Танец запретной любви

      Борис не лжёт: он ходит на каждое выступление, где заявлено имя новой примы — Лэйн Лоран. Нет краше её силуэта на фоне ярких огней, нет изящнее её движений, наполненных необычайной грацией, — они заставляют сердце биться быстрее. И каждый раз будто первый, он смотрит с восхищением, поклонением, обожанием; Лэйн — звезда, что упала на землю, наполнив ту светом и показав, что означает настоящий талант.       Лэйн для Бориса — не просто прима, она — воплощение идеального, эталон красоты.       Последний аккорд, аплодисменты, восторженные крики зала — Борис спешит к сцене, не замечая ничего вокруг. Его шаги быстры, но уверенны — великому князю дают дорогу. И вот он уже у края театрального помоста с охапкой цветов, которые все для неё — той, которую боготворит.       Нужно заметить, букеты от Бориса — единственные, что забирает Лэйн, бережно упаковывая в бумагу, чтобы мороз не загубил нежные лепестки. Остальные оставляет в гримёрной, даже огромные корзины от императора — особенно огромные корзины от императора. Он тоже частый гость в Мариинском, и Лэйн это смущает, пугает, а за спиной неприкрыто шепчутся о том, каким образом ей досталось место ведущей солистки.       Но Лэйн — гордая, она старается клевету игнорировать, а затем вечером, когда грим снят, а балетная пачка аккуратно убрана, спешит к тому, кем действительно заполнены ум и сердце. От его вида она трепещет, его касания сводят с ума, его губы заставляют забывать, как дышать. С ним мир растворяется, тает снегом под солнцем; остаются лишь они двое, и каждый момент обращается вечностью, полною безусловных чувств. С ним Лэйн может быть собой, без масок и роли, настоящей — любимой, желанной, заблудившейся в лабиринтах его нежности.       — Борис!       Этот раз не исключение. Лэйн к нему торопится, прижимая свёрток с цветами к груди, Борис идёт навстречу и улыбается — вот она, его милая; снег размеренно кружит в воздухе, на землю опускается плавно, укрывает её белым саваном с непомерной заботой.       — Вы с каждым разом себя превосходите! — восклицает без капли лести, обхватывает её щёки ладонями и крепко целует: соскучился.       Хотя видятся почти каждый день — редко когда обходится без встречи. Борис ждёт Лэйн не только после выступлений, с репетиций тоже: у них есть условное место — под фонарным столбом недалеко от театра. Они неспешно прогуливаются, а если погода лютая — идут в ресторан, где говорят, говорят, говорят. Иногда смотрят кино в саду-театре «Аквариум», посещают различные постановки, выставки. Или предаются новой забаве — катанию на автомобиле, которых в Петербурге пока всего несколько штук.       Они двое разные, но чем-то неуловимо похожие. Иногда кажутся друг другу половинами целого, а иногда — разными полюсами Земли. Часто договаривают один за другим и смеются, а бывает — молчат долго-долго и смотрят в окно, как красиво снежинки спешат к мостовым. И всё между ними правильно.       Борис всегда провожает Лэйн до гостиницы, но расстаться сложно — они говорят или просто целуются и целуются, и целуются, а время теряет всякую ценность. В сильных руках Лэйн неизменно дрожит; не от холода — от восторга. Душа её полнится новыми чувствами, и те крепнут день за днём, расцветают где-то, где расположены рёбра, целым садом самых прекрасных цветов.       С момента их первой встречи минул почти месяц, и Лэйн со страхом думает, что будет дальше, ведь Борису предстоит вернуться на фронт, а затем о его судьбе одному Господу Богу будет известно. Ей по утрам кажется, что именно этот день станет последним, именно сегодня Борис скажет, что пора, однако к вечеру радуется, что в запасе есть ещё немного времени.       — Неправда! — Лэйн смеётся, когда поцелуй разрывается, оставляя на губах ощущение счастья и сладости. — Спасибо за цветы, но горничные уже, наверное, принесли в мой номер все вазы, какие нашли.       — Вы заслуживаете их в десяток раз больше! — уверяет Борис. — Сегодня слишком холодно, поужинаем?       Лэйн соглашается — берёт Бориса под руку, и они направляются к дороге, чтобы найти свободный фиакр, который вскоре доставляет их к ресторации.       Всё время Лэйн смотрит на Бориса украдкой: как же он кружит голову! Словами не передать. Борис многогранен парадоксально: с занятными шутками, но при этом глубокими, острыми, будто лезвие, мыслями; двусмысленностью томных, порочных взглядов, но невероятной аккуратностью, безмерным трепетом, которым окружает её. Он интригует, он соблазняет, манит и притом не торопит, не требует ничего, что Лэйн не готова ему дать. Он позволяет самой решить и возжелать.       Заняв стол, они негромко переговариваются, не успевшие перебрать ещё все возможные темы. Борис спрашивает о планах Лэйн на субботу, мечтая провести с ней весь день — с самого утра и до поздней ночи. Начать с неспешного завтрака у Кюба, а закончить, возможно, чем-то большим: тем, чего страстно желается. Как бы он её любил! Как никого, как никогда, как будто бы это будет последний раз.       Правда, Борис знает, что такого дня не случится: Лэйн, если не выступает, то репетирует, если не репетирует, то беспрестанно тренируется, чтобы однажды превзойти Леньяни и исполнить больше тридцати двух фуэте.       Лэйн же от вопроса мрачнеет. Мероприятие назначено из заставляющих тревожиться: выступление в Зимнем дворце перед императором, его семьёй и придворными. Совсем небольшое представление, однако после того всех танцовщиц пригласили остаться на ужин и ночь, и Лэйн подобное не нравится — дурное предчувствие разевает пасть и кусает душу.       — Что с Вами? — интересуется Борис и тянется по столешнице к тоненьким пальцам, чтобы несильно сжать.       — Не нравится Вам, Борис, отказывать. — Лэйн искусно рисует лживую улыбку, но правда в том, что говорить «нет» ей и впрямь не хочется; вот бы с ним не расставаться никогда.       — Не отказывайте. — Он подаётся ближе, на лице — лукавая усмешка.       Лэйн смотрит с напускным укором, склонив голову в сторону. Светлые кудрявые пряди скользят с острых плеч, глаза лучатся влюбленностью, но на дне тёмных зрачков, обрамленных радужками цвета зелёной весны, есть и страх. Лэйн хочет признаться в планах, рассказать о тревогах, что преследуют, однако боится — боится, что Борису эти знания не пойдут на пользу. Вдруг он в ней разочаруется? Перестанет ждать с выступлений, не поцелует больше ни разу: ни нежно, ни напористо, ни по-особенному прекрасно, как умеет один лишь он. Боится, что взгляды станут холодными, что всё растворится как утренний туман. А может, наделает глупостей — Лэйн, к стыду своему, слушает о Борисе сплетни за кулисами особенно внимательно, пусть не признаётся в том, что душой и сердцем, и всеми помыслами принадлежит ему. Оттого знает: он иногда вспыльчив и неосмотрителен.       Они неспешно ужинают, а некоторые гости с интересом поглядывают: великий князь и прима Мариинского — будет что обсудить в кулуарах. Только двоих посторонние не волнуют, существуют лишь они и больше никого — и это прекрасно и поразительно.       Ветер утихает ко времени, когда ужин заканчивается, и уже не кусает так грозно за щёки, не сыплет белым порохом по мостовым, забиваясь в щели каменной бездушной брусчатки. По ней цокают подковами лошади, скрип колёс разносится гулом меж домов.       Расстаться невыносимо: пара часов — преступно короткий срок, ничтожно мало времени вместе. Рукам недостаточно ласк, губы молят ещё поцелуев. Потому Борис и Лэйн прогуливаются вдоль Английской набережной, наслаждаясь пусть недолгими, но такими сладостными мгновениями рядом.       — Уверен, это проще простого! — восклицает Борис уже напротив гостиницы. — Все эти Ваши фу-э-те.       Лэйн смеётся, поворачиваясь к нему лицом, — как же сильно не хочется уходить в одиночество.       — Учите! — Борис уверенно и шустро расстёгивает своё пальто, снимает, бросает на парапет.       — А Вы всегда в мундире? — спрашивает Лэйн, но потом говорит строго: — Борис, оденьтесь, холодно!       — А Вы желаете посмотреть без него? — глядит Борис откровенно и смело, а Лэйн вспыхивает от того, что вогнала сама себя в неловкое положение. — Учите же!       — Вы простудитесь!       — Вдруг получу в награду Вашу заботу?       Лэйн цокает, кладёт цветы на пальто, отбрасывает с лица пряди, которыми легкомысленно играется ветер, затем командует:       — Для начала выберите зрительную точку и зафиксируйте взгляд на ней.       — Говорил же, — усмехается Борис, — легче лёгкого: фиксировать взгляд на Вас, Лэйн, сущее удовольствие.       Лэйн смущается и опять краснеет — с Борисом так всегда. Но его пристальное внимание всё равно гордо выдерживает и тает от него — тает, тает, как летом пломбир.       — Четвёртая позиция, Борис. Ноги на одной линии, одна впереди другой. — Голос строг, ладони парят в воздухе, занимая нужное положение. — Рука на уровне живота, вторая — над головой.       — А мне нравится, когда Вы такая властная!       — Изволите шутить или учиться, Ваше Высочество?       — Учиться, прекрасная мадемуазель.       — Левую ногу поднимаете и сгибаете в колене. — Она демонстрирует. — Вращаетесь в левую сторону, а ногу вытягиваете, после оборота возвращаете, но земли не касаетесь. И так повторяете и повторяете, желательно — тридцать два раза.       С координацией у Бориса всё в порядке, однако вращение выходит совсем неудачное и Лэйн звонко смеётся, хватается за его чёрный сапог в районе щиколотки и помогает завершить неловкий оборот.       — Легко, говорите? — подначивает она. — Осталось сделать тридцать одно.       — Тридцать, Лэйн! — Борис с хохотом цепляется за парапет. — Вы первое не засчитали.       — Разве это было фуэте? — Лэйн облокачивается с ним рядом и улыбается. — Наденьте пальто, умоляю.       — И всё же власть Вам к лицу! — Но Борис слушает и накидывает на плечи шинель. — Несколько тренировок, и всё получится, я уверен! Займу Ваше место на сцене, и будете знать.       — Всенепременно, — хихикает Лэйн.       Они какое-то время молча смотрят на корку льда на Неве, соприкасаясь локтями, которыми упираются в холод ограды. Звуки города кажутся такими же чудными и чуждыми, как и вся эта зима в середине осени. Тепло видится только рядом друг с другом, отчаянно желается его ощутить, но просьба остаться рядом тает на губах Лэйн, вырвавшись на волю облачком пара. И Борис ведёт себя поразительно терпеливо, лишь в какой-то момент обхватывает тонкие пальцы в белой перчатке и держит, держит, держит, пока не приходит пора попрощаться до следующей встречи.

❯────「❈」────❮

      Закончив выступление перед императором, Лэйн торопится скрыться от внимательных глаз. В отведённой комнате снимает танцевальную пачку, развязывает атласные ленты пуантов, скидывает обувь, освобождая израненные пальцы.       Как же хочется сбежать! Сигануть в окошко, словно ласточка, и лететь, расправив крылья, — лететь к тому, без кого сердце плачет, без кого оно тоскливо скулит.       Сегодня Лэйн не нужны ни овации, ни улыбки на лицах зрителей; она, в отличие от всех других, не жаждет одобряющего и восхищённого взгляда главы державы: он не волнует, не интригует, не радует, исключительно пугает до холодных бисерин пота между лопатками.       Закончив с утомительными обручами и фатами, Лэйн складывает вещи. Вглядываясь в витрину, замечает своё отражение — измождённое, с растрёпанными волосами и бездонной тоской в глазах. Обычно танец для неё — это целая жизнь, но здесь, среди богатства и власти, она чувствует себя марионеткой, управляемой чужими желаниями. За какую ниточку дёрнут сегодня?       Лэйн невольно вздыхает — тяжкое бремя. И только одна мысль греет душу, как нежный луч, первый после рассвета: его имя — Борис. Само солнце, источник тепла и радости. За пределами императорского дворца, подобного клетке, свободный, позволяющий себе всё, живущий по-настоящему, а не по канонам прописанных истин.       Может, и правда сбежать? Ринуться к нему через ночь, отыскать, обнимать, целовать. Вкусить жизнь не каплями — огромным глотком. В беспокойном и утомлённом мире, где каждый шаг под контролем, когда на другом краю империи в противовес балам и шампанскому бушует война, Лэйн мечтает о простых радостях: целой ночи с любимым, утре, которое не разлучит их надолго или даже навсегда.       Ужин пролетает за чинными беседами, а Лэйн почти не поднимает взгляда от тарелки — зато остальные девушки смеются и говорят на грани опасного флирта; им везёт, что императрица отсутствует.       После Лэйн проводят по длинным роскошным коридорам к спальне. Стражник молчалив, он больше походит на тень, только шаги ударяются о начищенный до блестящего пол. Запомнить дорогу Лэйн не силится — она бесконечная, словно нитка в мотке; лишь в какой-то момент, уже практически достигнув цели, замечает через стройную балюстраду, как на первом этаже отворяется дверь, впуская неизвестного.       Уверенно пересекая комнату, Лэйн проходит в ванную. Крутит вентиль, чтобы набрать тёплую воду, вскоре в неё погружается, опускает веки. Сложный день. Долгий, волнительный — в плохом смысле слова. Скорее бы наступил новый.       Долго в воде Лэйн не лежит. Стирает полотенцем капли с кожи, надевает сорочку на тонких бретелях, вынимает из пучка острые шпильки, складывая у зеркала, распускает волосы и сразу с блаженным выдохом массирует затылок, который от натянутых причёсок болит. В теле после выступлений обычно приятная усталость и чувство радости от любимого дела, но не сегодня — в этот раз всё естество заволокло беспросветной тревогой.       Дверь отворяется, когда Лэйн уже готова юркнуть в постель. От негромкого щелчка, а затем хлопка она замирает, деревенеет, наполняется страхом от края до края — кто мог прийти в столь поздний час, не постучав, не спросив разрешения?       — Лэйн. — В низком голосе узнаётся худрук, который входит без спросу.       — Иван Францевич? — Лэйн несмело оборачивается и хочет чем-то прикрыться, тянет к груди одеяло, и то падает на пол бесформенной кучей.       — Вас желает видеть Его Императорское Величество.       — За… — Голос не слушается, надламывается, хрипит. — Зачем?       — Для приватной беседы.       — Но… — Лэйн холодеет. — Я должна одеться.       — Не стоит. — Иван Францевич беспардонно сжимает запястье Лэйн, тянет к себе, и она безвольной куклой поддаётся. — Вы и так хороши.       Лэйн видит в этом комплименте угрозу и предстоящий ужас без права выбора. Слёзы душат, стыдом покрывается кожа, и хочется долго отмывать её мылом, но они уже стоят возле двери. В последний момент Лэйн удаётся схватить белый капо́т с рюшами и накинуть его на дрожащие от страха плечи уже за пределами спальни.       — Я надеюсь, ты глупостей с Борисом не наделала, — шипит Иван Францевич едва различимо, стирая всякие условности из их беседы.       Лэйн вспыхивает: и от откровенного обвинения, и от подтверждения собственных осознаний о цели встречи.       — Не будь дурой, Лэйн, делай, что говорят. И смотри веселее, будто лимонов наелась.       Только Лэйн сейчас претит улыбка, ей сейчас всё претит, кроме побега из-под золочёных сводов дворца. Однако она будто статуя — не в силах ни возражать, ни бежать, ни защищаться. Она приросла к ковру на паркете, а душа заледенела от ужаса: тронь — разобьётся со звоном стекла. Смотрит на Ивана Францевича, которого считала едва не иконой: в его глазницах ни капли сострадания, только холодный расчёт.       — Император не терпит упрямства, — говорит он. — Не вздумай перечить! Иначе не сдобровать ни тебе, ни мне, ни Борису.       Будто насмешка над Лэйн, слышится хихиканье кого-то из балерин со стороны лестниц. Сейчас подобное кажется столь далёким и неуместным, будто звуки эти из другого мира. Её же мир — это лишь дверь, которую отворяет царский стражник; это лишь шаг, который делает, натягивая длинные рукава на ледяные ладони.       Император сидит за добротным дубовым столом. Холодный свет лампы бросает тени на его строгое лицо, подчёркивает впадины глаз и усы; запах табака полнит воздух — он походит на предостережение, шепчет: «Беги», — но бежать некуда.       Лэйн здесь — не человек, она ощущает себя продолжением танца, его завершением, возможно, соблазнительным и интригующим, пусть сама исполняла совсем не такой. На сцене она демонстрирует боль, тоску, отчаяние, которые настигают после любви и смерти; она не пытается разжигать желание ни у одного зрителя. Это не для неё — для неё глубины небесных глаз и задорный смех, аккуратные прикосновения пальцами, поцелуи, в которых воедино сливаются нежность и страсть. Может, стоило всё же наделать глупостей? Вдруг тогда она была бы не такой желанной игрушкой?       — Ваше Императорское Величество. — Больше походит на раненый, молящий о пощаде хрип.       — Мадемуазель. — Император опускает на подставку перьевую ручку, поднимается, поправляя мундир, приглашает присесть на софу.       Лэйн видит перед той столик: на нём вино, бокалы, фрукты и сладости — делается так гадко, что всё в районе живота скручивается в спираль. Она сглатывает тошнотворный комок, быстро-быстро моргает, прогоняя слёзы.       — Присядете?       Вопрос до Лэйн доходит не сразу, она всё стоит и смотрит на бутылку с напитком, и ощущение такое, будто сама спрятана за стеклом и плотно запечатана деревянной пробкой, а весь мир — лишь картинка снаружи. В голове царит туман, в груди — ледяная пустошь.       Лэйн чувствует лёгкое прикосновение к спине, отчего отвращение горьким ядом пропитывает её всю. Она инстинктивно сжимает плечи, пытаясь защититься от этого ощущения, но то врывается, не спрашивая разрешения.       Лэйн осторожно, словно всё вокруг может рухнуть тяжёлыми балками, опускается на краешек мягкой сидушки. Чувствует себя обнажённой — жгучий стыд проступает на бледных щеках алой краской. Складывает ладони на коленях, смотрит прямо перед собой, кусает губу — до чего ей страшно. Пробует собрать осколки себя самой, но их чрезмерно много упало к ногам.       А в мыслях только Борис: что будет, узнай он об этой встрече? Каких размеров разочарование его захлестнёт?       — Налить Вам вина? — Император присаживается рядом, наполняет бокалы ещё до получения ответа.       — Благодарю, Ваше Императорское Величество. — Лэйн берёт бокал, и тот трясётся.       — Вы можете звать меня просто по имени, Лэйн.       Она тускло улыбается, не глядя в глаза. Кивает — но ей не нужна эта проклятая привилегия, пусть от неё любая другая была бы вне себя от радости. Лишь одно имя осталось на её душе, лишь одно выковано на сердце.       Неуютная пауза висит в кабинете. Она душит Лэйн костлявыми пальцами, не даёт сил сделать глоток или слово сказать. Тишина становится невыносимой, только стрелки часов отмеряют минуты: тикают, слишком громко тикают, давя на виски.       Вдох императора — Николая, просто Николая, как теперь дозволено, — подобен выстрелу.       Лэйн трогает край капо́та, пытаясь отвлечь себя прикосновением к шелковистой ткани, чтобы не заплутать в собственных мыслях. Император близко, совсем рядом, его присутствие ощутимо, пусть Лэйн не смотрит, только тень в свете лампы лежит на стене. Он — большая фигура, она рядом — практически точка.       — Вы великолепны в танце, — начинает Николай. — С такой страстью, с таким пылом…       Лэйн хмурится, едва сдерживаясь, чтобы не кричать. Она знает, что это комплимент, следует взыскать слова благодарности, принять с радостью, а хочется лишь оттолкнуть.       — Спасибо, Ваше Императорское Величество, — отвечает она всё же, с неизмеримым старанием вкладывая в голос спокойствие.       — Николай — прошу Вас, Лэйн, — настойчиво поправляет. — Позволите сделать Вам подарок?       Лэйн не хочет подарков, но молчит. Она не имеет права отказывать.       Николай поднимается — от этого даже дышать становится легче, — подходит к столу, открывает футляр, из которого достаёт ожерелье, то блестит в свете лампы.       Чем ближе Николай к Лэйн, тем настойчивее его глаза, они словно кладут на неё ювелирный вес. В них плещутся одновременно хитрость и искренность, перекрещиваются. И снова пугают, безумно пугают, а со страхом соседствует гнев, но Лэйн прячет его в сжатый кулак, впиваясь ногтями в кожу.       Приходится повернуться, когда Николай вновь садится рядом и приподнимает украшение. Лэйн, задержав дыхание, убирает волосы, обнажая шею, и холод металла касается кожи.       — Обещаю, — говорит Николай, цепляя друг за друга кольца застёжки, — наши встречи останутся тайной и никоим образом не заденут Вашу репутацию.       Лэйн сглатывает новый приступ тошноты. Паутина глухоты оплетает кабинет, всё вокруг, их двоих. Яркие цвета фруктов на подносе сливаются в одно безликое пятно, контрастирующие с угрюмым тёмным фоном кабинета.       «Быть глупой. Быть забавной. Быть удобной. Быть простой», — так учат в кулуарах друг друга девушки, и Лэйн, считавшая их советы недалёкими, вдруг внемлет.       — О чём Вы, Николай? — Его имя требует усилий, чтобы быть произнесённым; Лэйн оборачивается и улыбается — глупо настолько, насколько способна.       — Выпьем за Ваш талант. — Николай добавляет в бокалы вина.       Неужели отсрочка? Лэйн незаметно выдыхает волнение, отпивает немного. Однако тревога не гаснет, она полыхает, как поленья в камине, углями трещит.       — Надеюсь, Вам нравится место примы.       — Разумеется. О чём ещё можно мечтать. — Лэйн продолжает играть в беспечность. — Правда, утомляет. Я бы… отдохнула.       — Разумеется. — Николай опускает бокал на столик, поднимается, протягивает ладонь, чтобы помочь встать и гостье. — Позволите проводить Вас до покоев?       — Не стоит, я помню дорогу. Благодарю… за оказанное внимание.       Лэйн спешит сбежать, отгородиться от императора дверью и стенами, мчит по коридору, на ходу срывая с шеи цепочку, — сразу легче, золото больше не жжёт и не висит непомерным грузом. Она плутает по бесконечным коридорам, словно пташка, что ищет выхода, затем видит наконец-то стражу, кутается в тонкую одежду, просит помощи — и, к счастью, вскоре оказывается в комнате, упав на кровать.       Но спать Лэйн не собирается. Переведя дыхание, поднимается, складывает вещи в сумку, туда же небрежно бросает подарок от императора. На долгие сборы нет времени — иначе может растаять решимость, — она прячет плечи в шубу, натягивает сапоги на босые ступни и ускользает прочь. Лэйн находит ту самую дверь, что приметила ранее, спускается вниз, стараясь не издать ни единого лишнего звука, — ковры по-доброму поглощают её шаги.       На улице метёт. Лэйн оказывается на заднем дворе, осматривается, а сердце глухо ударяется о клетку рёбер. Прерывистыми клубками пара дыхание вырывается из пересохших губ — что делать дальше?       Лэйн осторожно добирается до входа на кухню — возле неё повозки с провизией, шум да гам. Люди спешат, несут корзины и ящики, бутылки звенят, алое яблоко падает и катится по белому снегу прямо к ногам. Лэйн его поднимает, подбрасывает и сразу же ловит, протягивает парнишке, который благодарит.       Одна из повозок готовится отбыть, и Лэйн придумывает план, как ускользнуть за ворота Зимнего дворца.       — Простите, — обращается она к кучеру, — Вы мне не поможете? Её Императорское Величество просила передать записку, мне немедленно нужно к набережной реки Мойки.       Лэйн получает оценивающий взгляд, а затем кивок и усаживается рядом с извозчиком. Она безумная — в самом деле безумная! Но сейчас не время рассуждать о своём помутнённом рассудке.       Ночь звёздная и морозная, даже недолгая дорога заставляет Лэйн заледенеть. Она не взяла ни перчаток, ни шапки — пальцы подрагивают, ветер треплет волосы, сыпля в них с неба снег, и внутри всё подобно натянутым струнам. Благо, едут в молчании и не нужно ещё сильнее погружать себя в ложь.       Наконец Лэйн, ступает на мостовую, отдав кучеру пять копеек, которые нашла в кармане шубы, взглядом находит нужный доходный дом. Во время их прогулок Борис рассказывал, что живёт здесь, занимая половину второго этажа, и Лэйн намерена попасть в его квартиру. В ней нет доподлинной уверенности, что он будет рад подобной гостье, однако сдавать назад не думает, иначе кажется, что не решится больше никогда.       Неужели в этой стране все настолько невольны, что даже первого мужчину укажут посторонние люди? Лэйн не согласна. Она сделала выбор, пусть кто-то назовёт его глупостью, пусть она окажется очередной балериной в коллекции великого князя. Важно ли это, когда только Борис заставляет её трепетать? Лэйн знает, что важно, но сегодня просит гордость молчать — та и без того раздавлена и унижена подошвами императорских сапог.       Первая преграда — в виде запертой калитки — не подрывает намерений. Дворника с седыми усами Лэйн очаровывает быстро, тот ни на секунду не сомневается, что юная мадемуазель пожаловала по приглашению Бориса Владимировича. Звенят ключи, черенок лопаты для уборки снега указывает нужную дверь. Швейцар тоже не препятствует — и вот уже совсем скоро приземистая круглолицая женщина впускает Лэйн в апартаменты.       — Палашка, кого там принесло среди ночи? — раздаётся прежде, чем можно успеть что-то сказать. — Лэйн?       Борис — удивлён, Лэйн — смущена. Она опускает взгляд на озябшие руки, а щёки пылают не только от мороза — от собственной глупости.       — Ступай, Палашка, — командует Борис. — Поздно уже, и ты сегодня без надобности.       Кухарка явно не желает упускать свежие сплетни, одевается нарочито медленно, кутает голову в шаль особо тщательно, но до тех пор, пока за ней не закрывается дверь, никто не роняет ни слова.       — Что случилось, Лэйн? — наконец спрашивает Борис, смотревший до этого момента с тревогою. — С Вами всё в порядке? Что привело сюда среди ночи?       — Я хочу… — Лэйн жадно тянет в лёгкие тёплый воздух и скидывает свою шубу вместе с капо́том, оставаясь в одной тонкой сорочке. — Быть вашей.       Она стоит перед ним беззащитная, добровольно вручающая в руки всю себя. Одно лёгкое движение — и тонкие бретели ниспадают, скользят по худым рукам, оголяют тело, — душа давно обнажена. Словно сотканная из воздуха, невесомая ткань оседает на пол.       Слова излишни — действиями всё сказано, всё открыто и не осталось возврата назад. В этом обнажении нет стыда — лишь глубокое, бескрайнее доверие, непомерная сила в верности выбора.       Для Бориса это неожиданно. Он подходит ближе, обнимает за талию, привлекает к себе. Целует осторожно и бережно, правда, преступно мало — Лэйн жаждет его поцелуев ещё и ещё. Но он пока опускается на пол, расстёгивает сапоги, помогает разуться, действуя на ощупь, всё время смотрит на неё снизу вверх. Оставляет касание губ на внутренней стороне бедра — с одной стороны и с другой, скользит ладонями от острых колен и выше. Поднимается, вновь внимательно смотрит, ищет в тёмных больших зрачках сомнения.       — Я вам не нравлюсь? — шепчет Лэйн, желая спрятать свою наготу, пытается руками прикрыться, но Борис не позволяет, сжимая запястья.       — Нравитесь. — Его голос сел и охрип. — Очень нравитесь. Но я обещал не позволять себе лишнего.       — Я вам позволяю.       Борис подхватывает её на руки, несёт в полумрак спальни, опускает на простыни. Лэйн такая хрупкая, что страшно прикасаться. Совершенно не подобна другим, она напоминает бабочку, лежит перед ним, будто созданная из самого нежного света, из сути бытия; сердце замирает от волнения и нежности. Прикасаясь к животу, бёдрам, талии, Борис трогает не просто прекрасное женское тело — в этом моменте сосредоточена жизнь, а всё, что было прежде, стремительно тает под его пальцами. Каждый жест — молитва; всё, что было до, всё, что случится после, теряет своё значение, исчезает, остаются они — два человека, два сердца, стремящиеся навсегда слиться в одном моменте, в одном дыхании и делить его до конца.       — Лэйн… — произносит он, а голос всё ещё дрожит от напряжения. — Ты осознаёшь, на что идёшь?       Из разговора исчезают все соблюдаемые условности, нормы приличий.       — Да, — шепчет она, придавая себе уверенность, прогоняя за двери страхи. — Я знаю, чего хочу.       Борис садится рядом, гладит влажные волосы, на которых растаяли снежинки, тянет Лэйн к себе, мягко её прижимает, целует, согревает своим теплом. Их взгляды встречаются, и Борис не может перестать глядеть в глаза — они блестят подобно звёздам, полные веры ему и в него, там вся бесконечность Вселенной.       Осторожно касаясь острых скул, Борис впитывает каждую деталь, каждый изгиб. Он не спешит, хотя внутри бушует желание, хочет продлить момент, увеличить до вечности, чтобы запомнить каждую эмоцию и каждый взмах угольных ресниц, под которыми в зелени радужек пламенеет любовь.       Лэйн опускается на подушки, Борис расстёгивает пуговицы рубахи, которую скидывает на пол, за ней следует остальная одежда. Ложится с Лэйн рядом, прогибая постель, касается губ губами — осторожно и мягко, боясь испугать её решительность и доверие; гладит шею, чертит пальцами по ключицам, рисует узоры на груди — его совершенство. Поцелуи опускаются ниже, влажными точками усыпают плечи, и Лэйн зовёт едва слышно:       — Борис.       Он прекращает, смотрит внимательно, ожидая и боясь, что она передумала, — остановиться сейчас сродни смерти от картечи или острого клинка врага.       — Я… У меня… Я… — Лэйн не может подобрать верных слов, не знает, какие будут правильными; алеет, смущается, кусает и без того истерзанные губы.       — У тебя никого раньше не было? — Борис озвучивает вместо неё то, о чём и без того догадывался, и получает в ответ почти незаметный кивок; старается говорить мягко, чтобы вселить уверенность: — Может быть немного больно. Но постарайся расслабиться, так будет легче, а я…       — Какой Вы, однако, знаток… — бурчит Лэйн, отворачивается, смотрит в сторону, насупившись.       — Лэйн. — Борис говорит нежно, ласково гладит её щеку, вынуждая вновь на него посмотреть. — Перейди со мной на «ты», пожалуйста. И не злись. Если хочешь прекратить — прекратим. Я уступлю тебе постель и ни за что не обижу.       — Не хочу прекращать. — Лэйн сейчас немного капризная, надувает губы, но это не злит, больше умиляет; она усаживается на постели, прижимает колени к груди. — Просто… у вас… у тебя было столько женщин. А я…       — Столько — это сколько? Кто-то считал? И какое они вообще имеют значение, если сейчас рядом со мной самая желанная? Ты для меня очень много значишь, Лэйн. Как никто и никогда не значил.       Лэйн вновь кусает губу, и Борис легонько дотрагивается до её подбородка, чтобы освободить истерзанную в волнении кожу.       — Что тебя тревожит?       — Я просто… — Лэйн набирает побольше воздуха, — ...не хочу быть одной из многих.       Борис понимает её страхи. Принимает во внимание уязвимость, берёт маленькую ладонь в свою, поглаживает, целует костяшки одну за другой.       — Ты не одна из многих, — отвечает он, не оставляя места сомнениям. — Ты единственная. Я люблю тебя, Лэйн.       Слова становятся последней чертой. Лэйн подаётся к Борису, обнимает его, прижимается, сама целует, вмиг осмелевшая. Теперь всё так, как и должно, она не прогадала, когда сюда пришла.       Борис таким нежным никогда не был: зацеловывает лицо, ласкает стан. Их притяжение редкостно, оно подобно драгоценным алмазам, оно неподдельно и выше всего земного. Они одеты исключительно в объятия — и никаких преград между ними, только неутолимая жажда тепла друг друга.       Сердце Лэйн колотится, ей и страшно, и трепетно. В ней перекликаются надежда и желание, переплетаются в танце вера и любовь. Борис увлекает за собой всё глубже в этот мир, касается всё откровеннее, а поцелуи переходят границы интимности. Он исследует силуэт — губы скользят по бледной коже; слушает дыхание, что прерывается, и это исполняет восторгом.       — Ты уверена, Лэйн? — спрашивает Борис, продолжая бояться её обидеть; пути назад не будет.       — Мне с тобой ничего не страшно. — Слова едва различимы, пальцы запутались в светлых волосах на затылке.       Борис обнимает, прижимает к себе ближе, нависает над Лэйн — такой хрупкой и крошечной. Опять увлекает в поцелуи, толкается, ловя губами сдавленные рваные вдохи; но не останавливается, хотя злится на себя, что вынужден причинить боль.       Лэйн жмурится, силится отпустить сознание — разве её раны от тренировок менее болезненны? Разве сейчас так нестерпимо? Но первые слёзы уже блестят в уголках.       — Моя девочка. — Борис замирает, говорит шёпотом, прижимает Лэйн к себе ещё ближе, утирает солёные капли и целует, целует, целует. — Прости, прости меня, я не хочу делать тебе больно. Прости…       А она от его слов только сильнее всхлипывает, уже не столько больно, сколько хорошо от его заботы и нежности — так хорошо, что не удаётся успокоиться и все слова застревают где-то в районе горла.       — Не прекращай, — молит сквозь плач. — Не прекращай, Борис.       Если бы их любовь была музыкой — она бы рыдала первою скрипкою. Кружила снегом в вальсе Шуберта и обвивала тихими звуками каждый уголок бытия; пела альтом в унисон с сердцами то, что невозможно выразить ни одним из существующих слов.       Лэйн опускает веки, позволяет внутренней песней звучать где-то возле солнечного сплетения, каждое движение Бориса и каждое касание — это ноты, что рождают симфонию, и плавная нега вытесняет всякую боль.       Они больше пространства, расстояний, времени, сильнее войны и чужих планов, они вместе и облачены исключительно в светлые мечты и трепет чувств. Они любят больше с каждым новым ударом сердца. Они — это всё, что только можно вообразить и изобразить, переставляя местами точки самых далёких звёзд.       В эту ночь они создают новую мелодию, свою собственную — ту, которую никто не сможет сыграть, неумело повторяя, или стереть её звучания, где переплелись алыми лентами не только тела, но и души. Неподражаемый ритм, что, несомненно, будет звучать вечно, и не важно, как долго будет эта вечность длиться: ничтожный день или целый век.       Оставить Лэйн хотя бы на мгновение для Бориса немыслимо. Он лежит рядом с ней, разомлевшей, смущённой, но всё равно счастливой. Упирается локтем в постель, чтобы возвышаться над ней, смотреть с упоением, гладить по щеке.       — Там Палашка готовила пирожные, — говорит, чтобы заполнить возникшую тишину. — Хочешь, принесу тебе?       Лэйн вдруг смеётся.       — Я не ем пирожные, Борис.       — Совсем? — Он улыбается. — Ни кусочка? Даже самого крошечного?       — Ни кусочка, — подтверждает Лэйн, а затем добавляет, превозмогая неловкость: — Но можете целовать — это слаще мёда!       — Снова ты, Лэйн! Ещё реверанс сделай, в самом деле.       — Ты разрешил мне не делать, — задорно хихикает она, всё же исправляясь, и тянет Бориса к себе.       Но он на губах не останавливается: дорожка поцелуев тянется по шее, плечам и груди, — отчего Лэйн выгибается и почти не дышит, — остаётся пылающими точками ниже и ниже. Даже колени Борис не обходит стороной, ласкает с упоением — вот, где истинная сладость. И лодыжки целует, и щиколотки, гладит свод стопы.       — Не смотри! — Лэйн вдруг выныривает из блаженной неги, тянет ступни к себе, укрывает одеялом.       — В чём дело? — Борис хмурится. — Я сделал что-то не так?       — Нет, не нужно тебе смотреть.       — Я не понимаю, Лэйн.       Он растерян и совершенно сбит с толку, но не слушает — напротив: зажигает лампу, отбрасывает одеяло в сторону, обхватывает тоненькую щиколотку и пристально глядит на кожу, где живого места нет.       Лэйн вспыхивает и отворачивается.       — Откуда это? — спрашивает и осторожно ведёт рядом со стёртой в кровь кожей.       — Пуанты. — Лэйн пытается освободиться из хватки, однако Борис держит крепко, но бережно. — Можно подумать, ты ног балерин никогда не видел, — добавляет не без ревности. — Про тебя легенды за кулисами ходят.       — В моей жизни не было раньше женщины, которой хотелось бы целовать пальцы. — Он тут же исполняет и оставляет поцелуй на большом, не страшась ранок. — А что за кулисами говорят? — интересуется затем подчёркнуто скучающе, но в глазах горит любопытство и довольство тем, что Лэйн он небезразличен.       — Не буду я это пересказывать! — фыркает она. — Ещё чего!       — Уверен, большая часть сказанного — враньё в чистом виде.       Борис опускает ступни Лэйн на постель, а затем подкладывает под них подушку. После нависает над ней, в глаза смотрит, гладит волосы.       — Ревнуешь? — щурится и довольно улыбается.       — Вот ещё! — Но она ревнует, до скрипа зубов и ужаса, желая быть его единственной и особенной.       — А я ревную. — Борис вмиг становится серьёзным. — Хочу, чтобы ты была только моей. От сегодня и до конца.       — Я твоя. — Лэйн опускает ладонь на его скулу и гладит большим пальцем. — От сегодня и до самого конца, Борис.       И это самая большая на свете правда.