Танец запретной любви

      Зима началась внезапно. В ночь на Покров стало сыпать снегом, укрывая величественный Петербург и окрестности. К вечеру шапки надели дома и ветки, с которых ещё не успела облететь ржавая листва, побелел Невский проспект, реки и каналы самонадеянно потянуло тонкой коркой льда — всё равно растает.       Столица империи словно картина в любое время года, но зимой особенно: она плавными линиями умело выведена на фоне тёмно-серых небес и пронизана до самого основания светом тусклых уличных фонарей. Ещё совсем тонкий ледяной пласт, покрывающий Неву, блестит гладью зеркала, отражает величественные дома на набережных; неугомонный ветер пронзает узкие улочки, заставляет сгибаться старые деревья, будто они немощные старики и вынуждены подчиняться силе природы. Снег падает крупными хлопьями, забиваясь в трещины среди могучих камней мостовых, скрывает повседневную суету.       Прохожие зябко кутаются в пальто и тёплые шали, торопятся добраться до дома или трактира, скрыться от непогоды, нагнавшей слишком раннюю ночь. Их дыхания — облачка пара, они растворяются в морозном воздухе безвозвратно.       И где-то там, между звёздной пустотой неба и белым покрывалом снега, Петербург выглядит одновременно утончённым и мрачным — он видел многое, но готов молчать о своём прошлом.       Говорят, снег на Покров обещает, что и на Рождество, и в Дмитриев день он будет, и что предстоящая зима выйдет суровой. Но атмосфера всё равно до того сказочная, что верится в чудо — оно случится, непременно случится.       Жизнь кипит — и простая, людская, с бытовыми заботами, и светская. Фиакры спешат, копыта стучат по мостовым, колёса поскрипывают. Очередной экипаж останавливается у входа в Мариинский театр — только тот слабо видно из-за снегопада, что причудливо закручивает крупные хлопья в спирали. Мужчина уверенно ставит ногу на припорошённую брусчатку, сразу за ней и вторую, поправляет ворот пальто, расправляет плечи. Опоздал, да и чёрт с ним — из-за непогоды поезд задержался.       Его поступь лёгкая, в каждом движении гордость и стать — ледяная плёнка под до блеска начищенными сапогами хрустит. Дверь поддаётся без сопротивления, как ему поддаётся, кажется, всё. В ярко освещённом холле никого нет, а снежинки, бывшие самыми прыткими, стремительно тают, оставаясь холодными каплями на плотной ткани. Он не сбавляет шаг, направляясь к гардеробу, длинные пальцы ловко справляются с пуговицами.       — Ваше Высочество, — говорит гардеробщик, принимая с почтением пальто. — Спектакль уже начался, второе действие уж идёт.       — Хотелось бы сказать, что без меня не начнут, но — увы. — Мужчина низко смеётся и отбрасывает со лба пшеничные, успевшие стать чуть влажными пряди.       Везде ему услужливо улыбаются, открывают двери в ложу для высшего света, пропускают, не проверяя билет, — а у него с собой и нет квитка, если по справедливости.       Именитые зрители оборачиваются лишь на секунду, затем снова возвращаются к действу на сцене — вошедший капитан в мундире с наградами сейчас мало волнует. Его место в первом ряду — а всего тех здесь три, — оно единственное не занятое, справа дама почтенного возраста, слева — мужчина, его ровесник, который, едва заметив, улыбается.       — Борис! — шепчет приветливо. — Ну наконец-то! Я уж подумал, ошибка какая-то и ты не приедешь.       — Поезд из-за снегопада задержался, — поясняет Борис, усаживаясь, обращается к сцене. — Надеюсь, не пропустил ничего интересного.       — Ты полгода как всё пропускаешь.       — Низкий поклон нужно моему дражайшему кузену отвесить. — Борис фыркает. — Есть лорнет?       Он получает золочёный театральный бинокль и, осторожно приподняв его, направляет взгляд на сцену, где разворачивается балетная постановка «Жизель». Тёмное полотно, имитирующее кладбище, поглощает свет, и на нём появляются вилисы — призрачные существа, кружащие в хороводе; они обвивают пространство, втягивают зрителя в свою мистическую реальность. Их движения плавны, безмолвны, и каждое вращение наполнено ощутимой угрозой. Вилисы танцуют в ночи, раскрывая свою страшную силу, забирая у лесничего жизнь. Они — не просто фигуры на сцене, а истинное воплощение смерти.       Музыка нагнетает, оркестр играет пугающе и оттого так чарующе, погружает зрителей в тёмную, волнующую историю. Звуки скрипки и флейты подчёркивают зловещую хрупкость танца, заставляя сердца замирать, будто каждый зритель здесь — часть кошмара; они гипнотизируют, манят в свой мёртвый мир, где не будет ни спасения, ни прощения.       Лорнет у глаз — проводник в иной мир, где смерть и жизнь сливаются в танце, а магия и музыка становятся неотделимыми, переплетая между собой тонкие, неподвластные, казалось бы, людям материи.       Как давно Борис не видел искусства — только войну и смерть. А здесь, в Петербурге — другая жизнь. Насыщенная, яркая, дорого-роскошная, проходящая на балах, в театральных ложах, среди праздных разговоров о высоком. Она лощёная, томная, но как будто бы прошлая — очень далёкая.       Теперь к могиле спешит главный герой, Альберт, — и его окружают невесты, снова пляшут, страстно используя данный им час, что вскоре обратится прахом и вернёт их в холод и вечный лёд.       И в этот момент не выходит, не выплывает даже — будто бабочка летит она, Жизель. Крошечная, изящная, лёгкая, совершенно эфемерная, как если бы и вправду была призраком. Скользит по сцене, той не касаясь, едва заметная, как неуловимый ветер. Сила земного притяжения ей неведома, она парит как мечта, не подчиняясь ни одному закону. В движениях — исключительно лёгкость, кажется, что она может исчезнуть в любой момент, раствориться в воздухе, по-настоящему ускользнуть из мира живых как мираж.       Скрипки поют тихо, лишь оттеняя, свет следует по пятам; пространство зала наполняется аурой всепотопляющей тоски и безграничной красоты. Лучи нежно прикасаются к костюму, пытаются удержать, но она ускользает, продолжая кружить в своём танце, что похож на забвение. Жизель не принадлежит этому миру — она лишь призрак, лёгкий и мимолётный, не подвластный времени.       Борис даже привстаёт, забывая, что за ним зрители. Опирается на балюстраду и смотрит, смотрит, смотрит.       — Дмитрий, кто это? — спрашивает, обернувшись на мгновение.       — Балерина из Франции, Лэйн Лоран, пару недель назад приехала.       — А Аннушка?       — Приказали заменить приму.       — Кто? — Борис садится обратно.       — Твой дражайший кузен.       — И давно он театральный худрук? — фыркает и снова смотрит. — Седина в бороду, бес в ребро.       — Молодые люди! — Дама рядом не выдерживает и шикает. — Мало того, что опоздали, ещё и беседуете. Как не стыдно?       — Приносим свои глубочайшие извинения. — Борис растягивает губы в самой обезоруживающей улыбке, а затем уверенно шепчет Дмитрию: — Я обязан с ней познакомиться.       — Ты же понимаешь, кто её обхаживает?       — Оттого ещё заманчивее.       — Честное слово, Борис, тебя однажды на площади вздёрнут. — Дмитрий качает головой. — Отдай бинокль.       — За такую не жалко и умереть, — отвечает, но от последней просьбы только отмахивается.       Борис впервые смотрит настолько внимательно. Жадно следит за каждым движением, а прима на сцене всё парит, почти не касаясь пола. В каждом её жесте столько грации и красоты, столько стати. Пышные белые юбки взмывают при каждом турне и элансе, но оседать не успевают — она снова кружится и голову Борису тоже кружит. Он не видит других, все они меркнут, растворяются и исчезают, оставляют исключительно новую звезду, такую яркую, невозможно блистательную — это место её, без всяких сомнений.       Нет, она не танцует — она живёт. И убери своды Мариинского, роскошь, золото, бархат — ничего не изменится: Лэйн Лоран продолжит сиять.       Каждое па — выражение чувств, неподдельных, глубоких. Она дышит музыкой, делает ту почти осязаемой, создаёт мир, где дозволено всё. В ней будто нет костей — так изгибается; а когда Альберт подхватывает её на руки — Борис злится, даже незнакомый с ней, хочет быть единственным, кто касается. Вздор! Но какой же прекрасный вздор!       Пространство будто сжимается — оркестр рыдает, Жизель танцует скорбь и боль, а затем расставание, исчезая с наступающим на сцене утром. Крошечными шагами она удаляется, лишь пальцами тянется — и даже они как истинное произведение искусства.       Занавес. Музыка гаснет, зал первые секунды впечатлённо молчит.       — Браво!       Борис безошибочно узнаёт голос кузена из соседней — царской — ложи и хмыкает.       — Браво! — вторит сам, поднимаясь на ноги, бросает в кресло бинокль, ударяет ладонью о ладонь. — Браво!       Все подхватывают, зал встаёт, гудит, и под овации танцоры выходят на поклон.       Борис снова смотрит лишь на новую приму — она делает реверанс, — а вдоль рядов спешат с большими букетами цветов.       — Я должен с ней познакомиться, — уверенно повторяет он, чуть отклонившись к Дмитрию, а тот цокает.       — Аннушка по тебе тоскует.       — Аннушку есть кому утешить, — бросает небрежно. — Едем сегодня в Зимний?       — А тебя приглашали? — с доброй насмешкой интересуется Дмитрий.       — Друг мой, меня приглашать не нужно, я и сам справлюсь.       И они оба по-ребячески хохочут, продолжая рукоплескать.

━━━━━━ ✧ ━━━━━━

      Приглашение дорогому кузену императора и впрямь не требуется. Его вместе с верным другом — графом Ланским — впускают радушно, поздравляют с новой наградой, забирают заснеженные пальто.       Первым делом гостям предлагают шампанское. Напиток в бокалах искрится, хрусталь блестит в свете огромных люстр. Тени пляшут на мраморных колоннах, скользят по бархатным драпировкам, скромно трогают золотой декор. Из большой бальной залы льётся звук фортепиано и вторящих ему скрипок и арф, и атмосфера праздника кружит ещё на пороге. Не война, совсем не война.       Взглядом внимательных глаз Борис ищет цель. Нет, он сейчас не охотник, что следит за добычей, не военный, жаждущий поразить противника, — он сам поражённый, побеждённый, склонённый перед талантом и красотой.       Только вот новой примы не видно нигде. Вокруг шуршат платья из дорогих тканей, юные девушки стреляют глазами в сторону офицеров, краснеют, бледнеют, когда те отвечают и им улыбаются.       — О, а вот и Аннушка. — Дмитрий кивком указывает в сторону. — Поздороваешься?       — Дима, не будь язвой. — Борис цокает. — Аннушка с поручиком Бабиковым была замечена, туда ей и дорога. Но если она здесь, то и Лэйн должна… — Он внимательно смотрит по сторонам и снова получает разочарование.       — Сплетни до фронта доходят быстрее, чем до меня, — усмехается Дмитрий. — Поразительно.       — Просто ты не цель этой сплетни.       Борис наконец замечает её: Лэйн Лоран. Она словно из другой реальности — грациозная, лёгкая, стоит у окна с полным бокалом, поглощённая разговором с девушкой явно из труппы. Её платье — вся суть эфемерности: не пышные юбки, в которых можно запутаться, — оно летящее, нежное, как будто совсем невесомое, сотканное из утреннего тумана в майский день; светлые волосы мягкими кудрями обрамляют лицо — верх идеальности.       На один миг Лэйн оборачивается, они с Борисом встречаются взглядами, он ей улыбается, приподнимает хрустальную резную ножку — «пью за Вас».       — Кто меня с ней познакомит? — спрашивает тут же у Дмитрия.       — Император? — ехидничает в ответ тот, получает укоризненный взгляд. — Кажется, граф Евдокимов должен знать.       — Найти бы его ещё.       Борис нехотя отводит глаза от примы, ищет в роскошной толпе знакомого, но натыкается на ту, что занимала место Лэйн ранее, — Анну или просто Аннушку, как зовут её между собой. Она спешит в их сторону, наверняка едва дышит — так сильно корсетом стянута талия, а декольте чересчур откровенно, ни капли интриги.       — Ваше Высочество. — Она делает почтительный, очень театральный реверанс, широко улыбается, мастерски разыгрывает смущение. — Ваше Сиятельство.       — Добрый вечер, Анна. — Борис склоняет голову и глядит с лёгкой насмешкой.       Аннушка милая. Чуть глуповатая, но усердная и упорная — не зря же танцевала главные партии. Ещё слегка наивная и, как оказалось, не сильно верная, но Борис от неё того не ждал и сам верности не хранил. Наверное, она поставила на нём крест после известия об уходе на войну с японцами, а сейчас вдруг переполошилась, примчалась.       — Ты побеседуй пока с Дмитрием, как дела у поручика Бабикова расскажи…       Анна заливается алым до кончиков ушей, и это смешно. Не забавно, не очаровательно — именно смешно, — однако Борис не может позволить себе хохотать в лицо женщине.       — …а у меня пока есть важное дело.       И он оставляет их, уверенно направляясь к долговязому мужчине — художественному руководителю театра, тот точно сможет помочь.       — Иван Францевич, доброго вечера.       — Ваше Высочество. — Худрук улыбается. — Рад видеть Вас в добром здравии.       — И я Вам рад, — направляясь с ним по залу, Борис отдаёт мимо пробегающему пареньку опустевший бокал. — Не представите ли мне Вашу новую балерину?       — Амели? — интересуется Иван Францевич почему-то с надеждой в голосе.       — Приму.       — Ради чего это? — Обычно он куда сговорчивее, и Борису подобное не нравится.       — Хочу выразить своё восхищение.       Иван Францевич что-то бубнит себе под нос, однако не отказывается — родственнику императора нельзя отказать, — идёт в нужную сторону, а Борис приосанивается, чтобы предстать в наиболее выгодном свете, хотя куда уж лучше. Танцы ещё не начались — на него кокетливо смотрят юные леди, готовые принять даже неозвученное приглашение, только он сегодня планирует танцевать лишь с одной. Если она согласится, разумеется.       Вторая девушка очень кстати уходит, оставляя Лэйн в задумчивом одиночестве. Она оборачивается, замечая, что к ней направляются, ставит нетронутое шампанское на поднос услужливого официанта.       — Ваше Высочество, — начинает Иван Францевич тут же, — позвольте представить Вам мадемуазель Лэйн Лоран, выдающуюся балерину Гранд-Опера́, прибывшую к нам для обмена опытом. — Он слегка кланяется, делает шаг назад.       — Ваше Высочество, — отвечает Лэйн на хорошем русском с едва уловимым французским акцентом, чем удивляет Бориса, — для меня честь быть представленной Вам, — почтительно склоняет голову.       — Мадемуазель Лэйн — Его Высочество, великий князь Борис Владимирович.       — Это для меня честь, мадемуазель Лэйн. — Борис возвращает ей поклон с улыбкой. — Позвольте выразить восхищение Вашим талантом. Вы сегодня были великолепны и неподражаемы, ещё никогда ранее балет не доставлял мне такого удовольствия.       — Приятно слышать. — Лэйн тоже ему застенчиво улыбается. — Благодарю.       Взглядом Борис даёт худруку понять, что время уйти. Тот поджимает губы, бросает на Лэйн тяжёлый взгляд и растворяется в толпе, оставляя двоих наедине, но среди множества гостей, которые, впрочем, сейчас мало значат.       — Шампанского? — предлагает Борис и после кивка берёт два бокала. — Как Вам Петербург?       — Красиво и величественно. А сегодня ещё и снежно. Правда, я очень мало видела.       — Насколько мало?       — Примерно от гостиницы на Английской набережной до Мариинского театра.       — Это преступление! — восклицает Борис. — Столько всего можно и нужно посмотреть!       — Возможно, однажды. — Лэйн ведёт хрупкими плечами и делает маленький глоток игристого вина. — Пока у меня слишком много репетиций.       — Я бы с радостью стал Вашим проводником. — Он наклоняется к ней ниже положенного, подаётся ближе дозволенного, с удовольствием чувствует, как дыхание становится чаще.       А бал тем временем открывает полонез.       Звуки в ля миноре раздаются в зале — печально, притом чарующе. Берут за душу, проникая за рёбра, пары выстраиваются для танца в стройный ряд.       — Позволите Вас пригласить?       Борис не теряет ни шансов, ни времени, а когда Лэйн вкладывает свою крошечную ладошку в его большую, со всем присущим нахальством и самоуверенностью идёт вперёд, чтобы заменить ведущую пару. Вызывает ожидаемое недовольство, но кто же станет с ним спорить.       Лэйн смотрит с лёгкой усмешкой, однако не смущается — положено подаёт руку, они делают первый шаг. Лэйн и здесь очень изящная и невесомая, двигается с невероятной грацией, но при том совсем не сосредоточенная, а лёгкая и расслабленная, улыбается.       Они скользят по зале словно единое целое — плавно, ровно в такт музыке. Шёлковые юбки Лэйн витают в воздухе, покорно подчиняются каждому движению, а звуки полонеза будто созданы исключительно для неё. Их пара влечёт к себе, приковывает внимание — они заслуженно первые; они — синоним гармонии.       Только на посторонних не обращают внимания — смотрят друг другу неотрывно в глаза. Всё сущее становится неважным, оно исчезает, как тени на ярком свету. Все их мысли и чувства сосредоточены в тёмных зрачках, взгляды сплетаются как две нити, не способные разорваться ни под каким натяжением. Это не танец — откровение и мгновение, когда мир тает, и остаются лишь двое в идеальной синхронности, созданные великим творцом, чтобы быть вместе под светом хрустальных люстр — однажды или навсегда.       — Вы знаете историю этой мелодии? — спрашивает Борис, а когда Лэйн отрицательно качает головой, поясняет: — Говорят, что Огинский написал «Прощание с Родиной», когда покидал Речь Посполитую после восстания. Она глубоко личная, оттого такая печальная.       — Она прекрасна, — говорит Лэйн искренне.       Танец вынуждает остановиться, сделать по шагу назад, но после снова вперёд и опять скользить по зале.       Музыка проникает под кожу, заставляет дрожать — или это запредельная, практически непозволительная близость? Для Лэйн подобные эмоции новы — она всем сердцем любит танцы, она живёт ими и бредит, но ещё ни разу не испытывала такого: ноты будто бы вшили в неё. Голова немного кружится, тело почти не ощущается, всё это походит на сон или сладкий вымысел. В моменте что-то настолько особенно волшебное, невероятно значимое, будто это не просто танец — совсем не танец.       Полонез подходит к своему завершению, он затихает, тускнеет, но Борис не останавливается, а утягивает Лэйн в сторону, подальше ото всех, и они продолжают танцевать уже под другую мелодию, запечатляя этот первый совместный момент в памяти. Так же легко и непринуждённо он подхватывает новые бокалы, и они двое отделяются и отдаляются от шума и толпы, скрываются с виду, теряются в длинном дворцовом коридоре.       — Вы меня похитили, Ваше Высочество? — смеётся Лэйн и делает жадный глоток холодного шампанского, чтобы унять жар, покалывающий щёки.       — Позволил себе дерзость. — Борис продолжает вести её вперёд, самым наглым образом придерживая за талию, и будущий путь кажется бесконечным; оно и хорошо.       — Вы, кстати, отлично танцуете.       — Отрадно слышать это от Вас, мадемуазель Лэйн. — У входа в зимний сад он наконец останавливается. — Правда, больше всего меня интересует балет, но в нём я силён только как зритель.       — Балет или балерины? — Лэйн склоняет голову в сторону и хитро улыбается; лисица!       — С чего у вас возник подобный вопрос, мадемуазель Лэйн?       — Ваше появление переполошило труппу, знаете ли. Вас очень ждали. — Она отпивает из бокала ещё немного и стремительно хмелеет; хмелеет и смелеет.       — Жаль, что мне нет до этого никакого дела, — безразлично отзывается Борис и открывает двери в тёмную оранжерею.       Там негромко журчат фонтаны, за стеклянными стенами размеренно кружит снег, продолжая устилать землю, а экзотические цветы и растения отбрасывают причудливые тени. Запахи переплетаются в замысловатый букет, и он кружит голову будто жаркий июльский день.       Двое прогуливаются по дорожкам, между крупными листьями пальм, мимо поспевающих плодов и на виду у высоких колонн с мозаикой и невероятной красоты фресками. Кое-где свет горит — негромко жужжат лампы, освещая особо нежные экземпляры, — но общий Борис умышленно не зажёг, добавляя в прогулку волшебство и капельку тайны.       Беседа интересная, плавная, в ней не возникает неловких пауз. Лэйн рассказывает о том, что её мать тоже была балериной, родившейся в Москве, а затем вышла замуж за посла из Франции и уехала жить в Париж. Оттого сама Лэйн так хорошо владеет языком и с детства грезила русским балетом. Борис делится тем, что он военный, временно отправленный в отпуск домой; обещает отныне и до отъезда посещать все постановки, где будет солировать Лэйн.       — Так уж все, Ваше Высочество? — Лэйн снова хихикает и щурится.       — Ни одну не пропущу, честное слово, мадемуазель.       — Зовите меня просто Лэйн. — Она допивает вино.       — А Вы меня — просто Борисом.       — И реверанс можно не делать?       Борис отрицательно качает головой и смеётся, но Лэйн, поставив бокал прямо под ноги, всё равно делает глубокий поклон с приседанием.       Они ещё немного прогуливаются по роскошному саду посреди внезапно наступившей зимы, а затем Борис предлагает:       — Позволите похитить Вас и с этого вечера? Могу провести ночную экскурсию по Петербургу.       — Сложно отказаться. — Улыбаясь, Лэйн ускользает из поля зрения и скрывается за очередной колонной. — Только сначала найдите и поймайте.       Алкоголь явно раскрепощает — его Лэйн нужна всего капля. Но даже так она шустрая, юркая — бегает быстро, прячется и выдаёт себя только смехом да белыми юбками. Однако и Борис не спешит ловить и выигрывать: даёт ей вдоволь насладиться победами и оставлением его в дураках.       — Награду Вам явно не за внимательность дали, — дразнит Лэйн где-то из-за фонтана, и Борис думает, что действительно сдаёт позиции; когда она успела туда прокрасться?       — Всё-то Вы знаете, мадемуазель. — Он идёт в полумраке в нужную сторону. — Никак интересовались моей скромной персоной?       — Вот ещё! — Лэйн теперь за кудрявыми лианами; её предательски раскрывает платье. — Просто о Вас слишком много судачат поклонницы.       — Пусть судачат, отныне я поклонник исключительно Вашего таланта.       Борис наконец догоняет её, случайно забравшуюся в угол, и оплетает кольцом своих рук. Прижимает спиной к груди, скользит горячим дыханием по нежной коже на шее, шепчет:       — Попались.       — Я Вам поддалась! — заявляет Лэйн, а сама дрожит в его объятиях, испытывая гамму совершенно невозможных и неизвестных ей доселе эмоций.       — Разумеется. — Борис разворачивает её к себе лицом. — А я уж собрался нахально просить за победу Ваш поцелуй.       Он наклоняется, подаётся к манящим губам, глядя в глаза. Воздух, который выдыхают, мешается, становится плотным, почти раскалённым.       — Не заслужили! — Лэйн тормозит порыв, позволяя Борису лишь легко коснуться губами её указательного пальца; потом высвобождается и направляется в сторону центральной дорожки, что должна вывести из оранжереи, но оборачивается: — Похищать не передумали?       — Лишь сильнее захотел.       И они добираются до выхода вместе, позабыв пустые бокалы где-то у фонтана. Выскальзывают за двустворчатые двери, вид у обоих красноречивый: Борис с растрёпанными волосами, Лэйн — заалевшая от смущения и собственной смелости. Бросают друг на друга взгляды, в которых плещется взаимный интерес.       Прохладный воздух коридора вмиг делается густым — впору черпать ладонями — и слишком горячим.       Лэйн поправляет платье, Борис убирает со лба непослушные пряди. Сейчас в его планах вернуться в бальную залу на минуту, а затем дерзко сбежать и увести с собой самую прекрасную леди этого — и, определённо, всех других — вечера.       — Что вы здесь делаете?       Тяжёлая поступь возвещает о приближении третьего — лишнего. Голос не оставляет сомнений, Борис оборачивается, и Лэйн за ним повторяет, непроизвольно делая маленький шаг назад.       — Ваше Императорское Величество, — тянет совершенно неискреннее, отпускает кузену поклон, — доброго вечера.       — Борис, рад видеть в добром здравии. Мадемуазель Лэйн. — Ей император едва заметно улыбается.       — Ваше Императорское Величество. — Она говорит почти шёпотом и делает реверанс.       — Вы сегодня были неподражаемы.       — Благодарю. — Лэйн смущена и продолжает держаться за плечом Бориса.       — Да, Вы истинный ценитель балета, Ваше Императорское Величество. — Молчать Борис не умеет и ухмыляется, довольный своим очень уж двусмысленным замечанием о небезызвестном романе цесаревича, случившемся ещё до женитьбы.       Собственно, за своё неумение держать язык за зубами он и сослан на войну с японцами. У них с Николаем с детства негласное соперничество, хотя что им делить, казалось бы. А Борис ко всему ещё и своей наглостью поражает, у него всё всегда с нахрапом, без спросу — вот и сейчас увёл балерину в кулуары, хотя наверняка знает, что она кузену интересна. Только там всё слишком сложно, а у него, нахала, — проще простого.       — Как дела у Александры Фёдоровны? — продолжает, не давая и слова вставить и жирно намекает на семейное положение и те самые сложности.       — Замечательно. — Николай держит себя спокойно, только кривовато улыбается.       — Передавайте ей низкий поклон, а мы пока вернёмся в зал с Вашего позволения, там, кажется, вальс начинается.       И совершенно беспардонно тянет Лэйн за собой по коридору, что напоминает длинную ленту. Они действительно танцуют вальс, затмевая всех остальных, а император внимательно наблюдает, находясь рука об руку со своей супругой. А потом Борис и Лэйн незаметно ускользают, растворяясь в шуме яркого бала, будто их не было вовсе.       У Зимнего дворца дежурят конные экипажи, ожидая захмелевших гостей, которых нужно доставить домой или ещё куда. Борис быстро находит взглядом карету — если нанять фиакр, будет мешаться идущий снег — и подаёт Лэйн руку, чтобы помочь подняться, командует кучеру:       — К Троицкому мосту.       Затем и сам усаживается, повозка трогается, лошади цокают по камням.       — Угостите шампанским?       Лэйн хихикает, чокаясь пустыми бокалами — бутылку с посудой они умыкнули на прощание. Борис не медлит и открывает вино, отчего пробка вылетает из горлышка с лёгким хлопком — Лэйн спешит подставить бокалы, чтобы не дать белой пене пролиться под ноги.       — Ваше Высочество, — подаёт она шампанское.       Лэйн сама себя не узнаёт. Она бесстыдно заигрывает, кокетничает и будто бы успела за час влюбиться, что совершенно невозможно по её устоявшемуся мнению. Только от Бориса не хочется отводить глаз, а его дыхание, кажется, осталось ожогом на коже. И касания! Лэйн до сих пор чувствует его руки, что легли на талию, и вся спина покрыта мурашками, ведь так близко была к широкой груди.       Хрусталь негромко звенит — они делают по глотку.       — Вам понравится приключение, — обещает Борис, придвигаясь непозволительно близко, но Лэйн позволяет.       Позволяет она и приобнять её, сама подаётся ближе, смотрит в глаза — какие они невозможно яркие, небесные, как задорно блестят, а лукавые морщинки делают Бориса лишь краше.       — А вы ничего лишнего себе не позволите? — с придыханием всё же шепчет Лэйн; она уже совершенно опьянела не то от шампанского, не то от такой опасной близости.       — Позволю ровно то, что Вы мне позволите, — отвечает Борис уверенно. — Но есть одна занимательная традиция… Если не сочтёте за дерзость.       — Какая же?       — Пить на брудершафт.       — А Вы, Борис, поцелуй любым способом вознамерились получить? — Взгляд Лэйн не отводит, пусть жутко смущается.       — Это всего лишь в знак нашей дружбы.       — Разве что дружбы. — Она приподнимает бокал, и они снова чокаются.       Пристально один на другого глядят, переплетают руки, пьют игристое, что остаётся во рту едва уловимой кислинкой и каплей сладости. И Борис целует. Не напористо, как привык, — аккуратно и нежно скользит по губам губами; получает несмелый ответ, тонкие пальцы путают его волосы. Наклоняет Лэйн, почти укладывает на сиденье, но границы не переходит: её он не обидит, сам себе это обещает. А карета спешит по Дворцовой набережной.       Так — вместе с зимой — началась их история.