Пляжный сезон

      Летняя пора на острове наступает рано. Жарко – просто кошмар, но и в этом есть свои очевидные плюсы: большой пляж, где практически каждый день одноклассники радуют себя беззаботным времяпрепровождением друг с другом, распластавшись на шезлонгах с шипящей газировкой или купаясь в тёплом, ласкающем своими волнами, море. А такие ответственные люди, как Хаджиме, Бьякуя и Махиру, – которые сменяют друг друга раз через раз на дежурстве, – снаряжаются свистком и чётким взором пляжного спасателя. Эта работа требует внимательности и быстрой реакции, однако по факту совсем не выматывает физически. По крайней мере, Хаджиме, который держит себя в форме. Впрочем, эта "работа" спасателем ему почти нравится: она не стоит больших затрат и не напрягает в физическом плане.       Но бывают дни, когда визги и брызги воды начинают надоедать Хаджиме, или совсем выносят мозги. Им всем есть восемнадцать, но ему, честно говоря, порой начинает казаться, что из шестнадцати человек – только парочка – действительно ответственные и осторожные. Вот, например, Казуичи вечно заплывает дальше положенного, а Хиёко совсем не умеет плавать, и за ней постоянно нужно приглядывать. Они громкие и моментами даже бесноватые, и порой смотреть за ними становится тяжеловато.       И вот сегодня – один из таких дней. К сожалению.       Хаджиме уже битый час сидит под пальмой, прячась от палящего солнца, иногда выглядывая из своего так называемого укрытия, чтобы помочь кому-то или выслушать нытье Хиёко «почему никто не может научить меня плавать?!», а затем, набрав в лёгкие побольше воздуха, дунуть в свисток, потому что Гандам и Казуичи заплывают за буйки. Сидит и не понимает: почему, чёрт возьми, в такую хорошую погоду, с прекрасным настроением, Нагито, с бледной от недостатка витаминов кожей, сидит в тени, поджав колени к груди? Нагито – странный, думает он. Они знакомы всего пару месяцев, а он уже успел въесться под кожу Хаджиме и заставить его думать о нём каждый день. Нагито – странный, повторяет Хаджиме про себя, хмуря брови в приятной прохладе тени. Хаджиме его не понимает, но отчего-то порой, лёжа звёздной ночью в летнем домике без сна, хочет понять. И вот теперь он сидит, поглядывает на белого, как первый снег, – боже, сейчас же лето на дворе – Нагито, и думает. Хаджиме не любит слишком много думать о том, что въедатся в мозги и играет на его и без того измотанных учёбой нервах, однако ничего не может поделать – Нагито, впервые за долгое время решивший отдохнуть от пляжных игр с остальными, задумчивый и удивительно интересный в своей задумчивости, интересует его слишком сильно.       Тот редко выходит из дома, даже выглядит не так, как остальные – весь белый и пышет болью и слабостью, а его худощавая спина, которую он прячет под длинной белой кофтой с капюшоном, совсем не подходит для пляжа и лета. Хаджиме думает: его молочная кожа выглядит такой тонкой и чувствительной, что, должно быть, легко обгорает на солнце.       Всё это глупо. И Хаджиме, всё же отведя взгляд от его сжатой фигуры, сидящей в тени летнего зонта, решает присматривать за теми, кто сейчас купается у берега. Потягивается – крепкие мышцы перекатываются на спине; напрягаются предплечья, когда он вытягивает их над головой, жмурясь от удовольствия. А потом вдруг чувствует какой-то едва заметный взгляд, будто кто-то хочет глянуть мельком и отвести глаза, но те подводят и задерживаются на руках и спине Хаджиме подольше. Думает: это ничего такого, просто случайный взгляд. Так бывает, когда посидишь под палящим солнцем часик-два, нагреешься и невольно станешь тормозить. Но проходит ещё одно долгое, тягучее мгновение, а глаза на спине продолжают высматривать что-то. Тогда Хаджиме, сощурившись, всё же решает лениво обернуться. И тут же застывает.       Нагито, до того момента сидящий как-то зажато и скрытно, теперь беззастенчиво бегает глазами по загорелому торсу и мышцам рук, слегка приоткрыв губы. Вглядывается, следит, почти завороженно, за тем, как катится по влажной коже плеча капля пота, и наконец поднимает взгляд на лицо. Заторможено и непонимающе. Будто говоря: я тут не причем, вообще не понимаю, что происходит.       Тогда Хаджиме и видит, как легко, но очень заметно побагровело бледное, едва ли не прозрачное с тонкой молочной кожей лицо.       Нагито тут же сделал вид, словно щурится от солнца, – хотя и сидел в тени в большой пляжной шляпе – и поспешно отвёл глаза на плескающихся в воде Махиру и Хиёко.       Хаджиме, вскинув брови в удивлении, шмыгнул носом, а после неловко потёр шею. Это было так странно и непонятно-смущающе одновременно, хотя наверное, подумал он, не нужно заострять на этом внимание. Ну точно перегрелся, вот и сидит теперь заторможенный и пялится на чужие спины. И наверняка не только на Хаджиме, – вон, Казуичи вышел из воды, сверкая на солнце бриллиантами капель на пояснице.       За то короткое время, пока Нагито вдумчиво смотрел на берег, Хаджиме немного сконфуженно оглядел себя с ног до головы и, не найдя в себе ничего примечательного, кроме как вырвиглазных оранжевых плавок, вернулся к работе.       Но как бы он ни пытался сосредоточиться на рассматривании людей у берега, глаза так или иначе возвращались к ближнему шезлонгу и Нагито на нём. И это было, опять-таки, странно. Хаджиме не любил пристальное внимание к себе, однако внизу живота всё равно предательски вязало от цепких глаз. И он не мог понять, в чём причина.       А Нагито, развернувшись обратно к нему, всё ещё неуверенный, смотрел на него из-под полуприкрытых век.       Ему думалось: красивый. Особенно без своей рубашки и галстука, которые скрывали все изгибы и рельефы торса и спины Хаджиме. Поэтому да, он продолжал смотреть. Смотреть цепко и внимательно, жадно цепляясь за каждую деталь и вылизывая загорелую спину глазами.       На этот раз Хаджиме заметил тот взгляд слишком быстро – он как раз хотел посмотреть на Нагито, но вот только теперь понял, что тот уже рассматривал его. Не в первый раз. Он замер и, почувствовав неуместную теплоту на лице и шее, нахмурился и сердито поджал губы. Ужасно хотелось развернуться и посмотреть прямо в глаза, и, возможно, подойти к Нагито и потребовать объяснений: какого чёрта вообще происходит? Но ни то, ни другое сделать не удалось – Хиёко, которая вдруг решила самостоятельно научиться плавать, отпустила свой надувной круг и начала барахтаться в воде, словно маленькая собачка, а потому Хаджиме тут же подорвался с места, молниеносно добираясь до берега.       – Господи, я же говорил не отпускать надувной круг! – скорее взволнованно, чем раздражённо, крикнул он и вытащил Хиёко из воды. Та, слава богам, не успела нахлебаться воды и смогла встать на ноги сама, и Хаджиме, взглянув на неё, как на ребенка малого, развернулся и побрёл обратно к своему месту, в тенёк.       Скрипнул шезлонг; Нагито, очевидно заворожённый, сложил ноги по-турецки и серьёзно призадумался. Уже пару недель с лишним он видел, как Хаджиме "работает" у них на пляже спасателем, видел и то, как он спасает кого-то из воды, а потом свистит в этот свой свисток на груди, потому что кто-то нарушил правило. Он в целом был человеком дисциплин, соблюдал порядок и всё такое, и это не было удивительно, однако Нагито, сидя на пляже, обычно веселился со всеми у берега и не мог подолгу вглядываться в Хаджиме. Но теперь он здесь, сидит на шезлонге с открытым ртом, потому что Хаджиме – весь в воде, мокрый и загорелый, и по его груди-рукам-ногам стекает рекой, лицо ласкают лучи солнца. Тот лишь щурится, складывая ладонь над глазами козырьком, и вдруг прожигает взглядом ошалело-распахнутые глаза Нагито.       Нагито едва заметно передёргивает.              Господи, блять. Хаджиме, в своих сраных плавках апельсинового цвета, которые слегка спустились на бёдра, обнажив белую, нетронутую американским загаром, полоску кожи; Хаджиме, с этой маленькой улыбкой для друзей на берегу и тяжёлым от бега дыханием, выглядел чертовски горячо. Он поднял Хиёко так легко, будто ему это ничего не стоило, хотя та барахталась и брыкалась, да и весила не так уж и мало. И... нет, у Нагито определённо нет пункта на сильных парней. На одного конкретного есть.       Пройдя к своему шезлонгу, Хаджиме, наспех вытерев лицо и грудь полотенцем, бросил его в сторону и обернулся на Нагито.       Странное и незнакомое чувство, тёплое, приятное и неуместное, растекалось по лицу и ключицам. Он поморщился, стараясь как можно меньше обращать внимание на своё сердцебиение, которое внезапно решило ускориться, но всё напрасно. Сраная физиология.       Это казалось бредом: взгляд, будто натянутая леска, напряжённый и влипчивый; вся сжатая, но заинтересованная фигура Нагито, скрытая тенью летнего зонта и соломенной шляпы, и покрасневшие на солнце щёки и плечи – может, это и не от солнца вовсе. Но Хаджиме, тем не менее, предпочёл погрузиться в пляжную рутину целиком, а не думать обо всём этом. А чувство пронзительного взгляда от этого не пропало, не испарилось в всплесках волн и смехе играющих у берега.       Нагито продолжал смотреть.       И досмотрелся, всё-таки.       Спустя час или полтора, когда все начали собираться на обед, смывая с себя песок и соль, а Хаджиме наконец встал с насиженного места и снял свисток, Нагито захотел было направиться в столовую со всеми, но его планы, очевидно, пошли не по тому месту. Хаджиме, прищурив глаза и сжав кулаки в странной решительности, которая обычно нападала на него во время философских размышлений о будущем, схватил его за плечо и повёл в сторону раздевалки.       Разумеется, Нагито удивился такой наглости. Не то, чтобы он был против, но...       – Эй, Хаджиме, – протянул он, пытаясь выдавить из себя подобие улыбки (неловкой и нервной), – Что происходит?       Хаджиме тут же развернул Нагито лицом к себе, а затем, посмотрев по сторонам, крепче сжал его плечо. Замолчал на секунду, думая. А что вообще нужно говорить в такой ситуации? «Почему ты на меня пялился?», или что?       Он сглотнул, не зная с чего начать, затем вздохнул и всё же столкнулся с Нагито взглядом. Раздражение от непонимания ситуации нахлынуло резко, но вполне ожидаемо: копилось весь день, на пляже, под чужими взглядами, и растягивало напряжение, а теперь просто вспыхнуло внутри, словно искрящийся бенгальский огонь.       Хаджиме тяжело, в своей манере недовольно, вздохнул и спросил:       – Это ты мне объясни, что происходит. Что ты задумал?       Где-то вдалеке Казуичи ржал с Гандама, который набрал в плавки песка.       Нагито ошарашенно распахнул глаза, поморгал немного и, облокотившись на холодную плитку раздевалки, задумчиво прикусил губу.       – Я не понимаю, о чём ты. – почти по-детски невинное, что так сильно не вязалось со всем образом странного Нагито.       Удивительно. То есть... вот так, да? Хаджиме хмыкнул, и, отпустив его плечо, поджал губы, но совсем не от облегчения, а скорее от осознания, что его, чёрт возьми, водят вокруг пальца.       – Я видел, как ты пялился на меня, – сухо фыркнул он, скрестив руки на груди. – Ты весь день меня рассматривал, а теперь не понимаешь в чем дело?       – Ох, разве? – очевидно наигранно удивлённо выдохнул Нагито, – Извини, Хаджиме. Я не должен был...       Тогда, в прохладе раздевалки и луче солнца из маленького окошка, Хаджиме отчётливо увидел эту маленькую, едва различимую улыбку на его лице. А тот лишь обвёл комнату взглядом, пытаясь скрыть свою нервозность и смущение от того, сколько прямолинейности и горячести было в Хаджиме и только в одной его фразе, в одном жесте рук.       Порой Нагито был непредсказуем, и это бесило Хаджиме до чёртиков. Но сейчас, с его этой улыбкой и «извиняющимся» поведением, Хаджиме хотелось вырваться из кожи, – до того сильно это раздражало.       – Серьёзно? – сухо бросил он. Сейчас можно было, не скрывая, наплевать на всё это и уйти в закат, но Хаджиме был упрям и допытывался до последнего. – Ты издеваешься?       – Нет, с чего бы? – Нагито отвёл глаза к потолку, всё же не в силах сдержать улыбку, – Я абсолютно серьёзен.       На самом деле, он был абсолютно сбит с толку. И, возможно, самую малость смущён. Хаджиме, который стоял напротив, всё ещё без одежды, – маленькие капли стекали по бёдрам и загорелому животу (Нагито определённо не пялился на него, нет) – делал с ним какие-то невероятные вещи. Точнее, с его организмом. С гормонами там, всё такое...       Все сравнения разом вылетают из головы, стоит Нагито увидеть эти крепкие плечи, блестящую загаром грудь и пронзительный взгляд зелёных глаз. Впрочем, Нагито нравятся красивые вещи и красивые люди – и тогда во всём этом есть смысл. Потому что да, Хаджиме, со всеми своими жестами и эмоциями, с силой и широкой грудью, выглядел великолепно. Его хотелось рассматривать, вглядываться в каждую деталь и, Господи боже, сцеловывать его красоту губами.       Хаджиме хотелось просто ужасно, и это было главной проблемой Нагито.       То, как он тянул время, смотрел куда угодно, но не на Хаджиме, и как вкрадчиво, с едва заметной насмешкой выговаривал свои, на самом деле, глупые оправдания, вызывало у Хаджиме ещё большее желание просто... просто... Что? Врезать? Наорать и уйти восвояси?       Чёртов пожар, который всё это время полыхал внутри, внезапно вспыхнул ярче, и Хаджиме, сомкнув брови в переносице, сжал кулаки.       – Ты издеваешься надо мной, – прошипел он, – Я видел, как ты смотрел.       Хаджиме и сам не знал, с чего бы реагирует на это так эмоционально. Наверное, ощущать, как на тебя практически весь день нагло пялятся – такое себе чувство. Особенно если в итоге тот, кто пялился, всё отрицает, сводит в шутку и улыбается, словно в этом нет ничего странного. А Хаджиме хочется простого человеческого покоя, умиротворение и уединения после насыщенного дня, а ещё хочется слизать эту наглую ухмылку с его губ, и чтобы не разглядывал больше.       Нагито удивлённо (опять же наигранно) вскинул бровь, поджимая губы. Когда Хаджиме злился, он выглядел как-то... Слушайте, Нагито без понятия, как он выглядел, просто... Он всегда был таким вспыльчивым и немного напряженным, а на предплечьях едва-едва выступали вены, когда тот злился и сжимал кулаки, собираясь высказать всё, что думает. И это выглядело в какой-то степени горячо. Поэтому, конечно, Нагито нравится разглядывать Хаджиме в такие моменты и сейчас он делает ровно то же самое.       Уже смелее, словно бросая немой вызов, он отрывается от стены и смотрит в лицо:       – Да? – попадает своей ухмылкой ниже пояса, кусает бледную губу, – И как я... Смотрел? Расскажи, Хаджиме.       Раздраженному и натянутому, словно нить Хаджиме хотелось просто отпустить, развернуться и уйти. Лишь бы не стоять так, под этим цепким взглядом, который так бесстыдно скользит по телу и обжигает каждую каплю воды на коже.       – Будто... – Не найдя подходящих слов, он раздражённо вздыхает и закатывает глаза, – Будто хочешь от меня чего-то.       И вот это – это! – попало точно в цель. Нагито тут же вскинулся, чувствуя, как нарастает уверенность и, кажется, что-то ещё, а после тихо, ломано рассмеялся. Серые глаза темнели, и вместе с тем их взгляд становился словно бы гуще, тяжелее. Задёргался в ухмылке уголок губ.       Нагито смерть как любил играть с огнём. И он был бы не прочь сыграть в русскую рулетку, если уж на то пошло. Адреналин от осознания и ощущения собственной удачи застилал глаза мутной дымкой, распалял дыхание и почти что сводил с ума. Хаджиме тоже сводил Нагито с ума. Очевидно. И этот момент сорвал все его тормоза к чертям собачьим. Окончательно и бесповоротно.       Сверкая тёмным блеском азарта в глазах, Нагито вдруг тягуче, пьяно прошептал:       – А если бы я... сказал тебе, что хочу тебя, как бы ты отреагировал?       Хаджиме действительно хотелось бы сбросить напряжение на непонимание и раздражение, но... Но в этот момент Нагито так бессовестно прошептал эту фразу, что та въелась шёпотом в кожу, стекла горячим мёдом по животу вниз, и он, конечно же, не смог ничего поделать. Хаджиме не был тупым, каким его принимали некоторые из-за того, что он был плох в математике, а потому понял всё.       По-змеиному шипящие интонации голоса Нагито стирали все грани между "если бы" и "хочу". Дрогнуло в груди, затянулся в животе узел. Это было ужасно странно, как и всё, связанное с Нагито. Нагито странный. Но отчего-то порой, лёжа звёздной ночью в летнем домике без сна, Хаджиме не мог перестать о нём думать.       Руки сжались в кулаки; в то же мгновение он увидел, как скользнул вниз по предплечью, к ладоням с напряжёнными костяшками взгляд серых глаз.       Обычно упрямый и прямолинейный, местами резкий, но искренний Хаджиме сейчас молчал. Не потому, что не мог найти слов, – слова у него были всегда, даже в самых убогих ситуациях – а потому, что знал: если откроет рот, то определённо скажет что-то стыдное.       А Нагито вдруг посерьёзнел: губы поджал, нахмурил белесые брови. И весь его вид сейчас напоминал напряжённого человека, стоящего у пропасти в паре шагов. Напряжение стало настолько ощутимым, что искрило в воздухе и внутри, прямо там, в груди и животе. Прижаться к загорелому торсу и почувствовать эти капли своей грудью хотелось до безумия сильно. Провести по крепким бёдрам ладонью, ощутить под кончиками пальцев силу.       Нагито ждал его ответа и сжимал челюсти, не отводя серых глаз от зелёных, таких же потемневших и жарких.       Голова, определённо, помутнела. Или от жары и духоты после купания, или от всего, что творилось сейчас.       Они молчали несколько долгих секунд, и молчание, казалось, было таким плотным, что можно было бы его резать.       Воздух вибрировал слишком сильным напряжением. Тогда Хаджиме всё же ответил:       – Я был бы удивлён.       И это правда. Хаджиме и сейчас удивлён – стоит, сжав кулаки и сжавшись грудью, дышит тяжело и, сам того не понимая, вглядывается в Нагито, его белизну волос и хитрость глаз, так же, как и он. Думает: если сейчас попытается Нагито понять, то поймёт так, что отлипнуть не сможет. И это пугает и будоражит одновременно.       – Хорошо, тогда... – Нагито приложил длинный указательный к своим губам, рвано вздыхая, – Я скажу это сейчас.       И потом – вот это невыносимое молчание между его предложениями стягивает всё внутри, повисая в воздухе порывистым жаром желания.       А Нагито снова улыбается, совсем не легко и невинно, как улыбается всем друзьям на пляже или в столовой, а лично; так, что внизу живота сводит.       – Я очень хочу, – блядская ухмылка становится шире; по-лисьи щурятся глаза. – Чтобы ты взял меня, Хаджиме.       Это был ответ, который, конечно же, Хаджиме ожидал. И не то, чтобы он не выбил землю у него из под ног, Хаджиме подозревал, конечно. Подозревал, но всё равно смотрел на Нагито так, словно у того изо рта сыпались искры, а не слова.       Он искренне не понимал, что в нём такого – такого, что есть у всех горячих мужчин, на которых западали все женщины. Обычная внешность, обычный характер – однако Нагито всё равно вылизывал его торс взглядом, целовал глазами и стоял рядом так шатко неустойчиво, точно вот-вот сорвётся с места и упадёт к его ногам. «Поймаешь меня?» читается в его глазах сплошной строкой.       Хаджиме бы поймал. Чёрт его знает, зачем это всё. Но от этих серых глаз и широких ухмылок вечно скручивало в животе, хотелось обхватить Нагито за горло, за узкие бёдра и сделать так, чтобы тот выворачивался в стонах и закатывал глаза.       Странная. Очень странная ситуация, но он ничего не мог поделать, – Нагито, казалось, специально поднимал подбородок и смотрел на него взглядом, полным провокации.       – Ладно, хорошо... – нервно выдыхает он, но не двигается. – И что ты предлагаешь?       Нагито хитро щурится, довольный ответом.       – Хорошо? – Переспрашивает он, и все его движения, все жесты и слова будто смазываются, вяжут желанием. – Тогда ты можешь делать со мной всё, что захочешь.       Хаджиме вскинул тёмную бровь:       – Ты совсем рехнулся?       Да, возможно, это было слишком резко. Зато честно – он абсолютно не понимает Нагито и его порывы отдать себя целиком в руки другого человека. Но желать – горячо и до невозможности сильно – не перестаёт. И это, блять, пугает Хаджиме в этой ситуации больше всего. То, как жарко сжимает в паху от чужих слов, и кружит голову от змеиных интонаций. А Хаджиме не просто кружит голову – его натурально ведёт. Он думает: пиздец. Мы не можем просто...       Нагито играючи склоняет голову; в глазах сверкает азарт, в глазах потемнело.       – Самую малость, – прошептал он, кусая губу – та побелела, но тут же налилась розовым, – Я не смог оставаться спокойным, когда увидел тебя.       Он абсолютно точно провоцировал, а Хаджиме, в свою очередь, безнадёжно вёлся на это. На фразы и игривый огонь в глазах; на малейшие движения бледных кистей рук и шипяще-хрипловатый голос, ласкающий уши. Вёлся, но старался держать лицо (спойлер: разумеется, безуспешно).       – Прекрати издеваться и объясни нормально, – бросил Хаджиме, хмурясь сильнее. Не может всё быть так просто: Нагито всегда скрывал в своих фразах и поступках какой-то подтекст, да и сейчас наверняка тоже. Хаджиме не понимал, но его замыленный взгляд только подтверждал очевидное: Нагито хотелось дёрнуть за шиворот и вжаться в его рот горячими поцелуями, чтобы прекратил говорить загадками и заткнулся вконец.       Стены раздевалки будто сжимались, натягивались со всех сторон от сиплого хохота Нагито, который из раза в раз бледнел лицом и во мгновение краснел. Багрянец целовал его впалые щёки почти нездоровыми пятнами; мурашки щекотали загривок; тянуло в груди: давай же, потяни за шнурок на плавках и прекрати это безумие. Впейся губами в подрагивающую жилку на крепкой шее, вытяни из груди томительный стон.       Нагито от этих желаний плохело хлеще, чем от выпитого алкоголя, чистого спирта, обжигающего горло. Дыхание сбилось; порвалась тонкая нить самообладания. Один короткий шаг вперёд – шаг в пропасть, горяченное марево. Нагито в эту пропасть бросался с распростёртыми руками.       Дышал в щёку Хаджиме жарким и беззастенчивым:       – Я не издеваюсь, Хаджиме. Поверь мне, – и опускался глазами на губы, вылизывая взглядом, – Может, ты хочешь, чтобы я попросил у тебя это, стоя на коленях?       Поражённый и возмущённый, Хаджиме не знал, как правильно на это все реагировать. Как себя вести и как себя контролировать, чтобы не схватить Нагито за лицо и не вылизать его рот до хрипоты (самое невинное из того, что ему сейчас хотелось).       Он хотел было ответить, но язык не поспевал за мыслями, а слова превращались в невнятное бормотание. Нервы, раскалённые и искрящиеся, натягивались до треска. Может быть, – только может – он хотел бы согласиться и посмотреть, как Нагито покраснел бы и задохнулся от возмущения, или – если вдруг нет – в самом деле встал бы на колени.       В любом случае – Хаджиме знал: Нагито специально давил на него и говорил провокационные вещи, пытаясь довести до безумия и смущения. Он цеплялся за Хаджиме взглядом, точно клещ – смотрел неотступно, жёстко и голодно. И все это действовало Хаджиме на нервы: он чувствовал, что не сможет уйти отсюда просто так. По губам пьяным вздохом скользили слова Нагито и, чёрт, да, ему хотелось увидеть его на коленях. Возможно, это было чем-то вроде подсознательного желания услышать извинения за то, как отвратительно Нагито относился к нему в последнее время; за каждое язвительное слово и насмешку. Но какое это имело значение, раз Хаджиме не хотел больше разбираться?       – Делай, что хочешь, – процедил он, шумно вздыхая сквозь сжатые зубы, – Только заткнись.       Реакция Нагито была мгновенной: заметив, что вывести Хаджиме из себя всё же удалось, он весь наэлектризовался, склоняя голову в довольной ухмылке. И, прикрыв глаза настолько, чтобы всё ещё оставался тот маленький промежуток между ними, – видимый, но ощутимо размытый – поспешил разорвать все нити, держащие самообладание:       – Как скажешь.       И рванулся вперёд, к этому голосу и этим губам.       Порой, Хаджиме раздражал его своей резкостью и язвительностью, однако сейчас целовать его, насыщаясь искрами невысказанных недовольных фраз на языке, было до того приятно, до того хорошо, что он разрывал все свои убеждения о Хаджиме на мелкие кусочки.       Это было в одном огромном мгновении: Хаджиме лишь ощутил, как Нагито с силой впивается в губы, буквально наваливаясь на него, и едва ли не закатил глаза от яростной вспышки удовольствия.       А потом – всё. Тот оторвался, отходя, кажется, на шаг – Хаджиме был слишком ошеломлён, чтобы понять. И слишком наэлектризован, чтобы отпустить. А потому без лишних раздумий схватил за плечо, подталкивая к стене. В глазах плыло и темнело, и весь он был, словно переполненный стакан – со своей жадностью и энергией, выливающейся за края.       Хаджиме – тот, что сейчас стоял перед Нагито, со сбитым к чертям собачьим дыханием и испариной на висках, – совсем отличался от того парня, которого он совсем недавно видел на пляже, со свистком в руке и размеренными вздохами. Тот был горячим, но всё ещё далёким и недоступным, как огонь в закрытой печи, а этот – близким; обжигал рот распалёнными вздохами, словно горячий песок в пальцах. Он своими глазами не следил и даже не смотрел – он вылизывал ими лицо, шею и руки Нагито, не оставляя тому ни единого вразумительного слова и движения.       Теперь Хаджиме шептал, и его шёпот вливался в уши, точно горячий мёд, лаская слух:       – Ты этого хотел? – будто бы с упрёком; и Хаджиме до сих пор хмурился, однако каждая эмоция на его лице выражала лишь одно: крепкое, безудержное желание.       – Да.       У Нагито определённо ехала крыша, раз язык заплетался, хотя, оно и понятно – его целовал сраный Апполон, не иначе. С напряжёнными венами на предплечьях, с подрагивающим на крепкой шее кадыком, и этой великолепной, усыпанной родинками и загаром грудью.       Глаза в глаза – Хаджиме ничего не ответил, но посмотрел достаточно красноречиво, чтобы всё понять. Нагито был странным, раздражающим в какой-то степени. Однако он хотел его так сильно, что сжимались в напряжении челюсти, в груди тянуло от стонов. Хаджиме целовал, не растягивая время, не томясь в ожидании – он впивался в рот так же горячо, как и спорил, как злился и кричал. Он оттягивал резинку плавок Нагито лишь двумя пальцами, чтобы забраться внутрь жаркой ладонью целиком. Хаджиме всегда старался выполнять работу, вкладываясь в неё на максимум, ошеломляя, порой, своей резкостью остальных. И сейчас он определённо старался изо всех сил.       Кожа к коже; – он выжимал из себя всё, каждую эмоцию и страсть, отдавал Нагито, оставляя тому один единственный выбор – задушенно стонать, сцепляя пальцы за его спиной в порыве чего-то безумного.       И едва только горячие пальцы коснулись паха – Нагито задохнулся, жмуря глаза, и толкнулся в ладонь с умоляющим стоном. Голова кружилась, и весь мир кружился, вокруг этих зелёных глаз и от жадных ладоней.       Нагито пьянел, выл почти, не скрывая свои восторженные взгляды из-под полузакрытых век и тяжкие стоны из груди:       – Пожалуйста, Хаджиме, ну же, ещё!       Напряженный и пылающий, Хаджиме зачарованно наблюдал за тем, как Нагито – тот, кто всё время наглел и раздражал его – подрагивал в его руках пылающей свечой, дрожа грудью. Наблюдал и думал: как в таком странном человеке может быть столько чувств и страсти, – и ему всё казалось, что сейчас – вот прямо сейчас он выгнется и кончит лишь от одного движения его руки.       В этом моменте, где мысли остались в глубине сознания, перекрытые громким стуком сердца, Хаджиме больше не пытался понять Нагито. Он и себя понять не старался, если уж на то пошло. Нагито – горячего и умоляющего – хотелось до умопомрачения. Хватать наглые ухмылки ртом и выслушивать все эти уверенные фразы, а затем сбивать с ног, сжимая кулак на члене. Вырывать из груди надорванный стон, чтобы потом с удовольствием смотреть на пламя мольбы в серых глазах.       Помимо того, что Хаджиме был ответственным и пылким, он был ещё и упрямым. И стоял на своём до конца – даже если прямолинейно и резко, даже если крича. И пока Нагито выл, умоляя о большем, тот настойчиво вжимался губами в белую шею, силясь ощутить под ними торопливый пульс безумного сердца.       – Хаджиме... – вырывалось со вздохами задушенное, – Ты решил меня испытать?       А затем – снова уголок губ, дрогнувший в ухмылке. Нагито смеялся, глядя в тёмные от мутной пелены глаза, хрипел, а потом опять и опять цеплялся за предплечье, запрокидывая голову от резкого движения мозолистых пальцев.       Хаджиме, в тёплом свете лучей из окна, выглядел еще более загорелым и горячим. Нагито не закрывал глаза лишь потому, что желал вглядываться в него каждую секунду чёртового времени.       – Разумеется. Это очевидно, – пробормотал Хаджиме в ответ на ухмылку, принимая брошенный вызов.       От задушенных стонов Нагито, от его дрожащего смеха и шёпота, у него слетали всякие тормоза (если те, конечно, были). И до того момента размеренные движения ладони вдруг сбились с ритма вместе с дыханием, сорвались в жадность и судорожное желание: он, тяжело, неровно дыша, не мог оторвать глаз от блядской ухмылки напротив.       Стоило ему двинуться вперёд и вжаться в бедро Нагито пахом, тот сразу почувствовал – у него под плавками тоже было горячо и крепко. Хаджиме хмурился, и в целом можно было сказать, что он раздражён. Но он сжимал зубы до желвак на скулах, впивался в рот – сначала глазами, потом губами – и пылко обвивал Нагито руками так, что никаких сомнений не оставалось.       Хаджиме мог говорить всё, что угодно, однако факт оставался фактом: он хотел Нагито так сильно, что терял рассудок.       От того, как Нагито задохнулся и поджал губы, – на мгновение смялась его насмешливая ухмылка, – Хаджиме ощутил, как внутри все сжалось в тугой узел. Но вместо того, чтобы успокаивать его, он наоборот сжал пальцы, надавливая на пах коленом.       И в следующее мгновение едва ли не свалился на пол на ослабевших ногах: Нагито, внезапно распахнувший глаза и рот, задрожал, весь выгнулся и натурально взвыл, разводя колени в стороны.       И из каждого его движения тут же исчезла всякая уверенность – теперь в них было место только для совершенно откровенного, неуёмного чувства. У Хаджиме внимательный взгляд пляжного спасателя, и его ведёт от того, как чётко он видит каждую искру, сверкающую в глазах Нагито. Нагито, – странного и непонятного – который в его руках будто бы становился открытой книгой с исписанными страстными признаниями страницами. И всё равно пытался создать иллюзию уверенности своими ухмылками, словно это не он дурел от тяжёлых вздохов Хаджиме и его широкой вздымающейся груди. Нагито был противоречив и всё так же непонятен – хотя Хаджиме не так давно думал, что сможет понять его. И всё ещё пытался. Потому что узнать его тайны, понять мотивы и перестать забивать себе голову бесчисленными вопросами о нём по ночам, хотелось безумно.       Сквозь шум собственного дыхания Хаджиме слышал его сиплый шёпот:       – Чего ты хочешь, Хаджиме? Я всё сделаю. Пожалуйста, скажи мне...       Все, что хочет?       На секунду Хаджиме остановился, замирая в напряжении, а затем резко схватил бледную ладонь Нагито и прижал к своему животу, прямо над поясом плавок. Так, чтобы тот, если бы захотел, смог бы запустить свои пальцы под резинку и свести его с ума окончательно.       – Поцелуй меня, скажи мне, как сильно ты этого хочешь, – сплошным потоком слов, рваным шёпотом по щеке.       Тебя-тебя-тебя – потонуло в жарких поцелуях.       От того, как вцепился в волосы Хаджиме – всей пятерней, оттягивая пряди пальцами, – Нагито тяжко замычал, закатывая глаза. Блаженство накрыло с головой; он стал задыхаться лишь от того, как Хаджиме смотрел.       Хаджиме в его глазах – олицетворение всего блаженства в мире. Даже если раздражает своими спорами (Нагито никогда не признает, что сердце заходится в башенном стуке, когда тот хмурится и – вот-вот – взрывается раздражением, пылкими жестами и упорством.) А однажды ночью, после очередного дня рядом с Хаджиме, он вдруг думает: «мы похожи». Эта мысль и сейчас кажется безумием, но в этом мгновении, где они едва-ли не падают на пол на негнущимихся ногах, горячо дыша друг другу в рот, ему от этой мысли хорошо. Потому что Хаджиме, на самом деле, очень хорош.       Хорош. Конечно, хорош.       Особенно когда валит его на пол, поджимая, хватая и целуя, шепча на ухо всякую дурь.       Ждёт, кажется, что Нагито ответит что-то, но тот ломается и рассыпается в его руках, давясь стонами, не способный сказать ни единого слова.       Нагито руками хватается за предплечья и грудь, – та горячо жмётся к его собственной, его так много. У Нагито перед глазами звёзды от напряжения, стоит зажмуриться и толкнуться в ладонь снова. Он не имеет ни малейшего понятия, как до сих пор держится, и откуда, чёрт возьми, столько терпения – хотя, может, это просто секунды до взрыва.       Вот оно – Хаджиме наваливается сверху, и – бум! – зрачки расширяются, танцуют в безумном ритме страсти.       – Давай, – шипит Хаджиме, но он даже не понимает, о чем его просят. Жар крепких бёдер топит Нагито в невнятном лепете.       И вот, Хаджиме толкается вперёд снова; по пояснице с загривка стекает капля пота, в спину вцепляются пальцы. Нагито выкручивает от удовольствия.       – Ну и куда... делась вся твоя уверенность? – вопрос, конечно, несерьёзный. Просто чтобы подразнить, ответить на всё хорошее. Не то, чтобы Хаджиме злопамятный, просто...       – Хаджиме. – Нагито всё же смог открыть онемевшие от поцелуев губы, тяжело дыша. Уголки губ всё ещё пытаются изображать подобие ухмылки, но стоит Хаджиме вжаться твёрдым пахом ему в живот, как все попытки с треском проваливаются.       – Продолжай, – сказанное абсолютно поломано, надтреснутым от вожделения голосом.       Внезапно, Хаджиме останавливается. У него в глазах пляшут черти – целое адище в горячем пламени. И он смеётся – надорвано и тихо, опуская голову вниз. Это всего одно мгновение, но его плечи подрагивают, и у Нагито в животе тоже определённо что-то дрожит от этого смеха. А когда Хаджиме поднимает на него глаза, это "что-то" вдруг падает в пятки, и он задыхается: Хаджиме горяч как... как что?       – Я всё думал... Что творится у тебя в голове? – будто бы в подтверждение своих слов он задумывается, – Почему ты... Такой резкий со мной. – И снова эта чёртова прямолинейность. А потом обжигающая, словно пощёчина, правда: – А ты просто... хотел меня.       Нагито даже не сразу понял, что случилось, – он просто ощутил жар, подавившись от его слов вздохом, а когда горячая ладонь легла на его шею, его точно водой окатило. Яркое и пылающее захлестнуло его с головой; колени дрогнули, голос пропал.       Хаджиме смотрел на него так, словно видел впервые. Изучающим, очевидно поражённым взглядом, всматриваясь в то, как легко Нагито рассыпается в его руках. Плавится тёплой глиной, течёт по ладони горячим воском свечи.       Хаджиме млеет. Он просто, блять, умирает, сил больше нет.       В какой-то момент он чувствует, как царапают затылок ногти; видит, как бешено пляшут зрачки в глазах Нагито. И только чужое-своё шумное дыхание – словно тот скатывается с горы – стоит в ушах. От пальцев на груди выкручивает в удовольствии, и Хаджиме даже не уверен, в чём причина. Может, в том, как иступленно цепляется за него худая ладонь, или, может быть, в том, как пылает пах Нагито в собственной руке, и подрагивает плечо в другой. Но он двигается тут же, рывками притираясь к бедру, и в глазах плывёт. Мажет губами по челюсти – не целует, лишь дышит в кожу жарко, – и тяжело, низко стонет. Стоны ломаются об резкое и горячее; в оргазм опрокидывает так неожиданно, что вздох застревает в горле.       Время растворяется, время течёт по груди каплей пота и в животе горячим мёдом.       Потом – смех в ушах. Хаджиме думает, что Нагито всё ещё восстанавливает дыхание, но нет – он задыхается, смеясь своим хриплым голосом, откинув голову на пол. Хаджиме думает: рехнулся. Впрочем, он тоже. Тоже сошёл с ума, потому что вместо очередной попытки понять Нагито набросился на него. Выжал, вылизал, не оставив ни одного места на лице и шее, где бы ни коснулся кожи жаркий вздох. Вот оно как получилось.       – И что дальше? – бессмысленный, очень банальный вопрос, но Хаджиме не собирается ломать голову дальше, гадая, что творится у Нагито в голове, и что он чувствует в действительности.       И вдруг Нагито поднимает бровь, отвечая многозначительным, сказанным сквозь какую-то непонятную Хаджиме, непривычно-мягкую улыбку:       – Дальше мы... Если ты, конечно, не против... Просыпаемся в одном домике весь следующий месяц.       А Хаджиме... В общем-то, не против.       Неожиданно, да и планы в этом случае составлять глупо и наивно, однако одно он всё равно отмечает в голове: Нагито, этого заносчивого и странного Нагито, всё равно хочется видеть в своём будущем. Даже если многие вещи (голова Нагито и всё, что в ней происходит) всё ещё непонятны. Хаджиме импульсивен и был таким всю сознательную жизнь, а это решение – наверняка одно из самых импульсивных и сомнительных. Однако когда он смотрит в эти взволнованные серые глаза, сомнений явно становится меньше. А тепла в груди – больше.       Да, пляжный сезон задался – это точно.