чанбину крупно повезло — свалил к Чану опробовать его очередную стряпню. Иначе бы наслаждался из-за стенки протяжными стонами — Хёнджин даже стонет, как последняя блядь. Его личная, с широко расставленными для него ногами и стоящим, истекающим предэякулятом членом.       В горле рокочет, стенки гортани чешет приятный сдавленный рык. Феликс тянет резиновый член на себя, чтобы с оглушительным шлепком загнать обратно. Хвана ломает в пояснице, он цепляется наманикюренными пальцами за столешницу. Рамки с фотографиями расшатываются и норовят грохнуться, но Ли плевать — он продолжает трахать Хёнджина его же игрушкой.       — Представляешь меня, когда дрочишь по вечерам?       Феликс томно нашёптывает в ухо — знает, какой эффект это имеет на Хвана, прикусывает и оттягивает серьги в мочке. Бесится от того, как короткий высветленный ёжик щекочет щёку. Откровенно говоря, длинные волосы нравились Ли в разы больше — в них так удобно было зарываться пятернёй, впиваться до боли и блядского скулежа.       Феликс не садист, но Хёнджин регулярно напрашивается. Он сам доводит до стадии животного возбуждения, а потом корчит из себя недотрогу-девственницу. Ли нравится эта игра, нравится подыгрывать. Делать вид, что не особо-то и хотелось, когда собственный член таранит ширинку джинсов. И похуй, что они оверсайз.       Хван мычит что-то невнятное, пуская слюни на клавиатуру. Его раскатывает по письменному столу от каждого толчка. Правая опускается ниже, будто бы без палева. Феликс прикладывается ладонью к бледной заднице — хлёсткий звук удара тонет в надломленном вскрике. И это самая настоящая услада для музыкального слуха. Хёнджина хочется трахать именно так — выбивать из него всю дурь, пока он не заскулит и не попросит разрешить ему кончить.       Раньше, до совместной ёбли, Хван был агнцем божьим с пухлыми губами, растянутыми в невинную улыбку, и трепещущими ресницами. Сейчас же он — обыкновенная истошно всхлипывающая блядь. Но его, Феликса.       Любимая…       Ли ему об этом никогда не скажет.       Хёнджин любит, когда его любят. Когда перед ним преклоняются, купают во всеобщем признании, ласке и любви, поют дифирамбы его красоте и природному очарованию. О, тут Феликс не спорит: чего-чего, а харизмы у Хвана не отнять. Ещё сексуальности и так хреново скрываемой распущенности.       Хван Хёнджин — не просто синоним слова «порок». Он — истинное дитя греха и разврата. Персональный билет в ад для Феликса и любого, кто осмелится его полюбить. Хотя в отношении Хвана лучше сказать заболеть. Ли давно и неизлечимо им болен. Ему бы в хоспис на капельницы или к морю в лечебные грязи, но вместо этого Феликс, как наркоман со стажем, при любой удобной возможности несётся со всех ног за новой дозой.       Что может быть прекраснее, чем вид мокрой от пота напряжённой спины, раскрасневшихся щёк и шпарящих нездоровым блеском глаз, закатывающихся от каждого движения розового члена в его заднице. Хёнджин порочно выгибается и сбивчиво лопочет в сгиб локтя:       — Ликси… пожалуйста…       Феликс вытаскивает игрушку и кладёт на стол, аккурат напротив хванового лица. Ему вкатывает доводить Хёнджина до трясучки подобными выходками. Хван морщит нос, но тут же лижет пересохшие от всхлипов губы, когда Ли левой прихватывает за мощную шею, впиваясь стриженными ногтями в липкую кожу. И вставляет сразу три пальца, не нежничая — с Хёнджином только так и надо, по-другому ему просто неинтересно.       Не весело…       Собственные ноги едва ли удерживают. Если господь есть, то Феликс готов читать все известные ему молитвы на всех языках мира, потому что внутри Хвана фантастически — нет, просто божественно — прекрасно! Между пальцев хлюпает, фаланги окутывает жарящим маревом тугих стенок. Подушечки нащупывают плотный бугорок — Хёнджин вскидывается корпусом, упираясь ладонями в столешницу, но Феликс быстрее. Он с силой давит на загривок, вжимая щекой в деревяшку.       Хван скулит и извивается, ёрзает, подаваясь задницей назад, насаживаясь на пальцы — ему как всегда мало. Он сипит, откашливается и зовёт по имени. Его мольбы и стенания срывают резьбу — Феликс долбит его пальцами, подгибая кончики. Наклоняется ниже, грызёт зубами за холку. Так, чтобы обязательно остались уродливые багряные синячищи. Чтобы все знали, чья это блядь.       — Не вздумай кончить!       Шипит Ли прямо в ухо. Хёнджин послушно замирает и надрывно хнычет. Его скулёж, полный досады с просачивающимися нотками зачинающегося в грудине бешенства — вот, от чего Феликс воистину кайфует. Это ощущение полнейшей власти над кем-то, кто для половины мира являет собой недостижимый идеал, без пяти минут божество, в чьи ноги хочется пасть ниц. И только для него, для Ли Феликса, эти ноги расставлены сейчас так широко, что пальцы почти без сопротивления входят в разработанную резиновым елдаком дырку.       Левая услужливо разминает забитые после тренировок и репетиций плечи, с нажимом оглаживает крылья лопаток — под ладонью напрягаются упругие мышцы, перекатываются. На пальцах оседают влажной плёнкой капли пота. Феликс не удерживается: щедро осыпает поцелуями широкую спину, прикусывает — клеймит и метит, оставляя после себя алеющие засосы, которые уже завтра засияют во весь цвет, как облепившие гроздь виноградины.       Хёнджин слишком вкусный. Его терпкий запах вбивается в ноздри и дерёт носоглотку до желания крепче стиснуть челюсть, так, чтобы свело к хуям половину лица. Его хочется сожрать — потного, густо пахучего и так по-блядски дрожащего. Мелко-мелко. Почти как вибрация.       — Блять… я щас…       С губ Хвана срывается полувскрик, по наитию придушенный, чтобы никто не услышал. Феликс останавливается и вынимает пальцы, вытирая излишнюю смазку по ягодице. Хёнджин ответно хнычет и сотрясается уже всем телом — его даже немного жалко. Ли оглядывает растраханный вход: нежная кожа припухла и покраснела, по промежности к мошонке течёт смазка, блестит — Феликс шумно сглатывает и зарывается носом между булок.       Купить съедобную смазку было однозначно ахуенной идеей.       Ещё немного и Ли его сожрёт. Он рычит между поджимающихся ягодиц, вылизывая горячее пульсирующее очко. Через заложенные от кайфа уши едва пробиваются причитания Хёнджина. Кажется, он уже не сдерживается и всхлипывает во весь голос — музыкально, надсадно и жалобно.       — Ликси, трахни. Прошу… а-ах! Блять, выеби-и!..       Матерь божья и святые угодники, закройте уши. Когда Хван Хёнджин так вымученно сипит и хлюпает носом, умоляя его трахнуть, где-то в преисподней черти как по команде вскидываются на этот призывный клич и полнят собою феликсову душу. Иного объяснения творящемуся с ним пиздецу Ли попросту не находит.       Даже не пытается.       Ему похуй. Кристаллически поебать, если хотите.       Потому что из подёргивающейся дырки Хвана стекает смазка и слюна, а края, распухшие и напоминающие по форме раскрывшиеся пионы на прилавке цветочного за углом — Феликс реально думал притащить ему цветы, но вовремя опомнился, — так аппетитно поблёскивают, что не вставить само по себе грешно.       Ли спешно стягивает джинсы, щедро льёт прохладную смазку на ладонь, растирает по члену — руки предательски дрожат, выдавая превосходящее ожидания возбуждение. Хорошо, что Хёнджин его в этот момент не видит. Он бодает виском лакированную деревяшку стола и продолжает покачивать своими ошеломительно прекрасными бёдрами. Они будто были созданы лишь для того, чтобы Феликс мог впиваться в них пальцами и притягивать ближе, рассыпая пригоршнями синяки по нежной молочной коже.       Упругие ягодицы проминаются под давлением ладоней — Ли разводит их в стороны, притирается головкой. Необоснованно медлит. Под лобной костью что-то свербит и мешается. Что-то фундаментальное. Ширящееся, скребущее череп изнутри осознание неправильности. Феликс отмахивается от непрошенных мыслей, как заядлый грибник от надоедливой мошкары — обо всех последствиях он подумает позже — и резко входит.       Ямочки на чужой пояснице становятся глубже — Хван податливо прогибается, вжимаясь грудиной в столешницу и несдержанно ахает. Его большой красивый рот карикатурно изламывается в попытках изобразить латинскую О, пока Ли продолжает заполнять его собой торопливо.       Сердце безотчётно ускоряется, едва ли не выскакивая из груди — внутри Хёнджина горячо, как в аду, и упоительно, как у христа за пазухой. Феликс не религиозен, но готов уверовать: все конфессии мира — ничто в сравнении с выбранным им идолопоклонничеством бесконечным ногам и идеальной заднице Хван Хёнджина.       Пальцы подхватывают за тазобедренные, ногти полосуют по разгорячённой коже. Хван шелестит искусанными губами, подстраивается бёдрами, притираясь ещё ближе. Стыковка стопроцентная — у Феликса отнимаются ноги от восторга и в ушах шумит сбивчивыми отголосками сердцебиения. Он начинает двигаться, покачиваться взад-вперёд, излишне контролируя скорость, чтобы не кончить от одного лишь вида того, как член скрывается за покрасневшей кромкой входа.       Хёнджин нетерпеливо подмахивает навстречу, сбивает своим блядством весь установленный Феликсом ритм. Рушит до основания выстроенные в башке барьеры, когда приподнимается и запрокидывает голову назад до хруста позвонков. Его хочется обнимать, сжимая предплечьями где-то под диафрагмой. Ли готов разрыдаться, как третьеклашка — для такой близости он слишком одетый. Хван замедляется, выжидает, снова мямлит тупое:       — Феликс, пожалуйста…       Ли слушается — не выходя, стягивает с себя футболку и обхватывает со спины, тычась носом в зашеек. Грудную клетку жарит чужая кипяточная кожа. Ладони безостановочно блуждают по рёбрам, находят соски — под подушечками пальцев перекатываются мелкие твёрдые бусины. Хёнджин мостит затылок на его плечо и неестественно изворачивает голову. Требует больше поцелуев.       Больше контакта.       Больше любви.       Что там Феликс говорил про власть? Всё хуйня! Если кто тут над кем и имеет власть, то это он, Хван. Демонический в своей несдержанной сексуальности, сводящий с ума одним лишь тихим скулежом в ухо и горячими, беспорядочно мажущими по шее поцелуями.       Движения становятся хаотичными, быстрыми и рваными. Из-за разницы в росте член едва выходит и тут же вбивается снова, внутри порнушно хлюпает от каждого толчка. В противовес этому Хёнджин любовно переплетает их пальцы, ведёт вдоль широкой грудины, останавливается где-то слева — под ладошками колошматит чужое огромное сердце. Ли сжимает в объятиях, желая срастись кожей к коже, чтобы не разделить на живую. Чтобы навсегда.       Это конец.       Выдержка решительно идёт по пизде, когда Феликс накрывает чужой член ладонью, надрачивая в унисон коротким толчкам. В паху плещется сладкая истома. От собственного тяжёлого дыхания, миксующегося мокрыми стонами Хвана, между висков пустеет. Мышцы вяжет усталость. Хёнджин держит равновесие, упираясь рукой в стол, но теряет самообладание и голос — насаживается топорно, резко. Звонко всхлипывает, толкаясь в феликсов кулак.       От захлёстывающих ощущений поджимаются яйца. Голосовые связки дребезжат бестолковым признанием — не время, не сейчас. Зубы спасительно смыкаются у чужой шеи. Ли рычит, когда Хван стискивает его горячими стенками и кончает, марая пальцы, край стола и валяющиеся в ногах шмотки.       Член несколько раз дёргается, выплёскивая внутрь накопившееся напряжение. Феликс выходит, обтирает головку о дрожащее бедро и натягивает смятые джинсы с футболкой. Коротко целует между лопаток, мажет виноватым взглядом по разрумяненному лицу — Хёнджин после секса особенно красивый. До желания послать всё к чёртовой матери и целовать долго-долго.       Ли держится.       Хван глядит проницательно, словно мысли читает. Тянет самодовольную улыбку, такую, от которой внутренности сворачивает кишечным спазмом. Севшим голосом припечатывает:       — Иди уже. Тебе пора, скоро Чанбинни вернётся.       Дверь за Феликсом закрывается с характерным раскатистым грохотом. Пара рамок всё-таки валятся со стола.