В моих глазах ты - красивый

      Мякоть кожи на запястьях натирает тугими петлями. Феликс подушечками больших оглаживает острые косточки, кончиками пальцев ведёт вниз, по сомкнутым между собой рёбрам ладоней. Возвращается выше, подцепляет верёвку, проверяя натяжение. Хван короткими рваными выдохами избавляет лёгкие от кислорода — стянутую хлопковыми путами грудину приятно покалывает, когда давление под диафрагмой ослабевает.       Он голый, связанный и — по ощущениям — совершенно беспомощный. Это что-то новое. Это и взгляд Феликса, переплавляющий эпидермис слой за слоем, как дешёвый китайский полиэтилен.       Ли обходит его по кругу, любуется собственным произведением. Так, будто Хёнджин экспонат на выставке известного скульптора. Торфяная чернь его зрачков пригвождает пятками к ковролину отельного номера и вздыбливает короткие волоски на связанных руках. Хван со свистом тянет воздух между дрожащих губ. В комнате тепло, но его знобит, как при лихорадке — по спине скатываются капли холодного пота, плутая между хитровыебанным узором верёвок. Суставы выкручивает, коленки предательски стукаются друг о друга, выдавая волнение. Феликс облизывает пухлые губы и подходит близко-близко. Настолько, что его дыхание — спасибо всратому мятному орбиту — холодит висок и мочку уха.       — Тебе так идёт. К твоим волосам выбирал.       Хёнджин бросает короткий взгляд на витой, впечатавшийся в солнечное сплетение, узел — цвета фуксии — и фыркает. Хвану в целом плевать: вибраторы, шибари, бандажи, наручники или плети. Феликс иногда хочет попробовать что-то новое. Хван — хочет попробовать по любви. Но, кажется, что это не их случай.       Ок, пусть сегодня будет шибари.       Тёплые пальцы Феликса обводят рисунки крашенной верёвки по телу — бережно и почти невесомо. За ними следом тянется вереница мурашек. По груди в обвод топорщащихся от возбуждения сосков и ниже к поджатому от напряжения животу. Кончики указательных вырисовывают косые мышцы пресса, щекочут нежную кожу у тазобедренных — от такой незатейливой ласки брюшину прорезает. Что-то на грани удовольствия и боли. Что-то такое, от чего Хван готов был бы сложиться пополам, если бы не крепко стянутые за спиной руки.       Густеющая тишина между ними двумя обволакивает. В ней отчётливо слышно тяжёлое дыхание Ли, его сиплые вдохи и хаотичные выдохи. Сердце Хёнджина ретиво колошматит о рёбра. От предвкушения саднит где-то под ключицами. Ладони потеют. Хван лижет губы и обкусывает кожицу с нижней — Феликс издевательски медленно спускается правой к члену, накрывает и легонько трёт ладонью головку, растирая капли смазки. Хёнджин стискивает зубы и шумно пыхает носом. Подаётся вперёд бёдрами.       В подреберье трепещет. Голос Ли — глухой, отстранённый, будто из параллельной вселенной — пробивается через заложенные от гулкого эха сердцебиения уши:       — Тебе нравится?       Слова мешаются с каплями пота на взмокшей шее, стекают и путаются в грубом хлопке верёвки.       — Пожалуйста, ответь мне… Джинни…       Голос тягучий, елейный настолько, что уровень возбуждения в крови Хёнджина повышается до критической отметки. Правая увереннее сжимает окрепший стояк, нос тычется куда-то в ямку за ухом. Феликс губами подхватывает одну из серёжек, осторожно прикусывает мочку. Всё легко и невесомо настолько, что сознание трещит по швам — ощущений слишком мало и слишком много одновременно. Феликс везде. В разносящемся по жилам желании, в сбившихся мыслях, в загнанно бьющемся сердце.       Мозг и тело дисконнектятся. Язык живёт какой-то собственной жизнью, когда ударяется о нёбо и пружинит от верхнего ряда зубов:       — Я лю…       Хван прикусывает самый кончик, так и не договорив.       Феликсу достаточно и этого.       Беснующееся в его взгляде вожделение перемежается столь хуёво скрываемым восторгом, настоящим — так смотрят дети, когда получают в подарок новую приставку или щенка лабрадора. Хёнджин не щенок, хоть и тоже с розовым бантом, но Феликс глядит на него неверяще и так по-детски искренне, что у Хвана ноги становятся ватными. Столько эмоций, и все — ему. Ли будто в подтверждение целует — жадно, глубоко и слишком отчаянно.       В голове безразборно гудит, датчики зашкаливают от переизбытка посылаемых телом сигналов. Но Хёнджин не дурак, чтобы вот так запросто отстраниться. Он оголодало вылизывает рот Феликса и продолжает упираться членом в его ладонь. Хочется обнять, сгрести в охапку и задушить своей ошалелой влюблённостью. Хочется всего: отдаться, забрать себе причитающееся, раствориться в нём, смешаться в единое целое — неразделимое месиво из оголённых чувств и примитивной похоти.       Феликсу тоже хочется.       Он осторожно подталкивает к кровати, не разрывая поцелуя — не давит, но ведёт. Целенаправленно. Бережно усаживает на край, нависая сверху бескомпромиссным монолитом своей идеальности. Отстраняется.       Хёнджин покадрово прослеживает изменения в его лице — уголки припухших губ дёргаются, зрачки хаотично ощупывают узлы верёвок, ресницы мелко дрожат, когда Феликс прикрывает глаза. Ненадолго, просто чтобы вдохнуть поглубже и снова впиться требовательным поцелуем. Диким, с клокочущим в гортани рычанием и сбивчивым сопением куда-то в щёку. Его зубы цепляют нижнюю, кусают до металлического привкуса на рецепторах. Хван сдавленно охает и лезет языком в чужой рот.       Целоваться с Феликсом так — честно и безрассудно — что-то за гранью реального.       Ли выдыхает последний раз в раскрытые губы и укладывает Хвана спиной на постель. Стянутые запястья неприятно упираются в позвоночник, Хёнджин выгибается в пояснице и меняется в лице. Феликс непривычно мягко улыбается:       — Хочешь, чтобы я тебя развязал?       На нём тонкая трикотажная футболка и несвойственное беспокойство во взгляде. Хван качает головой, отталкивается пятками от пола и забирается на кровать полностью, проезжаясь голой задницей по покрывалу. Изгибается всем корпусом и разводит в стороны ноги — слишком призывно и откровенно по-блядски.       — Хочу, чтобы ты взял меня так.       Честность Хёнджина награждается феликсовым я-так-и-думал хмыканьем. Он выуживает из кармана джинсов саше со смазкой и бросает на кровать рядом с Хваном. Резво избавляет себя от лишней одежды — Хёнджин следит за каждым движением так, словно ни разу не видел Ли голым. Видел и не раз, но надо быть настоящим идиотом, чтобы отвести глаза от идеального, будто из мрамора высеченного пресса, от молочной кожи с россыпью веснушек по плечам, от мелких розовых сосков и тонких почти прозрачных волосков на руках.       Хван нетерпеливо кусает губы и машинально сглатывает, опускаясь взглядом ниже — у Феликса восхитительный член. Аккуратный, небольшой, с поблескивающей капельками предэякулята головкой. Слюноотделение рефлекторно выкручено на максимум. Хёнджин зрачками вылизывает стояк Ли, ощущая на языке фантомный терпкий привкус его естественной смазки.       Кровать проминается под весом Феликса, его ладонь ложится на щиколотку — Хван наигранно стыдливо отводит глаза в сторону, когда Ли ведёт по ноге, оглаживая неторопливо и, скорее, играясь, нежели в попытках возбудить — куда уж больше.       — Мне кажется, или ты мне сейчас отсосал одним взглядом? Я чуть не кончил.       Хёнджин мог бы засмущаться, но не в его положении — с обвязкой по всей верхней части корпуса и широко разведёнными на постели ногами. Он лишь криво усмехается, мол Не очень-то и хотелось. Оба понимают, что это ложь. Хотелось. Очень. И хочется настолько, что Хван голодно мажет зрачками по очерченным кубикам пресса и как в горячке лижет губы, впиваясь взглядом в дёрнувшийся от такого нахальства член.       Покрывало комкается под поясницей — Ли хватает руками за лодыжки и тянет Хёнджина на себя. Он меньше по комплекции, но не уступает по силе — переворачивает Хвана одним рывком, утыкая щекой в кипенную белизну отельной наволочки. Снова проверяет плотность узлов, запуская пальцы под верёвки у запястий. И выше, по предплечьям. Почти щекотно, но одновременно с этим осознание чужой власти в моменте заводит. Хёнджин приподнимает бёдра, упираясь коленями в матрас, и демонстративно отклячивает задницу, готовый получить звонкий шлепок в наказание за дерзость.       Левой ягодицы касаются влажные губы. Феликс целует легонько, озорно прикусывает нежную кожу, оглаживает ладонями бёдра, пока Хван вдавливается плечами в кровать и закусывает губы, сдерживая подступающие стоны. Этот контраст между явной демонстрацией силы и непривычной нежностью сводит с ума, заставляет сердце громыхать о кости и гнать по телу вибрирующее возбуждение вместо чёртовых эритроцитов в крови.       Феликс идеален во всём — его крепкие руки, раздвигающие хёнджиновы булки, его губы, оставляющие засосы на бледной заднице, его язык… так восхитительно и выверенно скользящий по промежности, что у Хвана подрагивают пальцы на ногах и предвкушающе поджимаются яйца. Ли не оставляет шансов на сдержанность — обводит кончиком тугое кольцо и толкается внутрь. Хёнджин протяжно всхлипывает и покачивает бёдрами. Это чертовски приятно, но этого мало…       Феликс вылизывает вход, бодая носом куда-то под копчик, и пошло чмокает. Хван изгибается, стонет и молит о большем:       — Ликси, пожалуйста…       По промежности стекает слюна, щекочет мошонку. Ли шебуршит целлофановым пакетом — в ноздри забивается химозный запах клубники, а очко холодят вымазанные смазкой пальцы. Пробиваются внутрь — Хван инстинктивно съёживается, но моментально расслабляется, позволяя толкнуться сразу двумя на первую фалангу.       — Ты не готовился.       Констатирует Феликс.       Куда ему? Хёнджин готовился к фанмиту, а не к тому, что его будут обвязывать, как на уроках по макраме, и трахать в отеле на отшибе за городом. Ли укладывает левую на поясницу, заныривая под перетянутые верёвкой запястья, и немного надавливает, заставляя прогнуться сильнее. Гладит одобрительно, ведёт по липкой от пота коже, собирая капельки влаги пальцами. Хван благодарно мычит и принимает уже до самых костяшек.       Внутри приятно распирает и тянет, ублюдочное покрывало натирает коленки — отвлекает от саднящих ощущений, когда Феликс кольцом задевает тонкие складочки на входе. Шепчет на выдохе Извини и сразу же целует, слизывает растёкшуюся вокруг смазку. В грудине колышется незнакомое чувство, ширится до каких-то космических масштабов, топит собой все побочные эффекты столь торопливой растяжки.       Ёбаная нежность.       Феликс вот такой — не беспрекословно берущий своё, а отзывчивый и чуткий к его, хвановому, дискомфорту — рушит все выстроенные барьеры. Вынуждает признаться самому себе: да, блять, Хёнджин и правда его…       — А-ах!       Пальцы Феликса задевают простату, пуская короткий мощный разряд электротока по телу. Хван извивается; верёвки натягиваются, врезаясь в кожу до жгучей боли. Всё тело искрит и мурашит от нахлынувшего кайфа. Но Ли успокаивающе поглаживает ладошкой по пояснице и продолжает растягивать его, то разводя пальцы в стороны, то соединяя их и поступательными вбиваясь всё глубже и глубже.       Похабное хлюпанье смазки смешивается с тихим скулежом Хёнджина, когда Феликс добавляет третий палец и подгибает, прикусывая где-то под ягодицей. Хвана выгибает дугой, всё тело сводит — оставаться в реальности помогает только тупая резь от узлов, впивающихся в грудину. Плечи на автомате поджимаются к шее, вниз по позвоночнику пробегает волнительный холодок. Ещё немного и Хёнджин постыдно кончит прямо на покрывало.       Феликс последний раз обводит языком кромку входа и вынимает пальцы. Дёргает концы верёвок — высвобождает запястья, а следом за ними и руки. Хван хватает ртом воздух от непривычной свободы движений, пока Ли выпутывает его из замысловатого узора, откидывает в сторону розовые оковы и переворачивает на спину. Поясняет торопливо, сбивчиво и будто оправдывающееся:       — Хочу так. Глаза в глаза.       Хёнджин ведёт плечами, разминает затёкшие руки, чтобы приподняться и обвить ими за шею Феликса, умостившегося у него между ног.       И это действительно что-то новое — вот так, смотреть ему в глаза, когда Ли не глядя льёт смазку на член и на ощупь пристраивается. Опускается сверху, придавливая своим весом к отельной койке, и входит осторожно и тягуче медленно. Заполняет собой, вытесняя из головы все почему. Оставляя лишь этот зрительный контакт, в котором хочется раствориться.       Потому что во взгляде Феликса столько тепла, столько непривычного — нового — нечто, что Хван ощущает себя выброшенным на берег мальком. Он только хлопает впопыхах ресницами, наслаждаясь долгожданной наполненностью, и открывает рот в немом стоне.       Отельное покрывало шуршит под поясницей, смазка порнушно хлюпает при каждом толчке, чужие яйца звонко шлёпают по промежности — звуки миксуются и застревают белым шумом в ушах. Хёнджин врезается ногтями в феликсову шею, царапается несдержанно и жмурит веки до рези между ресниц — Ли наваливается всем телом, монументальной тяжестью давит на разведённые бёдра и трахает его неспешно, с оттяжкой.       Господи боже, да Хван сейчас расплывётся бесформенной биомассой, впитываясь в синтетику покрывала и оставляя после себя только эту вибрирующую между рёбер искренность. Но Феликс ему этого не позволит — он лижет шею, проходясь ребром языка по ярёмной вене, прихватывает губами мочку и шепчет в самое ухо своим низким, пробирающим до костей голосом:       — Смотри на меня, Джинни. Пожалуйста…       Хёнджин слушается. Распахивает глаза широко, когда Ли немного приподнимается и заглядывает в его глаза. У самого по кайме радужек расстилается заволакивающая безоговорочная преданность и такая же точно, как у Хвана, искренность. Её в этом взгляде столько, что Хёнджин упарывается ей под завязку. Пьянеет и продолжает приподнимать бёдра навстречу поступательным.       От Феликса веет влюблённостью и затишьем перед свирепой бурей. Его движения становятся более резкими, хаотичными. Ритм меняется и рвётся. Хвана — рвёт на части. Между ресниц раздражающе щиплет. Внутри нарастает напряжение, разливается чистейшим электричеством по венам и откликается едкой резью за рёбрами.       Ли вбивается хлёстко, рьяно. Рычит и сбивчиво шепчет прежде, чем замереть:       — Люблю тебя.       Его слова зенитным огнём разрывают грудину, рикошетят в пустой черепушке звучным эхом. Хёнджин сжимается вокруг пульсирующего члена, чувствует, как внутри растекается горячая сперма. И сам кончает следом с тупым еле слышным Я тебя тоже, намертво впечатавшимся в трещины на искусанных губах.