Танец запретной любви

      Время всегда неумолимо, нет у него души и жалости, нет понимания — оно молчаливый палач, что рубит часы на минуты. Оно обращается днями, неделями, и к Рождеству уже час близится.       Лэйн от Бориса почти не отходит — отлучается лишь в театр. Сам Борис на выступлениях не присутствует, как бы ни храбрился и не тянул улыбки беззаботные, а рана ноет до ужаса. Он говорит, что всё хорошо и не больно вовсе, отмахивается и смеётся, но ночами, когда бессознателен, стонет тяжко, ворочается, места себе не находит.       Как бы хотела Лэйн унять эту боль. Забрать всю себе, испить до последней капли, прекратить страдания и жуткие сны, что наверняка полнят его голову. Она гладит золотистые волосы, утирает холодный пот и тихим шёпотом убеждает, что скоро всё наладится и точно станет легче, однако сама в это слабо верит.       Лэйн хочет сбежать. Не от Бориса, конечно, — от кузена его, Николая, который продолжает за ней наблюдать, пусть и больше без близких встреч. Жить свободно и счастливо, любить открыто и смело без страха быть уличённой в чувствах своих. Но без Бориса всё это не нужно — с ним она и в огонь, и в воду, и на паперть, если потребуется, и даже в петлю; как завещано: в болезни и в здравии, в горе и в радости, в богатстве и в бедности, до тех самых пор, пока не разлучит костлявая смерть.       Но предлагать побег Лэйн не смеет. Борис слишком слаб, рана иногда кровит, да и как попросить оставить дом отчий и Родину? Нет, Лэйн не может и тайно надеется, что всё обойдётся, что будет им счастье и здесь, в Петербурге, что скоро придёт весна и с ней побегут ручьи. Но пока за окнами стынут дворы и в переулках узких кружит позёмка, цепляясь за тени домов, — остаётся лишь прижиматься к Борису, слушать дыхание, верить, вопреки всему верить. И что боль уйдёт, и что найдётся место для их тепла, и что за свинцовыми тучами — где-то там, далеко-далеко — уже начал трескаться лёд.         Однако есть ли справедливость в жизни? Бывает ли мир благосклонен к влюблённым, готовый им помогать? Лэйн кажется, что не бывает. Она уже готова убегать из театра, когда её окликивает Иван Францевич; он удивительно весел, улыбчив, будто даже что-то насвистывает, пока направляется к ней.       — Как настроение, душенька? — Голос елейный, и Лэйн это не нравится; она в целом в последнее время дёрганая, вечно оглядывается, пугается собственной тени.       Когда только подобной сделалась? Ведь недавно совсем была счастливой и радостной, полной страсти к жизни, ярких надежд. И можно бы подумать, что любовь Бориса её изломала, измяла, разрушила, но это неправда — он нежен и ласков, а разбивают их обоих чужие желания.       — Не спеши, обожди, сейчас всё поведаю.       Лэйн стоит посреди коридора — мимо пробегает оркестр и труппа, спешат вырваться из плена театра, шагнуть под ветер холодный, поскорее добраться домой; час уже поздний, опять непогода занялась. Пальцы в белых перчатках трогают шаль, чуть сдвигая с волос, чтобы так жарко не было, а холодеет внутри.       — У меня прекраснейшее предложение! — Иван Францевич разве что в ладоши не хлопает. — Тебя зовут во дворец. Хороша! Ну как ты хороша, Лэйн! Слов просто нет!       Она молчит, да и что тут скажешь? Тягучий страх растёт где-то за рёбрами, он подобен туману плотному, в котором легко заплутать. Мечта о балете и сцене рушится с треском и звоном стекла — Лэйн понимает, что больше не вытерпит, не способна она на подобные унижения, которые кому-то будут за счастье. Она не вынесет более встреч с императором, не переступит через себя и не предаст.       — Довольно, Иван Францевич. — Лэйн собирает всю силу в кулак. — Мы не в публичном доме, уж извините, и я не ищу себе покровителя. Хватит с меня Ваших игр.       — Помолчи! — Он даже ногой притопывает. — Сама не пойдёшь, силой отправлю; удумала! С волей Его Императорского Величества спорить, глупая девка!       Грубо схватив за локоть, Иван Францевич толкает Лэйн к выходу, и она замечает там пару стражников — путей к побегу нет.       — Будь посговорчивее, — поучает он, каждое слово цедя сквозь зубы. — Иначе ни тебе, ни мне не сносить головы. Усвоила?       Лэйн упрямо молчит и тяжко дышит от быстрой ходьбы. Будто вещь, её передают в руки императорской стражи — и выглядит всё очень чинно, как вежливое сопровождение. Вскоре карета отбывает от Мариинского; каждый удар копытами лошадей о брусчатку — это новый гвоздь в крышку гроба, это выстрел прямиком в сердце, а метель воет молебен за упокой. Лэйн смотрит в окошко, как мелькают здания, а её будто везут на эшафот.       Ворота с царским гербом распахиваются, впуская гостью по принуждению — услужливо и приветливо. Для Лэйн отворяют дверь, помогают спуститься и проводят в помпезное здание, оно нависает грозной скалой. Колонны, лепнина и золото, сиденья, обитые бархатом, — всё дышит роскошью и изысканностью, а мягкие ковры поглощают шаги.       Лэйн проводят до кабинета и просят подождать минутку, помогают снять шубу и шаль. Едва оставшись одна, она к окну бросается, смотрит вниз, прижавшись к стеклу, — высоко. Если прыгнет, то разобьётся о землю, а может… Шальная мысль мелькает за веками: может, лучше погибнуть, чем быть изменницей, пусть и против собственной воли.       «Прима», — невесело Лэйн про себя усмехается. Высокая плата за главный помост. Как же она была глупа и наивна, когда думала, что всё просто и складно, что она заслужила трудом и талантом, а на деле стала игрушкой в чужих руках, держащих всю власть.       Лэйн проходит по кабинету, что уже видела ранее, замирает у стола, заметив знакомое имя в свете тусклом — Борис Владимирович. Жадно припав к строчкам взглядом, Лэйн читает: приказ о возращении на фронт. Последний цвет отливает от щёк, дыхание замерло, сердце молчит. Три дня осталось, три дня всего до поезда, три дня до верной смерти — приговор подписан и скреплён печатью императорской.       — Рад Вас видеть, мадемуазель Лэйн.       Она резко оборачивается, уже было потянувшаяся тонкими пальцами к бумаге, чтобы забрать. Глупая надежда, что это может спасти, но вдруг бы вышло? Вдруг бы смогла Лэйн оградить Бориса от уготованной гибели.       — Я не изменила своего решения. — Она говорит громко, уверенно, а внутри всё дрожит.       — А разве я спрашивал? — Николай подобен охотнику, но загонять добычу ему не требуется, ту на поводке привели.       Теперь Лэйн молчит. Во рту пересохло, перед глазами плывёт, всё в ней рушится с грохотом, падает оземь, поднимая едкую пыль.       — Впрочем, — подходит он ближе, приподнимает её подбородок пальцами, — я могу дать повод иначе решить.       И снова ответом ему — тишина.       — Обычная сделка: станьте моей. Оставьте Бориса и станьте моей. Иначе он вернётся на фронт — мне подпись одну поставить.       Лэйн знает, что Николай лжёт, — его подпись уже поставлена. Она своими глазами видела. Решение принято, и менять он того не станет.       — Как Вам не совестно?! — Лэйн кричит и его отталкивает. — Как Вы в глаза супруге своей смотрите?! Как мне после жить?!       — Да что же Вы со мной делаете?! — Николай шепчет пылко, ладонями её лицо обхватывает, смотрит в глубины глаз. — Вы с ума сводите! Вы безумным делаете! Вы покоя меня лишили, Лэйн!       И он толкает её на софу. Лэйн испуганно жмётся в угол, будто пытаясь раствориться в позолоте узорчатой стенки, превратиться в тень, в пылинку, в ничто. Тело бьёт мелкой, предательской дрожью, а взгляд, остекленевший от ужаса, неотрывно следит, как пальцы методично высвобождают пуговицы из мундирных петель — одна, другая и третья, словно развязывая не просто одежду, а саму её душу. В горле ком, перекрывающий голос; в ней нет сил ни кричать, ни бороться — лишь неистовый холод и тягучий страх.         Николай, упираясь коленом в сиденье, наклоняется ниже, гладит тонкую шею с нежностью, но Лэйн лишь противно и тошно, липко, до омерзительного. Прикосновения как отпечатки с грязной дождливой улицы, как трясина, как зола, что трудно отмыть, как клеймо. Они глубже, чем просто на коже, и въедливее стойких чернил, они — рваные раны прямо на сердце, порезы на самом нутре, что не затянутся, даже если кожу содрать и отрастить взамен новую.       Губы касаются губ — Лэйн свои сжимает, стискивает зубы с силою, до хруста челюсти; ударяется всё ещё ноющим затылком о стену, стремясь избежать поцелуя, но лишь загоняет себя в ловушку, каждым рывком отчаянным только туже тянет на горле петлю. Большая ладонь скользит по бедру, сминая юбку, затем оттягивая пояс, трогая обнажённую холодную кожу.       — Вы — совершенство, Лэйн! — Николай опаляет дыханием. — Я сна и покоя не знаю, лишь Вас представляю день ото дня!       Слёзы бегут по щекам. Солёные, горькие, крупные, они падают и разбиваются, но спасения с собой не несут. Николай же всё восхищается, прижимает хрупкое тело собой — будто камнем раздавить пытаясь. Его руки путаются среди тканей, тянут плотный чулок, гладят бёдра.       Лэйн до того отвратительно, что предпочла бы погибнуть на месте. И она собирает всю силу, толкает, стучит кулаками по груди и плечам.       — Отпустите! — кричит. — Отпустите немедленно! Вы мне противны, что непонятного?!       Удаётся — она освобождается, сползает на пол.       — Отпустите… — практически молит, распластавшись у чёрных сапог, и в голос рыдает. — Отпустите… молю…       Крылья сломаны и растоптаны, она не прима, не бабочка — она сама себе противна. Сердце расколото, душа наизнанку вывернута, костями проткнута, разорвана в клочья и брошена в топь.       Николай поднимается, отходит чуть в сторону — шаги его громом звучат. Лэйн затравленно смотрит и старается почти не дышать, словно это поможет исчезнуть, став невидимой.       — Ты глупа и ещё наивна. — Он смотрит в окно на дворцовую площадь, которую чёрным платком укутала ночь. — Я могу дать всё: подарить и Большой, и Мариинский. Дом где захочешь, любые удовольствия. Практически всё, что доступно в России.       — Мне ничего не нужно.       Лэйн смотрит в одну точку — на настольную лампу, ведь рядом с ней лежит распоряжение об отправлении Бориса на фронт. Больше ничего ей не интересно: ни в этой комнате, ни во всей империи, ни даже в мире за чертою границ.       — Юна и глупа. — Николай в усы усмехается, и стекло словно кривое зеркало искажает гримасой лицо. — У тебя до завтра времени. Ровно в полдень я отбываю в Петергоф и вновь приглашаю составить мне компанию.       Тишина висит — громкая. Но Лэйн нарушает её, поднимается; Николай продолжает стоять спиной — у него военная выправка, пусть рост не сильно высокий, плечи чуть дёргаются, левой рукой веко почесывает.       Лэйн ждёт минуту, другую — считает до ста; а затем выскакивает прочь, хватая шубу и шаль у двери. Она оглядывается, но никто не гонится; блуждает по коридору длинному, о ковры спотыкается, а затем выбегает к широкой лестнице.       Путь свой Лэйн не помнит совсем. Ни как бежит через площадь, провожаемая взглядом из-за стекла, ни как отчаянно ищет извозчика, ни как доставляет её тот к дому Бориса. И как в двери стучит не помнит, пусть обладает ключом, ни как врывается внутрь.       — Лэйн, я извёлся совсем! — В первый момент Борис ничего не примечает; он держит в руках пальто, намеренный выйти через мгновение. — Уже собирался тебя искать. Лэйн?..       Наконец понимает: что-то не то. Лэйн бледнее обычного и растрёпана, глаза красные, будто плакала, руки без перчаток дрожат. Она стоит, как изваяние, смотрит куда-то в сторону и молчит, не обнимая и не целуя по обыкновению.       — Лэйн? — Борис зовёт снова. — Лэйн, что стряслось?       Прижавшись спиной к стене, Лэйн молча на пол скатывается. Её взгляд потух, губы сжаты в тонкую линию, и пустота внутри зияет страшная. Её словно в липкой грязи измазали, испинали ногами, испещрили шрамами.       Борис опускается на колени рядом, сжимает щёки ладонями, ищет в зрачках ответы — в черноте, обрамлённой зеленью, исключительно ужас и страх.       — Лэйн, посмотри на меня, — говорит он негромко, но для Лэйн звук подобен колоколу, что звонит по душе её. — Где ты была? Что случилось?       Не отвечает, взгляд потерян в пространстве. Борис осторожно прижимает её к себе, гладит волосы — шаль сползла, и те мокрые из-за снега, — целует в висок, тот будто льдина.       — Я рядом, любимая. Я же всегда с тобой.       Лэйн дышит прерывисто, каждый вдох и каждый выдох трудны, почти непосильны, а воздух густой и вязкий, подобный тёмной смоле. Лэйн знает, что как прежде не будет; всё молчит и думает, что отныне не достойна любви и этих объятий.       — Прости, — отвечает она наконец, отодвигается, оставляя Борису вместо себя пустоту. — Прости.       И вновь заходится в плаче, ещё сильнее с толку сбивая.       Борису хочется быть ей щитом и спрятать от мира и всех ужасов, что могут поджидать за стенами квартиры; уберечь от злых языков, обсуждений, зависти. Он снова пытается обнимать.       — Я была во дворце, Борис! — Лэйн кричит, отползает дальше. — И… и… И он!.. — заикается, не в состоянии вымолвить.       Ухватившись за хрупкие плечи, Борис Лэйн встряхивает, надеясь добиться правды и разобраться в случившемся. Ему самому видеть её такой страшно, болезненно, и в голову лезут самые скверные мысли.       Борис поднимается, тянет Лэйн за собой — она как кукла тряпичная, податливая и совершенно слабая. Ведёт в уборную, где, усадив, холодной водой умывает, предварительно сбросив шубу и шаль. Это действует — Лэйн словно трезвеет от своей истерики, глядит глазами огромными, но продолжает молчать.       — Рассказывай, — с присущей ему прямотой Борис приказывает. — Всё как есть говори, — но потом немного смягчается, перед ней присаживается и сжимает холодные пальцы: — Любимая, молю тебя, не молчи.       И Лэйн пытается: сбивчиво и негромко, собирая острые осколки зеркала, складывает их в одну картинку стыда. Начинает с начала: с той самой приватной беседы, когда выступали они во дворце, а затем она отдала Борису не только душу, но и всю себя. Лэйн даже силится вспомнить, как сейчас добралась, будто это на фоне содеянного Николаем имеет хоть какую-то значимость.       — Больше он ничего тебе не сделал, милая? — Борис, продолжая оставаться у острых колен, смотрит на Лэйн снизу вверх. — Всё мне рассказывай, до последнего слова.       Лэйн мотает головой, вытирает слёзы, которые не сумела сдержать.       — Ты мне веришь? — произносит едва различимым шёпотом. — Ты меня не оставишь?       — Я его убью. — Полный жесткой решимости, Борис выносит вердикт, поднимается и выпрямляется, разворачивается, куда-то уходит.       Лэйн с секунду смотрит в спину, а затем подскакивает и бежит за ним в кабинет, что расположен в самом конце квартиры.       — Не надо, Борис! Что с тобой сделают?! — огромной волной нависает страх.       — Плевал я на это, никому не позволю на твою честь посягать.       Лэйн хватает его запястье, но Борис словно не чувствует, тяжёлой походкой направляясь к дверям. В венах его вместо крови кипящая ярость и неистовая жажда мстить.       — Одумайся! Там стража!       — У всего есть цена. — Борис, не зажигая светильники, открывает верхний ящик стола; в тусклом отблеске фонарей за окнами виднеется револьвер.       Холодный металл касается пальцев, удобно ложится в ладонь. Борис представляет, как приставит дуло к кузену и как совершит смертный грех, но отмаливать тот не станет ни разу.       — А со мной что будет, подумал?! — Лэйн кричит и загораживает своим тонким телом проход. — Что со мной после этого сделают?!       Полный решимости всаживать в сердце свинцовые пули, Борис позабыл о главном. Что будет, действительно? Его, скорее всего, застрелят на месте, а если нет — повесят на площади, где будет жестоко свистеть толпа. Или бросят гнить в темницы Петропавловки, оставят среди сырых стен, покрытых кровавыми надписями прежних узников. Однако всё это — не суть, оно не имеет значения. Лэйн останется в одиночестве, и никто заступиться не сможет — ни смельчак, ни закон. Всё, что ей, беззащитной, достанется — взгляды с презрением, осуждающий шёпот да чужие руки на бледной коже.       Мысли эти подобны ушату воды ледяной — они смывают ярость, оставляя лишь жгучую ясность: месть в данном случае — это не выход, месть — медвежий капкан.       — Уедем, — умоляет Лэйн, — уедем в Париж. Не будет нам здесь счастья, не будет. Тебя отправят на фронт или… меня же… — захлёбывается в рыданиях и не договаривает.       — Уедем. — Борис неожиданно опускает револьвер на стол. — Сегодня уедем. Много вещей не бери.       Лэйн смотрит на него с удивлением, но тут же быстро кивает. Несмело подходит, трогает щёку, в полумраке смотрит в зрачки. Борис опускает веки, чуть склоняет голову, губами ловит ладошку и целует тыльную сторону.       — Собирайся, родная. — Он обхватывает Лэйн за плечи и крепко прижимает к себе; она чувствует, что пахнет кровью, снова рана расходится видимо. — Только самое нужное. Документы проверь. Я позвоню и приду.       — Нужно сменить бинты.       — Успеется. — Борис только отмахивается. — Собирайся, милая, мало времени. Чем раньше уедем, тем дольше нас не хватятся.       Лэйн послушно кивает и хрупкой тенью ускользает прочь, Борис же снимает трубку. Номер Дмитрия он наизусть помнит — набирает цифры, мучительно ждёт, продолжая глядеть на револьвер. Злость не утихла, она внутри как пожар — выжигает; она словно яд — отравляет его естество. И только страх за любимую отрезвляет, не даёт шагнуть в бездну и справедливо, совершенно заслуженно отомстить.       Дмитрий ему отвечает — Борис излагает суть, однако без излишних подробностей: нужно бежать и немедленно, но возможна погоня.       Висит напряжённая тишина. Она течёт в проводах отчаянием, она такая глубокая, что даже звенит.       — Лучше взять лошадей, — наконец произносит Дмитрий. — Добраться к посёлку при станции Суйда, там уже садиться на поезд — в Петербурге не рисковать. Пятьдесят вёрст в ту сторону, часов шесть — и на месте будете. А может, даже чуть переждать, вдруг выставят патрули на станциях, если всё так серьёзно.       — Наверное. — Борис, провод придерживая, разворачивается, смотрит в окно; там размеренно падает снег.       — В таком случае, — продолжает Дмитрий, — немного раньше остановиться. Там постоялый двор. Ненадолго можно остаться, тебя там искать, верно, не будут. И лошадей есть где поставить, а после на них дойти до станции. Через сколько сможете быть на выезде к Царскому селу?       — Пару часов.       — Я найду коней.       На том ненадолго прощаются, Борис садится за стол и включает лампу — свет нежно гладит дорогое дерево. Нужно оставить письмо родителям, объясниться, попросить их, чтобы поняли и приняли выбор. Он быстро царапает слово за словом, ставит подпись внизу широким росчерком, убирает в конверт, запечатывает. Недолго глядит и думает.       Борис вошёл в Мариинский снежным вечером в самом начале октября. Он опоздал и ничего не планировал, разве что кутить до утра, а потом отсыпаться позже полудня. Сейчас на дворе декабрь и дело близится к Рождеству. Борис женат и планирует бросить Родину, лишь бы быть с одной и до конца, когда бы тот не наступил — ближней полночью или десятками годов позже, в глубокой старости. Два недолгих месяца разделили жизнь, провели черту. Он сожалеет? Ни капли, он непременно бы повторил.       Борис поднимается, открывает тайник, достаёт оттуда деньги, чеки, подумав, и фамильные ценности. Собирает в холщовый мешок — им понадобятся; крутит револьвер на столешнице, будто в рулетку играя, — тот застывает, указав на дверь. Забирает оружие и покидает свой кабинет навсегда — не вернётся сюда он более.       Лэйн в спальне собирает свой чемодан. Берёт самое нужное — да и не так у неё много вещей в этом доме, всё осталось в гостинице. Там и пуанты с атласными лентами, и парчовые юбки, и перья, и блестящие камни. Там вся её жизнь — с раннего детства и до дня сегодняшнего, там мечта о помостах и ярких огнях. Но всё это такое невзрачное, такое ненужное и ни капли не ценное, меркнущее, как мгла тёплым утром, растворяющееся насовсем.       — Любимая. — Борис обнимает её со спины и прижимает к себе; утыкается в волосы.       Ему больно и горько за то, что Лэйн пришлось пережить. И он сделает, как ей хочется, — уедет в Париж, пусть до конца дней своих будет жалеть, что не плюнул мерзавцу в лицо и не ответил как следует. Возможно, станет корить себя трусом, но трусость ли это — защищать то, что больше всего на свете дорого?       — Я уже собралась, — шепчет Лэйн, будто боится спугнуть наступившую ночь; гладит большие ладони, что на животе покоятся, повторяет контур кольца на пальце.       — Нас будут ждать. Ты умеешь ездить верхом на лошади?       — Умею, — неуверенно тянет Лэйн.       — Доберёмся до постоялого двора, чуть переждём, потом сядем на поезд, что идёт до Варшавы. Там самое сложное: пройти пограничный контроль.       Разговоры Лэйн чуть успокаивают. В голосе Бориса уверенность, он будто знает, что делает, и точно ему известно, что всё хорошо сложится. Он расплетает объятия, тоже вещи складывает — действует быстро, но чётко, без лишних пауз.       «Несколько дней, — думает Лэйн, на край постели присаживаясь, — всего несколько дней, и мы будем счастливы. Несколько дней, и станем свободными».       Она снимает кольцо со шнурка на шее и надевает на безымянный палец — там оно должно быть. Борис, вдруг отвлекаясь, опускается перед ней прямо на пол, кладёт голову на колени и закрывает глаза. Так бы с ней и сидел целую вечность, но жестокое время бежит и бежит.       Затем Лэйн делает перевязку, пусть Борис протестует: не такое это и важное; но она настойчива. В свой чемодан она добавляет бинты, мази, растворы — вот, что заменяет ей роскошные платья из блестящий парчи и нежного шёлка.       Выходят наконец в зимнюю лютую стужу, пугливо оглядываются — нет ли слежки. Однако в метели едва что-то видно, во тьме продрогшей ночи они — лишь два силуэта.       Снег хрустит под ногами, мороз проникает под кожу — именно в этот раз ему стоило опуститься так низко, коварный. Между домами ветром громко воет, будто предостережение, будто попытка оставить на месте. Однако остаться сейчас смерти подобно.       Снять экипаж в такой час и в такую погоду — это целое дело. Приходится какое-то время просто идти вдоль дороги, призывая удачу и внимательно глядя по сторонам. Потому оказаться под козырьком у извозчика — настоящее счастье.       Первым делом Борис сжимает ладони Лэйн. Легко потирает, чтобы уберечь от холода, боится, что перчатки согревают её недостаточно. Быстрее бы это закончилось, скорее бы достигнуть цели и обо всех ужасах позабыть.       Дмитрий ждёт в условленном месте. Борис, о товарище думая, признаёт, что без того совсем ничего не вышло бы: ни венчания, ни побега сейчас, ни, возможно, даже знакомства, ведь именно Дмитрий предложил театр началом увеселений той ночью.       Разговор между ними недолгий: Дмитрий объясняет маршрут, держит коней — сейчас это наибольшая помощь, какую он может дать. В своё время Борис тоже ему помогал, выручал из любой ситуации, без зазрения совести используя царскую фамилию и родство с императором. Его просить никогда не требовалось — сам всегда понимал и взамен ничего не брал, ни то что не требовал.       — Пригодится, — напоследок возвращает Дмитрий холщовый мешок с золотом. — Хорошо, что мне не понадобилось.       Борис тоскливо улыбается и взамен письмо протягивает.       — Отдай маменьке; отец будет зол и смотреть не станет, а она сбережёт. И Лёльке скажи, что грустить по ней буду, пусть она и стрекоза невыносимая.       Ветер бросает с ближайшей крыши снег, Борис неосознанно тянет Лэйн ближе в объятия, готовый от всего на свете укрыть.       — Знаешь что, Дима, — говорит затем, — ты к Лёльке приглядись. Она же хорошая и в тебя едва ли с детства влюблённая, что уж там. Да и ты к ней неровно дышишь, видно ведь.       — Ольге будут искать ни меньше, чем иностранного принца. — Дмитрий прячет ладони в карманы пальто и ногой по дороге шаркает, взгляд отводит. — Так что толку с этих влюблённостей… Не стоит даже пытаться.       Борис с секунду думает, сопоставляет. Он-то верил в удачу, что играет с ним заодно, а сейчас видится это в другом свете: уж ни для себя ли и Ольги готовил Дмитрий и венчание, и побег.       — Ах ты плут! — восклицает Борис. — И как давно это продолжается? Продолжается же?       — Догадался. — Дмитрий от холода перепрыгивает с ноги на ногу. — Как уехал ты, так и вышло. Но не суть. Вам пора, время позднее и мороз крепчает. Надеюсь, ещё однажды свидимся.       — Береги Лёлечку. — Борис хлопает его по плечу. — И спасибо за всё.       Они расходятся — вот так просто и тихо, с искренней верой в новую встречу. Кони бегут от Петербурга, сливаются с ночью, уносят прочь путников, что теперь здесь чужаки.       В воздухе клубится пар от дыхания, мороз трещит в воздухе, деревья тянутся к лицам руками-ветками. Тяжесть лежит на сердцах и мешается с глубокой тоской, но есть в ней и надежда на светлое будущее.       Силуэты города остаются где-то за спинами — он теперь исключительно тёмное воспоминание прошлого, мираж призрачный на горизонте памяти. Он теряется в метели неприкаянной, его контуры, фасады и шпили острые расплываются подобно вилисам — призракам, Лэйн танцевала среди них главную партию в тот самый вечер, который направил судьбу в совершенно иную сторону. Всё остаётся далеко позади, оно теперь — краска, водой смытая с театральных афиш.       Кони стремительно мчатся, поднимают шлейф из пыли снежной и промозглого воздуха. Прошлая жизнь — отныне воспоминания, где-то смутные, где-то яркие, но все они не имеют большого значения. Выборы сделаны, и они — самые верные.       Дорога из-за зимы долгая, сложная и суровая. Лошади выдохлись, Борис и Лэйн замёрзли совсем. А ночь — ночь уходить не пытается, она бесконечная и непроглядная, и временами кажется, что давно заплутали и сбились с пути.       Неказистое здание, где приютился постоялый двор, как маяк в бушующем море. Пара окон тёплым светом горит, рисуя на снегу длинные тени, и сейчас это — лучшее место, какое можно представить.       Вскоре уже уставшие кони пьют под навесом воду с жадностью — пар от них валит густой.       Бремя пути падает оземь, и двое входят внутрь, чтобы искать тепла и спасения от метели. Опустив чемоданы на скрипящие половицы, Борис смахивает снег с плеч — своих, затем Лэйн. Плотной коркою тот налип, будто мечтает тоже с ними сбежать.       Хозяин спешит к ним навстречу, радушно приветствует, тараторя, справляется, нужен ли ужин, какую выделить комнату, как долго гости задержатся.       — Да, нужно горячего, — кивает Борис. — Побудем немного, может, до вечера или до следующего утра.       — Пройдёмте. — Хозяин семенит в сторону лестницы.       Направляясь следом, Лэйн делает незаметный выдох облегчения — добрались. Пусть это только начало пути и впереди предстоит ещё многое, но первый широкий шаг сделан, а значит, удадутся и следующие.       Комната для них выделена простая и крошечная. Стены голые, на полу обшарпанном пара плетёных ковриков — безо всяких излишеств и привычной роскоши. Но главное — печь здесь истоплена, она пышет жаром, наполняет пространство теплом.       — Принесите воды горячей, — говорит Борис, — и ужин. Чай и бутылку водки.       Хозяин хочет поспорить, однако золотые монеты превращают его в сговорчивого, заставляют испариться с порога.       — Снимай холодное. — Борис принимается быстро расстёгивать пуговицы на шубке Лэйн.       Студёные вещи занимают место у печи, вода смывает пот и немного усталости, покалывает заледеневшую кожу.       — Снова нужно делать перевязку. — Лэйн спешит открыть чемодан; на белых бинтах алыми маками расцветают кровавые пятна.       Старушка в цветастом платке в это время приносит ужин, питьё, желает доброго сна, немного испуганно смотрит на раны — Борис благодарит и насыпает в ладонь копейки, спеша остаться с Лэйн вдвоём.       Запах наваристого супа приносит с собой уют. Лэйн шустро справляется с перевязкой — за время, что Борис в Петербурге, она наловчилась, — затем усаживаются у окна, чтобы скромно поужинать, но сейчас вкуснее и не может быть.       — Это поможет согреться. — Борис наливает по стопке. — Зажмурься и выпей за раз.       Лэйн недоверчиво смотрит, но опрокидывает рюмку и жмурится — горло адским пламенем жжёт. Зажимает губы ладонями, морщится, а Борис ей подсказывает: «Нужно закусывать».       За окном продолжает метель свирепствовать, но внутри их окружает нежданно-негаданный приятный покой. Время здесь кажется замедленным, стены внимательно слушают, ждут, что дальше будет. И не беглецы они сейчас вовсе, а снова счастливо влюблённые и способные всё преодолеть, пусть у обоих слева быстро-быстро бьётся тревогами.       Взяв бутылку, Борис садится на пол — Лэйн непонимающе изгибает бровь, даже перестаёт жевать, внимательно смотрит.       — Переживаю, что ноги себе отморозила, — поясняет он, осторожно стягивая с молочной кожи шерстяной, чуть колючий чулок; Лэйн на это действие испуганно вздрагивает, но тут же отпускает страх. — Как потом танцевать будешь? Но может жечь по открытым ранам.       Глаза немы, но слов в них куда больше, чем на устах. Лэйн глядит на светлую макушку, исполняется щемящей нежностью, безграничным трепетом и не знает, можно ли сильнее любить: и ей, и ему. Запускает дрожащие пальцы в волосы, убирает пряди со лба, Борис в ответ поднимает на неё глаза-омуты — век тонула бы, захлебнулась в нём без упрёка и страха.       — Я больше не стану танцевать, — произносит она негромко, гладит колкую щёку. — Лишь для тебя.       — Лэйн…       Она мотает головой, прося его помолчать. Это больно — кусок себя отрезать, оставлять балет и мечту среди снежных полей, но отныне каждый выход на сцену будет равен тем жутким действиям, что хотел сотворить Николай.       Снег всё кружит, пряча недостатки империи, хороводы водит в ночи, а свечи негромко трещат. И всё это пересекает границы времени и пространства, они двое где-то за пределами бытности, они в невесомости собственных чувств — зеркально изломанных, чужими подошвами истоптанных, но бережно поднятых и схороненных, как самая великая ценность, прямо у сердца.       Борис молча кивает, наливает водки себе в ладонь и растирает свод тонкой стопы. И снова думает, как переменилась жизнь и как безразлично теперь на фальшивый блеск, который его всегда окутывал, — будь то улыбки женщин или убранство залов, или игривые точки в шампанском. Этот захудалый постоялый двор сейчас он бы ни на что не променял — тот как святилище, укреплённое в своей искренности, как неприступная крепость пламенной любви где-то возле черты безвременья. Борис целует коленку острую и снимает второй чулок.       Тени танцуют, отражая чувства, тела переплетаются, каждой частичкой касаются, губы снова и снова находят губы. Между мечтой и реальностью, в тишине, где разговоры и не требуются. Иногда только едва различимые шёпоты раскрывают надежды, тайны, мечты, что хранятся глубоко в душах. Поцелуи — цветы весны первые; негромкие вдохи — целая симфония, воспевающая их любовь.       Мгновения тянутся, и всё теряет всякую значимость. Нет мыслей о том, что оставили позади; они теперь держатся за одно лишь мгновение — оно и первый, и самый последний аккорд любви. Тонут, тонут в самом сладком забвении.       Утро неспешно вступает во власть. Оно розовит небо, пропитывает землю светом, словно незримый художник рисует картины, где холсты — облака. Зимнее солнце играет на лицах, рисует узоры лучами-кисточками. Долго спать не даёт — да и выдвигаться нужно бы, чтобы свой поезд не упустить.       Завтрак снова просят принести в комнату, чтобы другим постояльцам глаза не мозолить. Вещи затем собирают, к новой части пути готовятся и уже собираются бы выйти и отправиться, но лай псов с улицы замереть вынуждает.       Борис подходит к окну, прижавшись к стене, отодвигает чуть занавеску: императорская стража входит в дом, в это же время в двери стучат.       — Откройте! Скорее откройте! — восклицает негромко и испуганно старушка, которая подавала еду.       Делать нечего — Борис поворачивает в замочной скважине маленький ключ, готовый почти ко всему.       — Вы собраны? — шепчет она. — Скорее, скорее, пока не поднялись. Вас двоих ищут.       Лэйн хватает пальто и шубу, Борис — чемоданы; спешат за крошечной женщиной, несмотря на возраст та юркая и весьма быстрая.       — Прячьтесь, прячьтесь, — командует, распахнув перед ними потёртую створку, а потом захлопывает и запирает замок.       Лэйн испуганно жмётся к стене и почти не дышит, Борис осматривается. Они в маленькой комнатке, где помещаются только кровать узкая и перекошенный шкаф.       — Не бойся, — одними губами произносит Борис и тянет Лэйн в объятия. — Ничего не бойся.       В коридоре слышны шаги и голоса. Среди них различают хозяина, тот, чуть заикаясь, отчитывается: «Приехали в ночь, платили золотом, остаться планировали до вечера или до утра следующего». Перечисляет, что заказали на поздний ужин и завтрак, будто это имеет хоть малейшую значимость.       — Открывай, Марфа, — затем командует. — Здесь они остановились.       — Так ушли же! — восклицает старушка. — Я вот хотела простыни заменить да тарелки прибрать.       — Как ушли? — Голос теперь незнаком. — Открывай, старая.       Ключи звенят, петли скрипят, половицы под подошвами сапог натужено вздрагивают. Видимо в комнату входят — дальнейшие разговоры не разобрать.       Кровь стынет в жилах, Лэйн в руках Бориса прячется и закрывает глаза, любые силы о пощаде прося. Неужели Бог к любящим не милостив, неужели позволит он загубить и разбить хрустальное счастье? Неужто не встанет на их сторону, укрыв белым крылом?       Сколько прячутся так, сами не ведают; время совсем не имеет значения. Изваяниями каменными застыли в объятиях, только сердца громко о рёбра стучат да воет ветер за хлипким окошком.       Свет неловко бродит по комнате, иногда меркнет и исчезает вовсе, когда тучи застилают тяжёлый солнечный диск, — остаются лишь едва уловимые тени-змеи, они извиваются вокруг страхами. Тишина будто живая и осязаемая, она дрожит от каждого шага и лишнего вдоха.       Страх на вкус солёный — как слёзы; он проникает сквозь стены, как незваный гость, готовый разорвать всё хрупкое, истоптать все надежды. Лэйн мечтает о счастье; это помогает крепко стоять. Рисует картинки их жизни, которая обязательно будет: мгновения радости, блики смеха, — однако они стремительно исчезают в ловушке реальности, оставляя лишь горечь тревог.       Стража уходит ни с чем. Лишь когда утихают шаги, Борис отпускает Лэйн от себя и следит через мутные стёкла, как пятеро удаляются, уводя их лошадей.       Шорохи за дверями — предвестники грозные, однако на пороге появляется старушка и держит поднос с посудой пустой.       — Ушли, — шепчет она и пугливо оглядывается. — За комнатой справа лестница, по ней к сараям спуститесь. Дальше лес, по прямой к станции выйти можно.       Одна награда ей за помощь — золотые монеты, и Борис прячет те в глубоком кармане передника. Сердечно благодарят и уже бегут по деревянным скрипучим ступенькам, чтобы скоро скрыться в лесу. Тропинки там замело, но кто-то ходил — идут по шагам. Вёрст пять или больше, из сил выбившись, но не останавливаясь; остановки в мороз — это верная смерть.       Наконец-то гудит впереди, слышна чья-то беседа, и Лэйн счастливо смеётся, хоть это не сильно уместно. Оборачивается, на Бориса смотрит, на секунду останавливается и его съехавшую шапку заботливо на место возвращает.       Платформу перед станцией чистит дворник с папиросой в зубах. Раскидывает снег в стороны и движения его — словно пританцовывает.       Борис и Лэйн направляются к кассе. Билеты берут до Варшавы, до поезда — два часа. Устраиваются в самом тёмном уголке, и Лэйн дремлет, опустив на плечо Борису голову. Ей снится море — лазурное, чистое, тёплое. Они вдвоём бегут вдоль берега, и нет никого счастливее. И так хорошо ей в этих чистых мечтах, что пробуждение в прохладе захлёстывает разочарованием.       — Пора, родная. — Борис целует её в кончик носа.       У них нет носильщиков, секретаря и горничной — лишь два чемодана кожаных да билеты, что крепко сжимает в руках Лэйн. Квитки у них в первый класс и с плацкартами, чтобы точно место занять. Людей садится не сильно много — и Борис внимательно их разглядывает, дабы не было кого-то из императорской стражи, но, кажется, слежки нет.       В вагоне холодно. Подушки, конечно, у них с собой нет, поэтому Борис сооружает её подобие из своего пальто. Юбка Лэйн промокла внизу, её приходится заменить, после Борис просит два стакана чаю послаще, из вагона-ресторана чего-то съестного — щедро платит за услугу, благо, есть возможность позволить себе подобную роскошь.       Поезд с мягким толчком трогается: плывёт перрон, провожающие, что машут родным, станция. Поездами обратными уходит прошлое — оно остаётся вечными кадрами.       Колёса стучатся о рельсы, переходя в мелодичный гул, который наполняет купе. За стеклом мир переходит в смутные очертания, и снова начинается снег — всё исчезает в плясках метели. Неясные силуэты зеркалят чувства — будто теряется нечто важное, и Лэйн задаётся вопросом: а каково Борису оставлять сразу всё? За грудью разливается горечь.       Прошлое разбивается о вёрсты встречные — лишь воспоминания плывут вместе с ними кораблями бумажными.       Борис садится рядом, опять обнимает. Они — одно целое, его руки дарят уверенность и покой, гонят сумрак болезненных мыслей.       — Ехать нам долго, — Борис гладит светлую косу, которая растрепалась, — примерно сутки; потому — ложись. Сходить с поезда не станем, только время тратить.       Лэйн согласно кивает, укладывается на полке.       — В Пскове куплю пару книг, чего хочешь? И карты, будем играть в безик, на желания, — продолжает он.       Лэйн посмеивается, хлопает ладонью рядом с собой, и Борис тоже ложится, вытянув ноги.       — Рана не ноет? — мягко она спрашивает и смотрит в родные глаза.       — Всё хорошо. — Борис лжёт и улыбается.       Россия продолжает мелькать за окнами серо-белыми кадрами.