Танец запретной любви

      В Варшаве снега практически нет — с неба сыплется колкая изморозь. Под ногами корка из льда, подошвы скользят, Борис Лэйн заботливо командует его за локоть держать. Они уверенно двигаются сквозь толпу разных людей, вокзал шумит, гудит, паровозы пускают дым в сизое низкое небо.       Вопросов здесь в кассе на удивление не задают: Лэйн иностранка, что домой возвращается, у Бориса разрешение на выезд, подписанное Его Императорским Величеством. Кажется, что самое худшее уже позади.       Отправления ждут в столовой, обедом согреваются, пытаясь немного развеять усталость. За окнами всё бескрайне серое, мрачное, дымное; совершенно не Ялта, в которую Борис так мечтал отвезти свою бабочку.       Купе занимают, когда на землю уже опускаются вечер и густые сумерки. Остался последний рывок. Вновь колеса стучат, отбивая ритмы, вновь вагоны уносят их прочь.       Борис без особого интереса читает книгу, лишь бы голову чем-то отвлечь от размышлений нескончаемых да не так сильно обращать внимание на то, как вновь ноет рана. Лэйн говорить не намерен — не маленький, справится, вытерпит, а в Париже уже найдёт доктора, который осмотрит порез.       Лэйн же снова уснула, свернулась на полке как кошечка, укрылась пальто и сопит. Борис за неё тревожится, уж не простыла ли, — ведомо, столько бродить по стуже под снегом, столько негод вынести.       — Пограничный контроль! Пограничный контроль! — доносится из тамбура, и волнение диким зверем скребёт когтями в груди.       Лэйн просыпается, на полке садится, моргает, пытаясь понять, что к чему. Борис её успокаивает, заверяет, что дело обычное, всё будет в порядке, достает документы, во внутренний карман пальто спрятанные.       — Пограничный контроль. — К ним заглядывает мужчина в чёрной шинели, неся на той следы мокрого снега. — Предъявите документы и ваш билет.       Борис что просят протягивает. Проверяющий всё разглядывает, в руках всеми сторонами ворочает; Лэйн в это время нервно теребит ткань юбки — всё не к добру, чувствует.       — Борис Владимирович, — произносит наконец, — Вам нужно сойти с поезда и проследовать за мной. Мадемуазель, Вы можете продолжить свой путь, — и билет ей отдаёт.       — С чего вдруг это? — Борис говорит с возмущением. — Билеты у меня куплены, с разрешением всё в порядке. Чем Ваша просьба обоснована?       — Именем Его Императорского Величества велено Вас из страны не выпускать, — отвечает уверенно. — Прошу, не задерживайте отправление поезда.       Борис знает, что спорить бессмысленно, и кивает, просит минуту на сборы.       — Напиши мне адрес, — шепчет он Лэйн негромко, когда остаются одни, — я приеду, как только смогу.       — Нет! — Она с места подскакивает, цепляется ему в плечи. — Я без тебя не поеду!       — Пожалуйста, милая. Так будет для тебя безопаснее.       — Не поеду! — Лэйн полна решимости. — Или вместе, или никак. Слышать ничего не хочу.       Борис чувствует, что спорить с ней не имеет смысла. Он сдаётся, надевает пальто, берёт чемоданы, и вместе покидают купе. Проверяющий вопросительно выгибает бровь.       — Лэйн — моя супруга, — поясняет Борис, — и разлучаться мы не намерены. К тому же уверен, что скоро недоразумение прояснится и мы продолжим наше путешествие.       Им выделяют холодную каморку на пограничной станции и приказывают ждать из столицы вестей. И в этом ожидании пролетают целые сутки — наступает новая ночь.       Начальник не глуп, понимает, что перед ним императорский родственник, на всякий случай позволяет трапезничать — контрабанды на границе, конечно, в избытке, но человек он всё ещё умный, особо не подставляется, даёт лишь необходимое. Чай по первой просьбе горячий делает, однако других условий предоставить не может — не велено.       Ближе к полуночи из Петербурга прибывает поезд. Борис и Лэйн, когда их зовут, ожидают худшего, однако что бы там ни было, они знают, что останутся вместе — пусть безумно и опрометчиво, но шагнув когда-то друг другу в объятия, расставаться уже не намерены.       — Аликс?! — Борис, видя женщину, забывает даже приветствие. — Почему ты здесь?       Лэйн делает неловкий реверанс. Она вся дрожит: от страха и холода, от тревоги, что переполнила уже душу, от лихорадки, что, кажется, может поломать ей все кости. Но Борису не сознаётся.       — Выйди, — приказывает Александра, и, прежде чем Борис успевает возразить и возмутиться, Лэйн выбегает за дверь.       Она ощущает вину перед императрицей, словно не стала жертвой во всей ситуации, а виновницей.       — За тебя хлопотала перед Марией Фёдоровной твоя маменька, — Александра начинает говорить сразу же. — О вашем дерзком побеге стало уже утром известно. Потому я здесь в обход Ники, он срочно отбыл в Москву. Однако велел задержать и не выпускать из страны: ни тебя, ни девку твою.       Борис смотрит на неё в упор и ждёт продолжения, знает — защищать Лэйн сейчас ошибочно, ведь теплится ещё призрачный шанс на спасение.       — Мне же она здесь ни к чему. — Теперь Александра проходит от стены к стене, затем останавливается, смахивает с шубы незримую пыль. — Велю сказать, что вас не поймали, никто ничего не узнает.       — Спасибо, — со лживым смирением произносит Борис.       — Не для тебя это делаю. Просто… ненавижу балет. — Она отворачивается и смотрит в окно; тень усталости лежит на щеке. — Ближайший поезд завтра утром, на него и посадят.       Молчат. Мороз за окнами тихо трещит.       — Надеюсь, тебе хватит сил всю жизнь любить свой выбор, — изрекает наконец Александра. — Надеюсь, никогда не станешь о нём жалеть.       — Боюсь, мне не хватит всей жизни, чтобы её любить, — в этот раз отвечает Борис абсолютно искренне.       Александра кивает, делает шаг — двери ей мгновенно распахивают — и удаляется, задев по пути Лэйн плечом.       — Борис? — проводив императрицу взглядом, та несмело идёт в кабинет.       — Уедем завтра утром, любимая. — Он тянет улыбку, однако в глазах стеклянной крошкой лежит груз мертвецкой усталости. — И всё у нас будет в порядке.       Однако злоключения их не кончаются, пусть после пересечения границы становится легче на сердце, — Лэйн не выдерживает холода и тревог, её тело горит огнём лихорадки, кашель мешает дышать. Душа Бориса наизнанку выворачивается от её жуткой бледности и страданий, потому принимает решение в Берлине сойти.       Лэйн совсем худо, она цепляется за Бориса как за соломинку, и он, закалённый войной, на грани паники. Страх хватает в тиски — потерять её спустя столько пройденного, так сильно любя, лишиться единственной радости. Да и сам он не образец стойкости — рубаха мокрая, кровью напитанная, неприятно липнет к телу, делая холодней. Но Борис это мастерски игнорирует — не важно сейчас, способно ждать.       Находят врача, который ставит диагноз — острый бронхит. Назначает микстуры, настойки, рекомендует постельный режим и не оставаться в госпитале, чтобы не навлечь больше инфекций. Записывает свои рекомендации на листок, который Борису протягивает, — можно идти.       — Твоя рана. — Несмотря на своё состояние, Лэйн не может забыть о супруге. — Нужно её осмотреть.       — Не к спеху. — Борис лишь отмахивается, однако даже окутанной хворью, Лэйн настойчивости не занимать.       Здесь тоже вердикт не утешительный: швы кое-где разошлись, нужно очистить порез, зашивать заново, и Лэйн не позволяет отказаться и отложить сие действие. Она под операционной сидит, бледная и измученная, пот градом по лбу и спине катится, а потом вдруг становится холодно, пробирает до самых костей. Стережёт два чемодана, шубу, пальто — все их вещи, вся жизнь, аккуратно сложенная.       Три часа тянутся целую вечность, однако и они наконец заканчиваются — можно искать ночлег и временное пристанище.       Декабрьский сумрак кутает Берлин плотным саваном. Свинцовое небо нависает над городом, грозит вот-вот обрушиться дождём холодным или снегом мокрым. Фонари на Унтер ден Линден — и без того всегда оживлённой, а в дни предпраздничные ещё более многолюдной — зажигались рано, бросая тусклые, дрожащие блики на влажный от сырости тротуар. В воздухе витает запах печного дыма, мешается с ароматом каштанов жареных, которые бойко предлагают торговцы, укутанные в тёплые пальто и шарфы, на улице.       На фоне этой серой, промозглой картины отель «Бристоль» походит на остров тепла и роскоши. Подсвеченный огнями газовых ламп, фасад сияет золотистым светом, маня утомлённых долгой дорогой путников. Сквозь огромные окна, украшенные венками из еловых ветвей, проглядывают интерьеры роскошные: сверкающие люстры, дрожащие свечи, драпировки на шторах и скатертях.       Перед входом, устланным красной ковровой дорожкой, замёрзшие швейцары в расшитых золотом ливреях услужливо распахивают двери карет и фиакров, помогая дамам в меховых муфтах и господам в высоких цилиндрах выбраться. Звуки оживлённых бесед, звон хрусталя, тихая музыка — праздник внутри, который выглядывает на промозглую улицу через открытые двери, смешивается с уличным шумом. Борис и Лэйн на фоне этого — чужаки.       Прохожие спешат по делам своим, то и дело замирают у стеклянных витрин, украшенных к Рождеству. За ними искрятся игрушки и манят имбирные пряники, нарядные ели искушают потратиться — всё напоминает о приближающемся празднике. Кругом магазины фешенебельные, они предлагают товары изысканные: духи французские, ткани английские, ковры восточные. В кондитерских льют шоколад горячий, подают свежую выпечку, зовут посетителей ароматами невероятными.       Здесь рядом и достопримечательности: Бранденбургские ворота, застывшие в своей монументальной красоте, и Королевский дворец, освещённый огнями, словно сказочный замок. И в вечернем сумраке оно всё по-колдовски таинственное.       Да только что Лэйн, что Борису сейчас не до праздника, у них на сердцах тревога один за другого, но и светлая радость тоже, и облегчение, и ещё больше надежд.       Они входят в отель, занимают номер. Борис расстёгивает шубу Лэйн, усаживает, снимает её сапоги. Она уже совсем из сил выбилась, взгляд рассеянный, кашель пуще прежнего; одна ни за что бы не справилась — но одной она с таким мужем не будет. Он несёт её на руках в ванную, а после — в постель, заплетает волосы в косу, обтирает лицо полотенцем, подаёт воду, лекарства, бульон, которого ест она всего пару капель.       Почти неделю с постели Лэйн не поднимается. Комната погружена в полумрак тягучий, занавески чуть ветром колышутся — ей необходим свежий воздух — и отбрасывают на стены тени трепетные, будто сама тишина дышит здесь. Лэйн лежит, утопая в подушках, её тело — хрупкий остов былой грации, а кожа бледнее пуще прежнего и напоминает тончайший воск.       Много дремлет, но сон её беспокоен, прерывист, словно даже в забытьи она борется с врагом невидимым. А когда просыпается — кашель рвёт лёгкие, глухой и надсадный, будто из самых глубин. Он сотрясает хрупкие плечи, пальцы впиваются в простыни, лихорадка пляшет в крови, то в дрожь бросая, то заставляя кожу пылать.       Борису страшно к ней прикасаться, будто сломать может, повредить свою любимую бабочку; и каждый хрипящий вздох отдаётся в нём болью с краями острыми. В какой-то момент он не выдерживает, приглашает другого врача, но тот заверяет, что Лэйн идёт на поправку, однако даже излишне ходить по комнате ей не советует — пока слишком слаба.       Бориса подобное не сильно успокаивает — в нём плещется беспокойство, оно клубится в груди тягучим, свинцовым чувством. Он беспрестанно меняет компрессы на бледном лбу, поит травяным отваром из ложки, уговаривая сделать хотя бы глоток, и тихонько рассказывает русские сказки, надеясь, что так отвлекает и немного облегчает страдания.       Снега в Берлине всё нет, лишь ветер да дождь, который за ночь становится хрустящей ледяной коркой, а к обеду полностью тает и бежит водой. Этот премерзкий, серый декабрь, кажется, пропитал своим холодом всё кругом, проник даже в номер отеля, где спрятались двое.       Борис время от времени смотрит в окно на унылый пейзаж и чувствует, как отчаяние подступает к горлу, как сжимает шею, впиваясь ногтями в кожу. И корит себя: зачем бежали, ведь останься — Лэйн бы не сморила болезнь. Впрочем, всё могло обернуться куда хуже.       Однако стоит вернуться к Лэйн, глянуть на лицо бледное, плечи худенькие, Борис собирает всю свою волю в кулак. Нельзя показывать ей тревоги, нужно оберегать и защищать, нужно дарить покой. Если потребуется, он вымолит её здоровье у неба, выкрадет его у самой смерти, если так будет нужно. Он не отдал её императору и болезни никакой не отдаст. Ведь жизнь без Лэйн, без её улыбок и смеха, без танцев воздушных не имела и капли смысла, а теперь смысл есть.       — А ведь ты так и не научился делать фуэте, — говорит Лэйн на восьмой день в Берлине; ей после ночи стало немного лучше, она сама села в постели, подложив под спину подушку, и даже потянулась за гребнем.       — Моё мастерство в твоих ручках, родная. — Борис улыбается, но сжимает запястье, собираясь снова причесать её сам. — Приедем в Париж, непременно научишь. И ещё, думаю, в январе займёмся балетной школой. Развернёшься?       Лэйн послушно к нему спиной усаживается, и Борис скользит гребнем по кудрявым прядкам.       — Найдём зал с большими окнами, чтобы было в нём много света. Зеркалами уставим…       Он рассказывает, Лэйн внимательно слушает, и нет речей этих слаще. Вот оно — будущее, из их общих мечтаний сотканное, и счастье их звучит в нём тихой музыкой, мелодии лишь о любви играет рояль.       — И цветы, — добавляет Лэйн, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Бориса. — Обязательно много цветов. В каждом уголке зала. Орхидеи, розы, лилии… Чтобы балет был не только искусством, балет, он — красота.       — Красота — это ты. — Борис улыбается, глядя в её глаза, полные веры и чувств.       Он знает, что все их планы теперь обязательно сбудутся: они верят в любовь и в друг друга, верят в весну, что непременно наступит после долгой и холодной зимы.       Борис продолжает расчёсывать светлые локоны — медленно, нежно, наслаждаясь каждым мгновением, каждым касанием. И от этого Лэйн становится легче, она исполняется силы, она готова продолжить путь.       А через три дня они наконец прибывают в Париж. Там нет дождя — подобно сахарной пудре на пряниках, тонким пластом снега припорошены крыши, карнизы и памятники, солнце ярким светом заливает улицы, они искрятся, они будто бы улыбаются. Воздух морозный и свежий, наполненный ароматом кофе и сладостей, корицы, ванили и, конечно же, хвои. Лучи скользят по фасадам и аркам, их изящных деталей касаются, танцуют на замерзшей глади Сены — та, тонкой коркой льда скованная, кажется серебряной лентой, что перетянула город дамским корсетом.       На улицах царит оживление — парижане спешат по делам. Дамы выгуливают элегантные платья и шляпки, проходясь по Елисейским полям, ищут, что прикупить бы ещё к Рождеству; джентльмены, стуча изящными тростями из чёрного дерева, чинно идут по бульварам, обмениваясь приветствиями и свежими новостями светскими — кто-то сбежал с любовником, кто-то проиграл состояние в карты, а кто-то ищет забвение на дне бутылки с абсентом, вновь в творческих порывах прогорев.       Монмартр, ютящий художников, расцветает на холстах пейзажами, те запечатлевают красоту заснеженного города. Музыканты играют мелодии — развлекают публику, в кабаре и театрах готовят праздничные представления.       Северный вокзал в Десятом округе встречает путников. Он обыденно бурлит жизнью, как муравейник огромный, но потревоженный стужею. Сквозь стеклянный купол и арки окон, затянутые туманом от дыма поездов угольного, пробивается тусклый свет; высокие своды потолков, позолота с лепниной смущённо прячутся в сумраке; причудливые тени падают на платформы. В воздухе витает густой запах машинного масла и мокрой шерсти, исходящий от шалей и пальто.       Пассажиры торопятся к выходу, тащат за собой чемоданы, саквояжи, корзины. Швейцары снуют между ними, предлагают услуги; грузчики, кряхтя, тянут тяжёлые сундуки и коробки. Всё сливается в единый гул: объявления о прибытии и отправлении, крики носильщиков, беседы, среди которых и приветствия, и прощания.       Борис и Лэйн стоят рядом с газетным лотком, тот же продавец громко кричит по-французски, зазывая взять кофе горячий и бутерброды в дорогу. Пробегающий мимо носильщик предлагает помощь, но его перехватывает господин с пышными усами, и вскоре они скрываются в зале ожидания, освещённом лампами, там люди сидят на деревянных скамьях, пряча лица за книгами да газетами. А они всё стоят и до конца не в силах поверить, что справились, что завершили свой путь.       — Я бы хотела поехать к родителям, — говорит неуверенно Лэйн. — Они живут в Шестнадцатом округе.       — Как скажешь, любимая. — Борис с ней соглашается, подхватывая чемоданы с земли.       Лэйн звонит матери из телефонной будки, сообщает, новостями огорошивая:       — Maman, je suis à Paris. Je suis venue avec mon mari, nous serons bientôt avec vous.       На площади перед вокзалом стоят ряды фиакров и экипажей, своих пассажиров ждут. Кучеры в тёплые тулупы кутаются, ладонями хлопают, согреваясь так. Лошади копытами топают, колеса скрипят, звуки разносятся далеко по окрестностям. А на вокзале, как раньше: встречаются и расстаются, находят, теряют, надеются, преданно ждут.       Один из фиакров плавно трогается, вырывается из суеты. Морозный воздух обжигает лица, кнут задорно щёлкает, кони, выпуская клубы белоснежного пара, тянут экипаж по мостовой. Минуют лавки, кафе различные, обрамлённые тёплым светом; выезжают на широкий бульвар Денэн, где открывается взору простор, а после — бульвар Мажанта и бульвар Севастополь, вдоль силуэтов домов, среди магазинов и горожан.       Позади остаются площадь Шатле и Нотр-Дам де Пари, обнятый золотыми лучами зимнего солнца, и Лувр, неприступный в своём величии, и улица Риволи, что тянется вдоль сада Тюильри. На площади Согласия кучер держит коней, пропускает звонко громящий по рельсам трамвай, а обелиск немо взирает на город, будто бы древний страж.       Однако суета центра Парижа постепенно сменяется тишиной и спокойствием фешенебельного Восьмого округа — Лэйн сжимает ладонь Бориса сильнее, указывает вдаль и говорит, что там располагается квартира, принадлежащая ей, — и отныне это их общий дом.       Минуют парк Монсо, и вот уже улицы шире, дома величественнее, прохожие сплошь в мехах и никуда не торопятся. Наконец, фиакр остановился перед высоким забором кованым, окружающим особняк. На крыльце ждёт дворецкий, который встречает путников, принимает одежду, чемоданы подхватывает, выражает радость видеть дражайших гостей.       Родные радушно встречают Лэйн, Бориса приветствуют — но глядят настороженно, пусть без враждебности. Однако он — выбор единственной дочери, и они его примут и станут уважать безоговорочно.       Уставшим двоим дают отдохнуть после дороги длинной, угощают обедом праздничным, слушают про проделанный путь и о планах на будущее.       Борис мадам и месье Лоран очаровывает: и манерами своими, и умом, и беззаветной любовью к их девочке. То, как он смотрит, как говорит с ней, как нежно касается — это укрыться не может от взглядов внимательных, это почти осязается пальцами в воздухе.       Так начинается совершенно новая жизнь — а день Рождества светлого стучится громко в их двери.       В квартире с видом на парк стоит огромная ель. На ней игрушки из хрусталя и свечи, она невероятно изящная и так подходящая Лэйн. Та порхает у хвойных веток подобно бабочке, воздушные юбки белого платья взмывают при каждом движении, светлые локоны струятся по хрупким плечам.       — Я дома, любимая! — восклицает Борис, сучит о створки, негромко шумит.       Он проходит в гостиную, взгляд сразу же устремляется к Лэйн. Замирает в пороге, очарованный — снова — её красотой. Она — неземное создание, будто сбежала из сказки и как настоящее чудо стала его.       — Борис! — Лэйн поворачивается и улыбается, спешит к нему, раскрывая объятия, но замечает в руках что-то, плотной бумагой обёрнутое.       — Я кое-что прикупил на Монмартре, — сообщает Борис, он замёрзший после холодной улицы.       Однако покупки демонстрировать не торопится, целует Лэйн в лоб и щёки, затем в губы сладкие, дышит ею с огромным наслаждением.       — Что ты принёс? — с любопытством интересуется Лэйн, пытаясь угадать; один свёрток совсем крошечный, а второй представляет собой квадрат.       Борис протягивает первый, и Лэйн шустро шуршит обёрткой, добираясь до маленькой балерины из хрусталя. На тонкой шёлковой ленте, она сияет в свете ламп на стенах — такая красивая.       — Когда увидел, то сразу о тебе подумал. — Борис заправляет ей прядку за ухо и снова оставляет на губах поцелуй.       — Она невероятная. — Лэйн радуется словно дитя; возвращается к ели и цепляет ленту за лапку на самое видное место, и это именно та деталь, которой здесь недоставало.       Во втором свёртке пластинка прячется. Борис незамедлительно её достает, поднимает крышку проигрывателя — тонкая игла осторожно опускается на поверхность блестящую, и комнату заполняет знакомый обоим им полонез.       — «Прощание с Родиной»? — Лэйн даже ахает, понимая, каким пророческим вышел их первый танец.       Мелодия льётся плавно и нежно, словно тающий снег под лучами весеннего солнца.       — Мадам Романова, — Борис чинно кланяется, — Вы позволите?       Лэйн подаёт ладонь.       Движения по просторной зале грациозны, легки, двое словно парят в воздухе у большого окна, они созданы из света и музыки. И ничего не существует более — лишь они в своей нежности и бесконечности возникшей среди лютой стужи любви.       Борис смотрит на Лэйн с восхищением, Лэйн в ответ — с глубокой верой и преданностью. В их глазах — отражения счастья друг друга, понимание и поддержка в этом изменчивом мире. Они слышат друг друга без слов. И это не танец двух незнакомцев, как в тот октябрьский вечер, — сегодня они глубоко любящие, обещавшие быть рядом до тех пор, пока не настигнет смерть.       Они — две души, встретившиеся в океане вечности, слившиеся в одно целое, неразделимое, вечное. Они знают, что вместе способны преодолеть все до последней трудности, вынести всякие испытания. Ведь у них есть самое главное — у них есть любовь.       Любовь дарит крылья, вдохновляет на подвиги, наполняет смыслом мгновения. Любовь способна исцелять, преодолевать злые и холодные вёрсты, побеждать болезни, гнать прочь смерть.       Любовь — это то, ради чего стоит жить и ждать. Любовь — это то, что они сейчас танцуют, и в танце этом под звуки, которые написал когда-то Михаил Клеофас Огинский, прощаясь с Родиной, они снова клянутся друг другу в вечной любви и верности, а на Париж сыплется белый снег. Отныне — это гимн новых начал, гимн надежды, гимн их общих, выстраданных чувств.       Они — любят, несмотря на все трудности и тени прошлого, которые ещё долго будут болеть за рёбрами, несмотря на будущее — неопределённое и размытое, несмотря на все препятствия, которые могут встать на пути. Они любят, и эта любовь непременно даст силы идти, преодолевать невзгоды и верить исключительно в лучшее.       Любовь есть самое настоящее чудо.       Любовь есть истинная жизнь.       Любовь есть сразу всё.       Любовь есть они.